Просто ты умеешь ждать

После смерти ребёнка Нэд пошёл вразнос. После слёз и истерик наступило неестественное веселье. Он хохотал по поводу и без, флиртуя со всеми вхожими в дом альфами и бетами, частенько задерживался после работы, а по возвращении от него пахло спиртным и дешёвым табаком. Увещевания были бесполезны, тем более что у Джона, понимавшего, насколько тяжело сейчас брату, язык не поворачивался предъявлять ему претензии. Он прекрасно слышал, как тот порой тихонько всхлипывает по ночам, а утром снова надевает маску весельчака, которому всё нипочём. Джон не знал, смог ли бы он сам пережить такое. Родители не должны хоронить детей. Это - один из непреложных законов бытия. Однако ближе к весне Джон всё же вынужден был вмешаться после того, как Нэд во время течки на несколько дней исчез из дома. Когда брат, наконец, вернулся довольный и слегка помятый с плиткой шоколада и пузырьком спирта в руках, Джон упрекнул его: - Я, конечно, всё понимаю, у тебя горе и не самая приятная жизнь, но ты зашёл слишком далеко. Война когда-нибудь закончится, а репутация шалавы останется с тобой навсегда. Даже если я ничего не расскажу Генри, обязательно найдётся доброжелатель, который постарается открыть ему глаза на твоё распутное поведение. - Ты надеешься дожить до этого времени? Ты думаешь, он вернётся? - спросил Нэд. - Я предпочитаю жить сегодняшним днём и не думать о том, как жить дальше, иначе можно просто свихнуться. - А о папе ты подумал? Его же наверняка удар хватит, когда он услышит о твоём лёгком поведении. - Вольно ж ему, живущему в довольстве и безопасности, судить тех, кто остался здесь… Скажи, ну какая ещё радость в жизни нам осталась, когда даже пожрать толком нечего? – в голосе Нэда прорезались истеричные нотки. - Как ты можешь завидовать ближнему своему?! – возмутился Джон и влепил брату звонкую пощёчину. Нэд схватил в охапку пальто и выбежал из дома. Обида на весь мир за то, что он оказался в такой ситуации, душила его. Первое время после смерти Криса он искал утешения в церкви, однако не нашёл его. Он читал молитвы перед иконами, но не чувствовал облегчения. Вместо этого в голове всё время вертелось лишь одно: Бог был несправедлив, если поступил так с ним и с его ребёнком. Они ведь не сделали ничего, за что их следовало бы покарать. А в чём были виноваты другие люди, массово гибнущие и страдающие на этой войне? Не может быть, чтобы все они были закоренелыми грешниками. Нэд отказывался верить в такого бога. А если бога нет, то, стало быть, всё позволено. И наплевать на то, что думают по этому поводу окружающие. Он будет искать забвения в другом месте. Нэд шмыгнул носом. Ох, зря он не додумался прихватить с собой бутылку со спиртом. Тот помог бы ему сейчас хоть немного успокоиться и совладать с рвущимися наружу слезами. Ну да ничего, Нэд знал, где можно раздобыть алкоголь. Он зашагал в направлении центра города, где квартировали немецкие офицеры. Всякий раз, когда он там появлялся, то замечал на себе презрительные взгляды горожан и прекрасно понимал, что за глаза его называют немецкой подстилкой. Ну и пусть. Он смертельно устал от такой жизни, в которой больше не было ни радости, ни смысла. Разве это жизнь? Нет, скорее, отчаянные попытки выжить. Нэд устал от постоянного холода, голода и хронического недотраха. А отдаваясь немецким офицерам, он получал не только сексуальное удовлетворение, но и возможность хоть изредка нормально поесть. Ведь им присылали из дома посылки, в которых была настоящая мясная тушёнка, сухая колбаса, сгущёнка и обалденно вкусный швейцарский шоколад. А ещё у них были шнапс и спирт, которые позволяли хотя бы на время забыться и перестать думать об окружавших его ужасах. Нэд и сегодня не выспался. С этим своим секс-марафоном он не спал уже четвёртые сутки кряду. После ссоры с братом он изрядно перебрал и согласился на групповуху. Собственно, его согласия никто не спрашивал, а ему в тот момент было всё равно, вот он и не