Хлам под рёбрами

Girls' Generation — You Think.

«Мой дорогой братец — это симбиоз непередаваемой харизмы и жестокой подлости». Последнего в Диппере Глифуле — хоть отбавляй. И это не пустые слова, ведь Пасифика прекрасно знает этого мерзавца. Откуда? Ответ прост: Диппер — её бывший парень. Сейчас, вспоминая слова Мэйбл, Нортвест хочется просто-напросто ударить саму себя по голове чем-нибудь тяжёлым. Она ведь знала, кто такой её «благоверный», она знала, что случается с теми глупышками (а Пасифика себя таковой не считала), которым выпала доля попрыгать вокруг этого притворщика. Пасифика знала. И всё равно упала в эту гнильную яму. За что боролась, как говорится, на то и напоролась. А это реально была жёсткая борьба. Сначала казалось, что — ха! — никто не станет конкурентом; Пасифике Нортвест-то? Нортвест, как известно, синоним к слову «выигрыш», поэтому девушка без опаски выбрала путь «красиво и эффектно». С первого раза не прокатило. Диппер Глифул — это какой-то новый уровень, нечто непонятное и излучающее тёмную притягательность. И Пасифика летела-летела, словно бабочка на огонь. А огонь жжёт не сразу — по мере приближения. Глупая бабочка приблизилась к скелетам в шкафу слишком быстро. И мгновенно сгорела, став пепельнокрылой. Сейчас бабочка диву даётся, как огонь может быть таким двуличным: она, оказывается, такая плохая, что бросила бедного парня совсем одного, без поддержки в трудные времена (после смерти дорогого сердцу дядюшки), «растоптав и так помятое потерями и переживаниями сердце». Ох, уж эти газетчики доморощенные! Интересно, сколько же Глифул им заплатил за такие словечки? В этом весь Диппер: ни единого слова правды, только лишь медовая и тягучая, как карамель, ложь. И деньги. Мно-о-го красиво разрисованных зеленоватых купюр. Впрочем, Пасифика прибегает к таким же методам и ничуть не хуже Глифула знает, что они прекрасно срабатывают на всех неимущих этого города. Диппер же привык подкупать верхушку, но со сливок общества много информации не поимеешь. В этом Пасифика не оказывается в пролёте. Это у них игра такая: кто кому быстрее кости перемоет во всех интервью и СМИ; Пасифика, до сей поры, ведёт с небольшим разрывом. У юной Нортвест прекрасно подвешен язычок, она училась риторике и публичным литрам слёз денно и нощно. Однако, Пасифика знает, что весь эффект — во влажных глазах. Каждый сейчас — на её стороне. А Глифул… его не так уж и жалко. Он сам жалок. Блондинка проверяет недавние твитты. И думает, что, наверное, либо у неё тихо шифером шурша кое-что поехало, либо её бывшему не хватило пощёчин при прощании. «Наверное, каждому знакомо: доверяешь человеку, а он плюёт в душу». «Никогда не знаешь, с какой стороны ждать ножа в спину». «У меня было всё. В ней — всё. А теперь пытаюсь создать новый мир из пыли, которую она за собой не протёрла». Рука, прилипшая к лицу, себя долго ждать не заставляет. Пасифика крутится на стуле, резко вскакивает и дёргает идеально выщипанными бровями. Да уж, тут этот мерзавец её припёр к стенке. Как теперь-то быть? Что бы нового придумать? И чем изощрённее, тем лучше. Но вдруг — звонок; пронзительный телефонный