Каштаны цветут дважды

В госпитале Белль успела повидать немало контуженых, и сейчас она узнала застывшую на лице Румпельштильцхена оглушенность, дезориентацию, только без присущей контуженым настороженности, вслушивания в умолкшие вокруг звуки. Она невольно даже огляделась, ожидая увидеть выбитое взрывной волной стекло, но в кабинете царил привычный порядок. — Румпель, — позвала она. Он сразу взглянул на нее. — Белль. Давно вернулась? Белль с нарастающей тревогой вглядывалась в него. Он держался так, словно у него было неотложное дело, от которого он отвлекается ради нее. Вежливый — через силу — интерес, невидящий взгляд, Румпель даже поднялся нехарактерно неуверенным движением, точно раздумывал, стоит ли. — Что с тобой? — тихо спросила она, когда он вплотную подошел к ней. Страх холодил кончики пальцев, сушил губы. Румпель не ответил, точно ее вопрос был бессмыслен. — Да что с тобой?! — вырвалось у нее. Ее испуг подействовал. В его глазах появилось узнавание, сбилось дыхание. Он потянулся к ней, порывисто, неуверенно, и столько боли и обреченности вдруг выплеснулось в это движение, что Белль замерла. Он так и не коснулся ее, остановился, отвернулся. — Мне нужно поработать, - вновь собранный спокойный голос. — Да нет же, я же вижу… ты… ты сам не свой. Он сглотнул, бросил на нее секундный взгляд. Сбросив оцепенение, Белль шагнула к нему, взяла его руку в обе свои, сжала. — Просто расскажи мне, — шепнула она. -Прошу. Одно мгновение ей казалось — расскажет. И на долю секунды от этого стало еще страшнее. Румпель вдруг едва заметно усмехнулся, с равнодушной мягкостью высвободил руку. — Нечего рассказывать, Белль, - отстраняя ее и движением, и тоном, ответил он. Пройдя за стол, он, не глядя на нее, вынул из нижнего ящика стола какие-то бумаги. — Тебе лучше уйти. Мне нужно сосредоточиться. Прикусив губу, борясь с подступающими к горлу глупыми и почти детскими слезами обиды, Белль покинула кабинет. *** Сверчок, не поправляя съехавших на кончик носа очков, не отрывая глаз от опустевшей чашки, простужено шмыгая носом, лепетал: - И вот я очнулся и вспомнил, кто я. Я бы никогда, никогда так не поступил, я себя знаю. Но тут я вдруг понял что стал… - губы и подбородок у него так и взялись мелкой дрожью, что у твоего младенца, - предателем, - подавился Сверчок последним словом и уставился на нее добрыми, ждущими утешения глазами. Бабушка отложила вязанье –«двадцать восемь петель и спустить две» - и выпрямилась. Сурово глянула на моментально съежившегося Сверчка. - Вот что я тебе скажу: всем нам тут несладко пришлось, да только далеко не все свою совесть вместе с чужими жизнями продавали. - Ре…Реджина это заслужила, - пробормотал Хоппер. - Ну, уж если Реджина заслуживала наказания за то, что натворила в Зачарованном лесу Злая Королева, то и Сверчок заслуживает всего, что причитается Арчибальду Хопперу, - отрезала она. - Это…это был ненастоящий я, - только и выдавил Хоппер, учащенно моргая мокрыми ресницами. Вздохнув, она поднялась. С сердитым сопением выхватила у него чашку, плеснула в посудину кипятка, бросила щепотку сушеных березовых листьев («Каши б тебе березовой») и чуть ли не силой всунула чашку Хопперу в руки. - Память ты потерял - да себя не утратил, - припечатала она. Хоппер поднял на нее покрасневшие, налитые слезами глаза. Рука у него ходила ходуном. Делая вид, что ничего не замечает, бабушка вернулась к своему креслу и, усевшись, вновь вздохнула. -И то правда, что чужие мы тут. Всех ломает, всем не по душе здесь, что героям, что злодеям, что, - она с суровым пониманием глянула на Сверчка, - всем остальным. Ну- ка, пей, пей, - прикрикнула она, и он послушно сделал глоток. Стуча когтями, подошел Понго и положил морду ей на колени - конечно же, запачкав слюной вязание. Отстранив пса, она вновь деловито застучала спицами. Тридцать и сбросить, тридцать две ... *** Опустившись в глубокое кресло, Валден окинул глазами сумрачный кабинет: плотные тяжелые шторы на единственном окне, преобладание темных тонов, густые тени по углам — все это напоминало старое голландское полотно. — Ну и что привело вас сюда? — поинтересовался Голд. В вопросе не было ни формального сухого радушия, ни оттенка напряженности, и Валден затаенно усмехнулся. — Пришел поделиться некоторыми соображениями, — Валден наклонился вперед. — Знаете, на обратном пути из Берлина у меня было много свободного времени, которое я и заполнил размышлениями о «Сторибруке». — И что надумали? — Видите ли, мысль о том, что вы встали на сторону подпольщиков, смехотворна. Но, если представить, что в сети есть кто-то, кто вам близок, кто вам дорог, — Валден выдержал паузу, следя за тем, выражение Голда становится бесстрастным, — то все предстает в несколько ином свете. — Резко сменив тон, Валден выговорил холодно, отчетливо: — Вы покрывали не «Сторибрук, вы покрывали своего сына. Тяжелая тишина, аккуратное движение, каким Голд поправил обшлаг, снабдили Валдена последним доказательством в пользу слов Озэр. — Любопытная версия, — приглушенно бросил наконец Голд. — Разумеется, — пожал плечами Валден, — это всего лишь версия, но, полагаю, вы понимаете, что она способна доставить вам немало неприятных минут. И поверьте, еще больше неприятных минут ждет Нила Кэссиди, поисками которого я лично займусь. Если, конечно, вы не предпочтете заключить со мной сделку. Согласитесь, Голд, это разумное предложение. Как вы справедливо замечали не раз: враждовать нам ни к чему. Во взгляде Голда на мгновение вспыхнула бесконтрольная ярость, одновременно с этим тот повел рукой, но резко оборвал жест. Померещившееся Валдену голубое свечение над столом угасло. — Рад, что вы со мной наконец согласились, — с холодной улыбкой протянул Голд. — Уточним детали, — с новым оттенком властности уронил он. — Мне нужен «Сторибрук» и венские бумаги. Вам — безопасность Нила Кэссиди. — Нила Кэссиди и Реджины Миллс, — спокойно вставил Голд. — «Сторибрук» вы получите, ну а венские бумаги пока останутся у меня. — Хорошо, — после секундного раздумья отозвался он, поднимаясь. — Подготовьте все бумаги. *** — И... это все правда? — полушепотом закончила Эмма. В глазах отца смешанное с тревогой облегчение. — Это все правда. Тысячи «но, значит...» зашумели вразнобой, не давая Эмме вымолвить и слова. — Но ты же немногим старше меня, — выпалила она, оборачиваясь к Мэри-Маргарет. — Мэри-Маргарет, как и все остальные, провела в этом мире не восемнадцать лет, как мы с тобой, а лишь два года, — торопливо пояснил Дэвид. Он хотел еще что-то добавить, но Мэри-Маргарет уже была возле Эммы. Охватила ее лицо ладонями, почти до боли сжала. Сбегали по щекам прозрачные капли, вздрагивали губы. В глазах - и несмелая просьба о прощении, и безудержное, сияющее, все сметающее, все покрывающее счастье. — Мам... — несмело, удивленно, будто на пробу пробормотала Эмма. Зажмурилась, когда ее обняли, — кажется, они вдвоем. На затылок легла ладонь Дэвида, и что-то подсказало ей, что второй рукой он обнял Мэри-Маргарет. Эмма хотела вырваться или хотя бы мягко отстраниться от родителей. Не хотела этого на скорую руку слаженного счастливого сказочного конца, где у нее есть папа и мама — Принц и Белоснежка, — и все они любят друг друга, и все будут жить долго и счастливо. А еще ей хотелось, чтобы эти объятия, ничего не исцеляющие и мало что меняющие, не размыкались еще хотя бы пару секунд. *** Прогулка, вечерняя прохлада, густая синева предзакатного неба помогли Белль успокоиться, справиться с