Просто ты умеешь ждать

В этом году зима пришла рано, вступив свои права ещё в ноябре. А с декабря ударили лютые морозы. Всё бы ничего, да только грянули они, когда снег ещё не успел укутать землю белым одеялом, лишая людей надежды на урожай озимых. Этой осенью Джону с Нэдом не удалось закупить угля, и топить дом было нечем, кроме хвороста собранного в парке. Поэтому они вынуждены были, закрыв все остальные комнаты, ютиться в маленькой спаленке, отапливаемой печкой буржуйкой, труба от которой выходила в окно. В топку шли также старые газеты и журналы, коих было немало в сундучке, стоявшем в летней кухне. По вечерам омеги усаживались поближе к печке: Нэд с маленьким Кристофером на коленях, стараясь придвинуть его поближе к теплу, а Джон - с шитьём в руках (в неверном свете керосиновой лампы он ушивал для племянника старые рубашки и штанишки Эдди). Обычно они укладывались спать, как только в печке догорали дрова, и помещение успевало немного прогреться. Омеги не оставляли на ночь в печке огня, ибо слишком велик был риск угореть, если ночью вдруг ухудшится тяга. Утром, когда комната снова остывала, было невероятно трудно заставить себя вылезти из тёплой постели. Обычно Джон затаскивал под одеяло одежду, чтобы она немного нагрелась перед тем, как он её наденет. Затем он вставал, растапливал буржуйку и ставил на неё чайник. Пока он умывался ледяной водой и приводил себя в порядок, чайник успевал закипеть, и Джон заваривал себе чай. Правда, это был не настоящий чай, а смесь из мелко нарезанных веточек малины, смородины и вишни. Они закрашивали кипяток, придавая ему аромат и приятный коричневатый цвет. Джон пил большими глотками обжигающий напиток и позволял себе съесть маленький кусочек хлеба. Затем он расталкивал брата и отправлялся на работу. Пешком, потому что общественный транспорт практически не ходил. Джон устроился на работу в госпиталь. Из-за отсутствия специального образования его взяли санитаром на минимальный оклад. Однако он не терял надежды выучиться хотя бы на медбрата, а пока усердно мыл полы и выносил утки за лежачими больными, которых хватало при любой власти. Приходилось помалкивать в тряпочку, демонстрируя лояльность к новым властям, ибо «все лица, распространяющие враждебные немцам слухи путем ведения ненавистнической или подстрекательской пропаганды, все лица, подстрекающие к неподчинению указам или постановлениям немецких властей» могли быть подвергнуты тяжким телесным наказаниям и даже повешены. Ну, это уж как кому повезёт. Джону нужно было выжить, чтобы снова увидеть своего сына, по которому он отчаянно тосковал. Радовало лишь то, что он успел получить от Пола письмо, в котором тот сообщал, что они благополучно прибыли на место и живописал, как маленький Эдди важно представился ещё незнакомому ему дедушке. Оккупанты стремились выжать из захваченных территорий для Германии как можно больше продовольствия, для чего по дворам периодически ходили солдаты, конфисковывая «млеко, курка, яйки», и сырьевых ресурсов, одним из которых была железная руда, пласты которой залегали за городом. Был введен строгий учёт местного населения, которое должно было являться для регистрации в полицию. Во время этой регистрации отбирали физически крепких бет и омег для работы в шахтах, куда их сгоняли под дулами автоматов. И захочешь отказаться, да не сможешь. Когда Уотсона забраковали, он впервые в жизни порадовался своему низкому росту и щуплому телосложению. Из-за постоянного недоедания и переживаний он сильно похудел и снова весил, как в школе. Во время первого неожиданного визита немецких солдат Джон и Нэд лишились всех кроликов. Наученные горьким опытом, они теперь прятали козу-кормилицу в подвале. Денег, чтобы купить продукты и дополнить ими скудный рацион положенных им пайков, катастрофически не хватало. Потому что всё, что высылал супругу Шерлок, превратилось в бесполезные фантики, ведь теперь в ходу были новые деньги. На днях Джон пришёл к выводу, что пришла пора расстаться с некоторыми вещами, чтобы