звонок, откликающийся гармоничным многоголосьем. Пасифика не удивлена. Она уже в курсе, кто ей звонит, поэтому изящным движением руки проводит наманикюренным пальчиком по сенсору и ставит на громкую связь. Наследница Норвестов более чем уверена, что Глифул сделал абсолютно так же. — Пас… Пас? Пасифика садится обратно в кресло у компьютера, поднося правую руку ко рту. Стразы на ногтях, вам не жить. Быть вам сгрызанными, пока Диппер на телефоне. — Пас, я честно не хотел, чтобы так всё вышло… Я просто… Его голос звучит так приторно-обманчиво, что блондинка зажимает зубы до боли. Не поверит. Ни за что. — Я больше не ведусь на твои уловки, Глифул, — ну вот же, вроде как отрезала. Отстань, отстань. — Пас, пожалуйста. Девушка прикрывает глаза, устало вздыхая. Стразы заходятся в немом крике. Похоже, после этого звонка придётся сделать исходящий в салон. — Хочешь сказать, что очень волновался? Брось. Мне-то можешь не лгать. Но ведь ему действительно плевать на всех вокруг, даже на собственную сестру. И даже на неё, Пасифику, первую красавицу города, плевать, потому что он — не просто эгоистичная дрянь, а самый настоящий энергетический вампир. Сколько раз она падала лицом в грязь и поднималась; сама, без его помощи, вся запятнанная его пороками. А он? А он лишь возвышался над ней, бросая тень, мол: «Я разрешаю тебе ещё немного побыть в моём обществе». Равнодушно, холодно, наплевательски. И Пасифика почти сдалась. Но внутри всегда знала, что Глифул — это плохая идея. — Я тебе не верю, — девушка подгибает ноги к себе, обхватывая колени. Поза не очень-то удобная; но уже пополам. Настолько, что хоть об асфальт расшибайся. — Снова плакала? Сколько раз говорить, что тебе не идут слёзы. Зачем. Он. Позвонил? Пасифика выстроила высокие-высокие стены; но, похоже, Джеку бобовый стебль — не помеха. Диппер вскарабкается, Диппер везде её найдёт; и она не убежит. Потому что ноги сами не несут в обратном направлении. — Прекрати мне названивать, — это писк мыши, а не её голос. — Мы всё прояснили, зачем… — Зачем все эти посты в твиттере? Зачем звонки и сообщения? Зачем цветы? Не надоело спрашивать? — она чувствует его насмешку сквозь динамик. — Ты такая жалкая, Нортвест. Если ты думаешь, что уйдя от меня, сможешь выйти сухой из этого болота, то сильно заблуждаешься. Растоптать тебя — это не мой план. Какая же он змея; его тон меняется за долю секунды. Диппер существует за счёт чужих страданий, на его клыках ещё не обсохла кровь врагов, которые «зудят над ухом» или «мешаются под ногами». И вот оно, поражение; только лишь на словах, а Пасифика уже ему проиграла. Неудачница во всём, где замешан Диппер. Кто же теперь жалок, дурочка? — И каков же истинный? Опять рассказывать всем байки про Бреда и меня? — Оу, нет, — сочится змеиный яд. — Ты даже не представляешь, как я буду рад, когда ты приползёшь ко мне. Пасифика резко вскидывает голову, встаёт с кресла, берёт телефон и… — Не дождёшься! Гаджет стукается об стену и замолкает с глухим отзвуком. Ничего, купит новый. Благо, что это вовсе не проблематично. Проблема — это Глифул. Когда она найдёт в себе силы не поддаваться ему?