обидой и совладать с растерянностью. Она еще раз поговорит с ним, попросит все ей рассказать. Белль вошла в кабинет, приблизилась к столу. Он что-то писал — методично, размеренно двигалась рука по бумаге. Он отложил один сероватый листок в сторону, тот лег на аккуратную тонкую стопку. Белль, ища, о чем заговорить, рассеянно сняла верхний лист. Взгляд остановился на четкой, каллиграфической подписи, машинально Белль глянула в начало текста. Мелкие строчки. Восемь, в два столбца. Она услышала, как он бросил писать, и ощутила на себе его взгляд. Белль впервые почувствовала, что боится взглянуть на него в ответ. — Румпель, это… это ведь... — слова перекрыли горло, Белль не смогла их вытолкнуть. — Да, — он, помолчав, с глухим стуком бросил ручку на стол. — Мне жаль, Белль. — Ты хочешь всех арестовать? Ты… ты же хотел их спасти! — Белль наконец смогла поднять на него глаза. Во взгляде Румпеля она прочла сожаление, и то же сожаление прозвучало в его словах: — Да, хотел. Обстоятельства изменились, я, — в его тоне пробилась неподдельная горечь, — ничего не могу с этим поделать. Она смотрела на него и все ждала, что он что-то объяснит. Пока не поняла, что он уже это сделал. И что этого ему достаточно. И он ждет, что и ей этого будет достаточно. — Ты же не можешь вот так просто их бросить, ты … - Белль нервно улыбнулась, отчасти, чтобы смягчить следующие слова, отчасти, чтобы отогнать нарастающее, подступаюшее к горлу тошнотворным комом смятение. - Румпель, они все попали в беду из-за тебя, ты не можешь… — Белль, пойми, я пытался. Белль широко раскрытыми глазами смотрела на него и ждала. Невесомый лист оттягивал ладони. Она почти чувствовала, как Румпель ищет слова, подбирает объяснения. Она хотела ему помочь, заговорила вновь, тревожно, горячо: — Румпель, ведь наверняка… наверняка что-то еще можно сделать! Его глаза встретились с ее глазами, он с болезненным напряжением всматривался в ее лицо. Белль боялась шевельнуться, словно могла его спугнуть. Но вот он отвел взгляд, чуть склонил голову. Белль завороженно смотрела, как Румпель вертит в пальцах ручку, красивую дорогую вещицу. Белль все так же настороженно ждала тяжелого вздоха, вспышки ярости или отчаяния, но в ответ прозвучал короткий сухой смешок, и когда он поднял на нее глаза, в них была лишь холодная ирония. — Можно, — он кивнул. — Всегда можно что-то сделать. Героически погибнуть, например. — Румпель усмехнулся, когда она вздрогнула, и, протянув руку, легко вынул листок из ее пальцев. — Это тоже гибель, — проговорила Белль, указывая на бумаги. Он вновь сухо рассмеялся, без горечи, с мрачным, но искренним весельем: — О, нет, нет, отнюдь. Это и есть моя жизнь, Белль, — он развел руками, почти глумливым жестом указывая на мрачный кабинет. — Ты поверила и пыталась заставить меня поверить, что она меня не устраивает, но ты ошиблась. — Нет, нет, — ей показалось, что она вскрикнула, но с губ слетел лишь полушепот. — Я же знаю, я видела в тебе и другое. — Что? Что ты видела, Белль? — с бесстрастной нетерпеливостью прервал он ее. Взглянул ей в глаза — она боялась и надеялась, что он не сможет этого сделать.— Белль, ты видишь свет в других, а если его нет, ты его создаешь . Но, — он беззвучно щелкнул пальцами, — это лишь отсвет твоего, иллюзия. Больше ничего. — Неправда, — губы едва размыкались. — Твой сын… — Я убил его мать. В короткой фразе не было ни боли, ни того затаенного, слишком привычного для того, чтобы стать невыносимым, отчаяния, которое она в нем так часто видела. Одни слова. Белль слушала их и после того, как они отзвучали, пыталась ответить. Через минуту это ей удалось: — Я связана с остальными. Меня тоже арестуешь? — Ты не проходишь в материалах по Сторибруку. — А если я сделаю