обеспечить семье более-менее сносное пропитание. Было жалко до слёз продавать граммпластинки Шерлока, с которыми связано столько воспоминаний о прежней счастливой жизни. Однако Джон быстро придушил эти сентиментальные настроения, сказав себе, что их вещи достанутся какому-нибудь хорошему человеку, который получит возможность наслаждаться прекрасной музыкой, как наслаждались раньше они с мужем. Пластинки, подарившие радость Джону, продолжат существовать, только уже у другого хозяина. В один из немногих выходных Уотсон отправился на рынок с сумкой, полной граммофонных пластинок и фарфоровых статуэток. Он несколько часов простоял на морозе, пританцовывая у прилавка, на котором был разложен этот нехитрый скарб. Мало кто интересовался его товаром, а те, кто выказывал заинтересованность, предлагали смехотворно низкую цену, ибо в цене сейчас были тёплая одежда и еда, а не подобная ерунда. Джон отказал двоим покупателям, и теперь уже жалел об этом. Было бы хотя бы на что кусок хлеба купить. Пар валил изо рта и оседал инеем на шарфе, которым была укутана не только худющая шея, но и часть его лица, ноги и руки превратились в ледышки, но Джон не уходил. Ведь не тащить же всё это обратно домой. Когда он почти отчаялся, у прилавка вдруг нарисовался Джим Мориарти собственной персоной. Взглянул свысока на жалкое зрелище, которое представлял собой сейчас его друг детства: на ногах валенки, на голове видавшая виды шапка-ушанка, из-под которой выглядывали воспалённые от хронического недосыпа глаза и пряди волос русых волос, посеребрившихся после известия о гибели Шерлока. - Привет, Джон, почём красота-культура? - спросил Джим. - Привет. Сколько не жалко, - пряча глаза, ответил омега. Было ужасно стыдно, что лощёный Мориарти видит его в столь бедственном положении. - Беру всё, - Джим вытащил из кармана самую крупную купюру, бывшую в обращении, и небрежно кинул её на прилавок. - Мне подачек не надо, - вспыхнул Уотсон. - Дураком родился, дураком помрёшь, Джонни. Неужели до сих пор не понял одну простую истину: «Хочешь жить – умей вертеться»? – бета выглядел донельзя довольным собой. – Зря морду от меня воротишь. Я ведь мог бы по старой дружбе взять тебя под крыло и навсегда избавить от нужды, если ты согласишься переехать ко мне. - Я уже говорил тебе, что я замужем, - отчеканил Джон, выделяя каждое слово. Он прекрасно понимал, что кроется за столь щедрым предложением. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. За всё в этой жизни приходится платить. Только порой расплачиваться приходится не деньгами, а своим телом и своими принципами. - Вот только твой муж погиб, так что нет больше смысла блюсти ему верность, изображая из себя святошу, - Мориарти скорчил постную физиономию. - Он не погиб, а пропал без вести, - возразил Джон. Произнося эти слова, он и сам на секунду поверил, что Шерлок жив, а то страшное письмо пришло по ошибке. - В военное время это практически одно и тоже, - сказал, словно вылил ушат ледяной воды на голову, Джим. - А я предпочитаю верить, что он жив и когда-нибудь вернётся ко мне, - заупрямился Уотсон. - Блажен, кто верует, тепло ему на свете, - издевательски пропел Джим. – Ну да ничего, это поддаётся лечению. Реальность кусается. Вскоре ты передумаешь и сам приползёшь ко мне, умоляя трахнуть тебя, а я, возможно, буду не столь добр, как сегодня. Могу я забрать свои покупки? - Покупки – да, меня нет, - ответил Джон, укладывая пластинки в холщовую сумку. Мориарти ушёл, ухмыляясь. Он мог бы скрутить Джона в бараний рог прямо сейчас, но это было бы неинтересно. Забавнее было поиграть с ним, как кот с мышкой, и продлить удовольствие. Ведь потом, когда у Джона начнётся течка, и он сам придёт к нему, долгожданная победа будет намного слаще. Джим с детства играл в эти игры с Джоном, но теперь он доведёт игру до победного конца, и на сей раз всё будет по-взрослому. После ухода Джима, Джона ещё долго трясло от ярости. Однако был в этом и положительный момент – он больше не чувствовал пробирающего до костей