стал протестовать, когда к оберлейтенанту присоединился его товарищ по комнате. Двойное проникновение оказалось довольно болезненным, но это было хорошо, потому что физическая боль отвлекала омегу от боли душевной. Однако человек – такое существо, которое быстро ко всему привыкает, и вскоре Нэд стонал уже не от боли, а от наслаждения, которое приносили ему сразу два скользящих внутри него члена. Кончив, оберлейтенант вышел из него и принялся подёргивать его член. Вскоре Нэд забился в оргазме, подстёгивая всё ещё двигавшегося внутри него лейтенанта. Вслед за оргазмом пришла невыносимая ясность мысли, и Нэд понял, что опаздывает на работу. Немного отдохнув, он наскоро обтёрся любезно предоставленным ему влажным полотенцем и поспешил на хлебозавод. В заднем проходе чувствовался дискомфорт, поэтому идти было тяжело. Да и от выпитого за день алкоголя Нэда слегка пошатывало. Но работу нельзя было потерять, потому что тогда он сразу лишится половины своего и без того скудного хлебного пайка. В памяти всплыли бисквитные торты, украшенные разноцветным масляным кремом, которые до войны выпекали в кондитерском цеху. Рот сразу наполнился слюной, и Нэд подумал, что отдал бы сейчас полжизни за кусочек такого торта. Сегодня у него была ночная смена, и усталость брала своё. Нэд засыпал на ходу. Вероятно, из-за этого он сдуру попытался удержать наполненный хлебом противень, который уронил другой пекарь. Он не мог допустить, чтобы драгоценный хлеб упал на грязный пол и испачкался. Тяжёлый металлический лист сильно ударил его по среднему пальцу. Боль немного отрезвила Нэда, и остаток смены он держался бодрячком. Придя домой, он напился сырой воды и свалился спать. Проснулся, когда уже стемнело. Ушибленный палец потемнел и распух. Хорошо ещё, что на нём не было кольца. Протирая глаза, Нэд вышел из спальни. Он опасался, что Джон снова начнёт костерить его, но брат молча перебирал вещи. Это были вещи маленького Криса. - Прости, что сорвался, я не должен был поднимать на тебя руку, - негромко сказал Джон. - Это значит, что ты не выгонишь меня из дома? – спросил Нэд. - Я никогда тебя не выгоню. Это ведь и твой дом, мы вместе в нём выросли, - Джон обнял брата. – Выпьешь молока? - Да. Если можно, тёплого. Они выжили в эту суровую зиму лишь благодаря козе Марте, которая худо-бедно, но давала им каждый день молоко. Козе тоже приходилось несладко в условиях тотального продуктового кризиса. К весне она отощала настолько, что рёбра торчали, и шерсть начала облезать. Когда омеги ненадолго выпускали её погулять во двор, коза подходила к забору и пыталась об него почесаться. - Что с твоим пальцем? – спросил Джон, подавая брату эмалированную кружку с подогретым молоком. - Ушиб вчера во время смены. Ничего страшного, скоро пройдёт, - отмахнулся Нэд, с наслаждением глотая немного горчившее козье молоко, но в данный момент для него не было ничего вкуснее этого молока. Однако боль, отёчность и чернота со временем не проходили, а только усиливались, заставляя Нэда всё чаще прикладываться к заветной бутылочке со спиртом. Через несколько дней, когда её содержимое закончилось, Нэд всё же решил обратиться к врачу. Пожилой травматолог неодобрительно посмотрел на распухший палец и направил пациента на рентген. Рассмотрев снимок, врач покачал головой: - У вас раздроблена кость. Должно быть, осколки настолько травмировали мягкие ткани, что началась гангрена. Палец нужно срочно ампутировать. Из кабинета Нэд вышел белым, как мел. В ответ на вопросительный взгляд Джона молча протянул ему направление в госпиталь, на котором был написан диагноз. Джон прочёл и молча стиснул зубы. Ситуация повторялась. Но только на этот раз на месте племянника, которому нужен был пенициллин, оказался брат. - Ты сильный, ты обязательно выдержишь. Это не такая уж сложная операция, да и средний палец не самый нужный, - постарался он приободрить брата. - А где гарантии, что гангрена не распространится на всю руку? – всхлипнул