признание? Он снисходительно улыбнулся ее бледному вызову. — Такой возможности у тебя не будет. Произнесли ли они эти последние фразы или ей почудилось, — она не знала. Все было призрачным и слишком реальным, все двоилось, распадалось. Словно угасли золотые пылинки, танцевавшие в кабинете в тот день, когда Белль очнулась. — Ты мне совсем как в сказке о… Румпе… Румпельш…предлагаешь догадаться, как тебя зовут? Если не назову твое имя с трех попыток, то останусь твоей пленницей навсегда. А если назову… Что произошло с тем колдуном, когда его имя угадали? — — Ничего хорошего. — Для кого? Для того, кто угадал, или для него? — Для обоих. Белль снова слышала беззаботный вопрос и правдивый, слишком правдивый ответ. Все сбылось. В сказках - ведь в сказках все всегда сбывается. В молчании цедились секунды. Белль ждала. Что-то должно было произойти, вырвать ее из этого странного, страшного, залившего все не то беспощадным светом, не то лживой тьмой, сна. Румпельштильцхен смотрел на нее со спокойной собранностью, с той смелостью, которая рождается, когда спасать уже нечего. Он заговорил, и снисходительное сожаление его тона ударило Белль наотмашь, так, что она едва разобрала его слова: — Я предупреждал тебя, — да, в этой самой комнате, и она помнит каждое слово, — что ты не сможешь задать свои правила. Что же, — он легко пожал плечами, — ты попыталась. Правила как в игре. Глупой игре, в которой на мгновение даже боль кажется ненастоящей. Даже прощание кажется уже закончившимся. С губ сорвался полусмех, полувсхлип. — Я любила тебя. — Напрасно. Успокаивающиеся, замедляющиеся удары сердца. Разливающееся ощущение пустоты, невесомости. Он смотрел на нее и не торопил уйти. Минутой раньше, минутой позже, фразой меньше, фразой больше — это не имело значения. Ничто не имело. В кабинете стояла тишина: ни напряжения, которое дает надежда, ни незаконченности, которое дает отчаяние. Ничего. Тишина. Белль кажется, что это правильно. Конец всегда такой: бесшумный, неумолимый, необратимый. Она вскинула голову: — Я знаю, что не ошиблась в тебе, но я знаю, что ошиблась в себе. И мои иллюзии, — глубокий вдох последнего признания, — они были не про тебя. Они были про нас. *** Он скупыми выверенными движениями вынул пробку из графина, ровно до половины заполнил стакан водой. Вернул пробку, поднес стакан к губам, сделал глоток. Время он выиграл. Для Бэя, Реджины, Белль времени достаточно. Он все еще может их спасти. Это будет несложно, все продумано заранее, методично, рационально подготовлено не слишком верившим в Третий Рейх Голдом. Документы, визы, переход границы, маршрут до Берна, швейцарский счет, иммиграция. Остальные… что же, остальные сыграют свою роль, займут внимание Валдена. Они не важны, никогда не были важны. Звон разлетающихся осколков, обезобразившее ровную белизну стены влажное пятно. «Самообман — не твоя стихия, дорогуша». Ни Бэй, ни Белль, ни Реджина не примут такого спасения. «Они не позволят тебе их спасти». *** Стягивая полы пальто, Белль шла по улицам, по длинным безразличным улицам призрачного города. Нужно было предупредить хоть кого-нибудь, а Белль не могла заставить себя идти быстрее. Но и не замедляла шага. Белль уже уходила, и каждый раз начинался отсчет. Секунды, минуты, часы — и до предела натягивалась рвущая ее обратно, к нему, нить. Нельзя было не вернуться, нельзя было вот так жить под оглушающий мертвый звук тикающих часов… Теперь время присмирело. Бель уходила, зная, что возвращения не будет — ей не к кому возвращаться. Никто ее не ждет, как он ее раньше — вопреки всему, вопреки самому себе, — ждал. Белль шла по улицам, по пустынным улицам зыбкого сновидения. Тянутся улицы, длится тускло-желтый, заклятый сон. Навсегда длится.