холода. Короткий день уже близился к завершению, когда Уотсон покидал рынок. Он купил банку тушёнки и целую краюху хлеба, и у него оставалось ещё немного денег. Джон как раз размышлял над тем, что ещё стоит на них купить, круг макухи или немного пшеничной крупы, когда его остановил вопрос старого цыгана, бродившего у рыночных ворот: - Сынок, не подскажешь, как добраться до автовокзала? - Сначала идите направо, на перекрёстке поверните налево и идите прямо по улице, пока она не упрётся в подвесной мост… - Джон встретился взглядом с цыганом, и тут же попал под гипноз его громадных карих глаз. - Ох, сынок, вижу, горе у тебя. Кто-то близкий недавно умер и кто-то надолго потерян. - Потерян? – переспросил Джон, облизывая обветрившиеся губы. – Кто именно потерян? - Позолоти ручку, яхонтовый, - потребовал цыган, - может, ещё что смогу увидеть. Джон машинально снял с пальца обручальное кольцо и положил его в заскорузлую ладонь старика. - Жив он, жив, соколик твой ясноглазый. Но крылья ему подрезали. Нескоро сможет он взлететь, - затараторил вымогатель, который был прекрасным психологом. Стоило цыгану нащупать у человека слабинку, дальше он мог манипулировать им как угодно, выманивая деньги и драгоценности в обмен на сомнительную информацию и призрачные надежды. - Да не томи ты, говори яснее. Что с ним случилось? – сердце Джона затрепетало от невозможной, но такой желанной надежды. И пусть говорят, что надежда – глупое чувство, а ожидание – удел слабых, но если это помогает выжить, то Джон будет ждать и надеяться. - Позолоти ручку, - снова потребовал всё больше наглеющий цыган и скривился, увидев на своей ладони не золото, а смятые купюры. - Тёмная это история. Вижу лишь всполохи огня в темноте и твоего суженного. Не время вам ещё встретиться, мешают вам злые люди. Но ты жди, яхонтовый мой, - цыган, не разрывая зрительного контакта, стал пятиться от Джона. - Постой, так всё же, что именно с ним случилось? Но мошенник, подслушавший обрывки разговора Джона и Джима, уже улепётывал со всех ног, унося свою добычу. Джон не сразу смог сдвинуться с места. Только через несколько минут, когда морок рассеялся, он понял, какую глупость совершил, лишившись денег и обручального кольца. Зато в его сердце укрепилась надежда, что Шерлок жив. Иначе, почему тогда ему самому удалось выжить без своего истинного? Джим просчитался. Джон не пришёл к нему во время очередной течки. Предчувствуя её начало, перед Рождеством Уотсон поменялся сменами с напарником, чтобы иметь возможность отлежаться дома и перетерпеть охватывающий тело озноб и нестерпимое желание. На этот раз было ещё хуже, чем летом. Джон метался на кровати в полубеспамятстве. Его попеременно кидало то в жар, то в холод. Возможно, он и отправился бы на поиски альфы, но у истощённого организма не было сил даже на это. На случай, если он всё же сорвётся, Джон заранее купил на рынке несколько презервативов, которыми снабжали немецких солдат для предотвращения венерических заболеваний. В один из презервативов он затолкал скрученную ниткой губку, и пытался удовлетворить себя этим нехитрым приспособлением. Вот только передышки после таких эрзац-оргазмов были недолгими, и ему приходилось вновь и вновь таранить свой истекающий смазкой анус самодельным приспособлением. Однако рано или поздно всё заканчивается. Закончилась и течка, оставив после себя смертельную усталость и чувство гадливости. Теперь Джону было стыдно, что брат, спавший на соседней кровати, всё видел и слышал. Зато он был горд тем, что ему удалось пережить этот сложный период самостоятельно и не стать лёгкой добычей для какого-нибудь альфы или беты, и уж, тем более, Джима Мориарти. Рано обрадовался… После праздников Нэд, получавший как неработающий меньший паёк, отдал Кристофера в садик, а сам вернулся на хлебозавод. Только теперь он работал в цеху, где выпекали хлеб, ведь никаких пирожных и тортов сейчас не выпускали. Ему приходилось носить тяжёлые поддоны, дурея от запаха свежеиспеченного хлеба, зато он получал теперь