Нэд, который в тот момент готов был дать клятву всем существующим и несуществующим богам, что больше никогда не пойдёт к немцам, и вообще, будет вести себя достойно, ожидая с войны Генри так, как Джон продолжал ждать пропавшего без вести Шерлока. - С тобой всё будет в порядке. Я достану для тебя пенициллин, - пообещал Джон младшему брату и поспешил в сторону Литейного переулка. Главное – сделать дело и не думать о том, насколько мерзко будешь чувствовать себя после расплаты. Думать можно будет потом, когда Нэд выздоровеет. Джон не мог позволить себе потерять ещё одного близкого человека. Только не теперь, когда его и так угнетало чувство вины за смерть племянника. Он решительно толкнул дверь аптеки. Звон колокольчика, висевшего на двери, оповестил стоявшего у окошка фармацевта о том, что к нему явился новый посетитель. Когда одетый в белый халат Джим увидел, кем был этот посетитель, на лице его заиграла улыбка. Уотсон встал в конец очереди. Наслаждаясь чувствами, отражавшимися на лице друга детства, Мориарти неторопливо отпускал пилюли от кашля, пирамидон и рассуждал о пользе лечебных пиявок, баночка с которыми стояла рядом с ним на витрине. Хитрюга Джим всегда умел читать простодушного Джона, как открытую книгу. Вот и сейчас для него не было тайной, что тот предпочёл бы оказаться как можно дальше отсюда, но, тем не менее, преисполнен решимости сделать то, что должен, как человек, идущий к дантисту, чтобы удалить больной зуб. Видать, Уотсона что-то таки припёрло к стенке, раз он явился к нему. - Привет, Джон, давненько не виделись, - приветливо улыбаясь, кивнул Джим, когда Уотсон, наконец, оказался у окошка в стеклянной перегородке. - Привет, Джим. Мне срочно нужен пенициллин, - Джон не стал разводить антимонии и сразу перешёл к цели своего визита. – Три упаковки. - О, как! А я думал, что ты не по делу, а просто так пришёл проведать старого дружка. - Так у тебя есть пенициллин? – проигнорировав его игривый тон, спросил Джон. - У Джима Мориарти всё есть, - улыбка фармацевта вышла за пределы лица, - но это будет тебе дорого стоить. - Назови свою цену, - губы Джона сжались в тоненькую линию. - Ты прекрасно знаешь, что дело не в деньгах, а в тебе, - шепнул бета. - Хорошо, я буду в полном твоём распоряжении после того, как получу лекарство, - произнёс Джон. Время игр и недомолвок прошло. Он не должен был снова упустить время. - На год, - осклабился Джим. - На полгода, - начал торговаться Джон, до последнего надеявшийся, что расплата будет единовременной, - и я буду по-прежнему работать в госпитале. - В таком случае ты всё это время должен будешь во всём мне подчиняться и носить ошейник с моими инициалами. - Договорились, - Джон был согласен даже на этот позорный пережиток рабства, лишь бы только успеть спасти близкого человека. - Идём со мной в подсобку, я должен получить аванс, - Джеймс был само дружелюбие, но за этим прекрасным фасадом скрывалась тёмная сила. Он открыл дверку, приглашая Джона войти. В подсобке Джеймс прижал Джона к стене и впился в его губы властным собственническим поцелуем. Нужно было отвечать ему, изображая несуществующую страсть, чтобы он вдруг не передумал. Рука Джима накрыла пах Джона. Разумом Уотсон понимал, что его трогает сейчас совсем не тот, кто был ему необходим, как воздух, но проклятая омежья сущность взяла верх и тут же возбудилась. - Молодец, хороший мальчик, - проворковал Джим, отпуская раскрасневшегося Уотсона. – Вот твой пенициллин, - он достал из ящика три картонных коробки с ампулами. – Поскорей возвращайся, мне не терпится надеть на тебя ошейник и снять всё остальное. Джон взял коробки и стремглав кинулся в больницу, где должны были оперировать брата. *** Врачи заштатного госпиталя не понимали, что особенного в этом пациенте, ради которого прислали самолёт из столицы. Но приказы начальства не обсуждают. Наскоро дописав историю болезни и выдав распоряжения водителю и санитарам, лечащий врач почувствовал небывалое облегчение. Если теперь пациент помрёт, то в этом уже не будет его вины. Санитары осторожно погрузили мужчину со множественными переломами и ожогами на носилки и отвезли его на карете скорой помощи в лес, где находился небольшой, закамуфлированный под поляну, аэродром. Сдав его с рук на руки прилетевшему на самолёте военврачу, вернулись обратно, удивляясь, как этому пациенту удалось выжить. Рассказывали, что пожарные извлекли его из-под обломков через три дня после бомбардировки «почтового ящика». Личность найденного установить не удалось, потому что одежда на нём обгорела. Сначала решили, что это - труп, ведь на нём места живого не было. Однако пульс прощупывался, поэтому его доставили в госпиталь. Врачи извлекли из ран пациента осколки и заштопали, как смогли, наложили гипс на поломанные ноги и обработали ожоги вонючей, но весьма эффективной в таких случаях мазью. Кололи морфий и пенициллин, правда, без особой надежды на успех. Очень уж плох был этот раненый. Но безымянный оказался на удивление живучим сукиным сыном. Как только через пару дней пришёл в сознание, так сразу весь персонал на уши и поставил: то бумагу и ручку потребует, то зеркало, то, чтобы ему принесли телефон. Ну и гангрена он оказался. Спасу от него не было. Оказалось проще выполнить все его требования, чем выслушивать, как он рассказывает всю твою подноготную. Непонятно, кому он звонил, однако через пять минут после того звонка главврачу пришла телефонограмма из министерства здравоохранения, предписывающая через три часа доставить странного пациента на аэродром, куда за ним прибудет самолёт. Видать, важная шишка. Понятно теперь, почему этот крендель всех строил. Вероятно, потому и фамилию свою скрывает. Так и остался в документах пациентом с номером. Вкололи ему на дорожку двойную дозу морфина, чтоб не так стонал и выглядел довольным, и с радостью сплавили. Во время полёта Шерлок несколько раз проваливался в беспамятство. Но это было неплохо, потому что тогда он не чувствовал боли. Окончательно он пришёл в себя только в светлой просторной палате, услышав знакомый голос. - Ну что, каковы его шансы? – спросил Майкрофт. Шерлок открыл глаза и увидел, что на плечи брата поверх делового костюма был небрежно наброшен белый халат. Рядом с ним стояли, вытянувшись по стойке «смирно» два врача, пожилой бета и альфа среднего возраста. - Я ещё не видел никого, настолько сильно цепляющегося за жизнь, - ответил молодой. – Однако у него множество ран и переломов. Да и запущенные ожоги будет довольно тяжело вылечить. Скорее всего, он всю жизнь будет хромать, а на обожжённой коже останутся шрамы. - Шерлок, ты как? – обратился Майкрофт к сводному брату, заметив, что тот уже не спит. - Бывало и лучше, - буркнул тот. – Можно мне ещё морфия? Молодой врач сделал знак бете, и тот вколол Шерлоку обезболивающее. - Когда тебя не нашли после бомбёжки, то твоим родителям и мужу отправили сообщение о том, что ты пропал без вести. Поскольку ты находился в критическом состоянии, я пока не сообщал близким, что ты жив. Думал, ты сам захочешь им написать. Правда, сейчас нет связи с теми, кто находится на оккупированных территориях, но я мог бы отправить твоё письмо с одним из разведчиков, внедряемых в тот район, - на самом деле Майкрофту просто не хотелось заниматься подобной сентиментальной перепиской. А попробуй он позвонить родителям в Швейцарию, битый час придётся выслушивать их сопли-слёзы, теряя драгоценное время на эту ерунду. - Вот и хорошо. Я не собираюсь возвращаться к Джону таким, - огорошил его Шерлок. - Так что прошу тебя держать моё чудесное воскрешение из мёртвых в секрете. Предпочитаю по-прежнему числиться пропавшим. - Что, даже родителям не сообщать? – удивился Майкрофт. - Пока что нет. Они ведь не удержатся и сообщат папе Джона, а тот – ему. Дай мне слово, что никому не расскажешь, - попросил Шерлок. - Хорошо, - кивнул Майкрофт. – Надеюсь, ты переменишь своё мнение, когда тебе станет лучше.