больший паёк и имел возможность осторожно, когда никто не видит, стянуть немного муки или теста. Правда, потом приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы спрятать всё это, пересекая проходную, ибо, если бы его уличили в воровстве, ему бы не поздоровилось. Но пока нездоровилось лишь маленькому Крису. Измотанные работой Нэд и Джон не сразу обратили внимание на покашливание и учащённое дыхание ребёнка. Всполошились лишь тогда, когда у него начался жар. Случилось это тогда, когда ходивший по дворам в поисках заработка фотограф уговорил их сделать семейное фото. Нэд уселся на стул с витой спинкой у трюмо в гостиной и посадил на колени ребёнка. - Так, папочка, поцелуйте ребёнка, - скомандовал фотограф. Нэд прикоснулся губами к маленькому лобику и ощутил, что ребёнок горит. Фотограф сделал несколько снимков, бранясь по поводу рассеянного вида папочки и хныкающего мальца, после чего встревоженные Нэд и Джон одели Криса и отправились в детскую больницу. Послушав его лёгкие, врач вынес суровый вердикт: «крупозное воспаление лёгких, уже начался отёк лёгких и сильная тахикардия. Он не жилец». - Но вы же врач, сделайте что-нибудь, спасите его, - взмолился Нэд. - Я врач, а не волшебник, - покачал головой доктор, - увы, я ничем не смогу помочь без пенициллина, а его в нашей больнице нет. Могу только вколоть ему камфору, чтобы поддержать сердце. - Я достану пенициллин, держись, - пообещал Джон, обнял брата и побежал в госпиталь, в котором работал. Главврач лишь покачал головой, услышав просьбу Уотсона. - В нашей больнице на данный момент нет пенициллина, а если бы и был, я не смог бы вам его отдать, потому, что, в первую очередь, в нём нуждаются раненые, недавно перенесшие операции. А у нас сейчас большие проблемы со снабжением медикаментами. - Неужели во всём городе нет пенициллина? Может быть, есть в других больницах? – не сдавался Джон. - Я уже обзвонил их все, пытаясь одолжить необходимые препараты. Никто не хочет делиться, лишь главврач Железнодорожной больницы по секрету сообщил мне, что есть один фармацевт, который может достать всё что угодно, но это будет очень дорого стоить. Его зовут Джим Мориарти, аптека находится в Литейном переулке. - Спасибо, я знаю, где это, - упавшим голосом сказал Джон, прекрасно понимая, какую плату потребует с него бывший друг детства в обмен на лекарство. Вот так бывает, дружишь с кем-то годами и думаешь, что всё про него знаешь, а стоит увидеться после нескольких лет разлуки, и понимаешь, что имеешь дело с совсем другим человеком… Джон понуро вышел на улицу. Стоит ли жизнь невинного ребёнка того, чтобы поступиться ради этого своими принципами и изменить мужу? Будет ли это изменой, если совершается ради благого дела? Надо же, а ведь когда-то он был влюблён в Джима и был бы рад отдаться ему, но теперь от мысли об этом Джон не испытывал ничего, кроме омерзения. Он никак не мог отважиться пойти на поклон к Мориарти и предоставить себя в его распоряжение. Решил сначала попытать счастья в Железнодорожной больнице. Но там его тоже ждала неудача. Доктор Андерсон сказал, что пенициллин, купленный втридорога, у них только что закончился. И Джону не оставалось ничего иного, кроме как отправиться за лекарством к Мориарти. Неосознанно оттягивая этот неприятный момент, сначала он забежал в детскую больницу, которая была по дороге, чтобы узнать (ну чем чёрт не шутит?), нет ли у племянника улучшения. В коридоре он увидел плачущего Нэда, которому только что сообщили, что его ребёнок умер от сердечно-сосудистой и дыхательной недостаточности, приведшей к гипоксии головного мозга. Джон долго ещё винил себя за колебания и нерасторопность, приведшие к смерти ребёнка, до тех пор, пока, спустя несколько лет, не узнал, что одного пенициллина всё равно было бы недостаточно, чтобы его спасти. Через день после похорон фотограф принёс снимки, на которых был запечатлён маленький Кристофер в последние часы своей жизни. Убитый горем Нэд долго плакал над ними, а потом вставил их в семейный альбом.