Всю ночь не спал, думая обо мне? Неужели так волновался? Вау. Впервые слышу. Маскируешься под хорошего парня, Делаешь вид, что плачешь из-за меня. Ты так сильно пытаешься через все свои соцсети Показать, как тебе больно.

Время от времени ты звонишь мне, Вспоминая все те моменты, когда мы были с тобой вместе. Я честно пыталась вспоминать только хорошее. Но ты проболтался, Как бы ни хотел, Холодно высказал всё.

Выискивать его подарки — дело нелёгкое; их немного, но каждый — тщательно продуманный и жутко дорогой. Даже для Пасифики. Диппер дарил их на каждый выдававшийся праздник, и Нортвест почти что с благоговением их принимала. Вспомнить — так рвать охота. Она реально перед ним так пресмыкалась? Всё-таки не получилось не разделить участь тех девчонок, которые вешались на глифуловскую тонкую шею. Переломать бы её. Но у Пасифики был чисто, говоря простым языком, научный интерес. Ведь никто до неё так близко к этой глыбе изо льда не подбирался; а он выбрал девушку сам! И сколько же радости было, сколько воплей и стёртых об паркет туфель, испорченного от слёз макияжа и… разорванных колготок, царапин и оров. Они ссорились настолько часто, насколько в Гравити Фоллс не появлялись аномалии. И, похоже, Глифул любил их намного больше Пасифики. А любил ли он её? Нет, определённо. Зачем ему это? Диппер соткан из пустозвонного тщеславия, жажды огромной силы и горького шоколада, за которым посылает своего дворецкого каждый раз, когда приходит в ярость; а ещё и Мэйбл. Бедная Мэйбл; её собственный брат привязывает её к себе с каждым годом всё крепче, словно прочным и колючим корабельным канатом. Мэйбл — единственное, что позволяет ему не выпускать своих дымчатых демонов наружу. Пасифика с этой миссией не справилась. Ей хотелось быть для него кем-то; хотелось что-либо значить. Прогадала наперёд, глупая-глупая «ещё одна из Нортвестов». Так, помнится, он её назвал. Сейчас она не желает ничего. Может, лишь разодрать в клочья все купленные им шмотки и порезать их на мелкие кусочки. Что, собственно, Пасифика и сделать собирается. В своё удовольствие, пока не зайдётся хриплым смехом, пока её родители не вытащат из комнаты, когда услышат эти недоприступы. С некоторых пор у неё всё сопровождается этой нелепой приставкой из четырёх букв: недопонимание, недожизнь, недоотношения, недоличности, которые окружают всюду. Она сама из этих самых «недо». Психичка недоделанная. Недодочь. Зато Нортвест, нафиг! Пасифика даже не запирается, чтобы покромсать все глифуловские презенты. Да плевать, что там так называемая родня подумает. «Он приличный мальчик, дорогая». Ага, коне-е-ечно. Поверила, так уж и повелась. Собственно, это уже пройденный этап жизни. Вот оно, грёбаное, в пайетках. Их отлепить — и в церковь можно смело шагать; дорогое, зараза. Сколько же Диппер за него отдал? А за это, розовое? Или за эти туфли от Джейкобса? В кучу, в огромную кучу, а потом — в мешки. Там — на свалку. — Стоп, — говорит девушка, когда сгребает очередную партию «добра» и отправляет в очередной чёрный пакет. — Есть идея получше! Она несётся на всех парах к двери, потом — по коридорам поместья (а полы кое-где настолько скользкие, что Пасифика теряет балетки, уже после спуска со второго этажа забив на то, что бежит без них). Кухня, кухня… Где все эти чёртовы каминные принадлежности? Где же? Девушка лихорадочно шарит по всем шкафчикам, пытаясь найти то, что ей так нужно. Она никогда сюда без особой надобности не заходила. Ведь для этого есть прислуга. Но сейчас ситуация критическая; требует. Нашла! Боже, нашла. Каминные спички и средство для розжига у неё в руках говорят сами за себя: к херам все эти подачки, которые Диппер звал «гостинцами». Прямо сейчас, на заднем дворе. …никогда ещё она не испытывала такого облегчения, когда вдыхала едкий дым от пепелища. Пусть отец кричит, пусть, а она будет тянуть носом пропитавшийся прошлым воздух и преспокойно улыбаться. Кажется, помогло. Пройденный этап.

Думаешь, ты правда крутой. (Но нет.) Думаешь, что ты такой особенный. (Нисколько.) Так считаешь лишь ты один. Парень, поверь, ты не круче меня.

Полагаешь, что ты крутой. (Ты — нет.) Думаешь, что такой особенный. (Нисколько.) Развею твои надежды. Парень, ты никогда не был круче меня.

Пасифика смотрит на Мэйбл, которая, в свою очередь, внимательно рассматривает коктейль, заказанный пять минут назад. День, захудалая и всеми известная кафешка; но у Пасифики много времени, пачка купюр в белой кожаной дизайнерской сумочке и один нерешённый вопрос. — Ты можешь на него повлиять, я знаю, — Пасифика никогда не начинает разговоры издалека, говоря в лоб. Мэйбл усмехается, откидывая назад прядь блестящих тёмных волос. Наследница Нортвестов в который раз убеждается, что Мэйбл Глифул невероятно привлекательна с каре. Одна половина города бегает за Пасификой, вторая — за сестрой «великого и ужасного». — Если дело касается тебя, то тут у меня связаны руки, — брюнетка разводит руками, затем скрещивая их на груди. — Увы, но ничего не выйдет. Прос-ти. Последнее слово собеседница проговаривает нарочито медленно, с расстановкой, чувством и насмешкой. Да, ей наверное смешно от всего этого ребячества, ибо со стороны (Пасифика и сама осведомлена) вся ситуация кажется детсадовской. И эти косые взгляды посторонних в кафе… Благо, что Пасифика в очках, а её голова закутана в метры ткани; платок из Италии, между прочим, с яркими принтами. Мэйбл прятаться незачем. У Глифулов показушность — это на генетическом уровне. — Мэй, пожалуйста, — блондинка давит на старое, забытое. Как и ожидалось, эффект потрясающий. Только вот… не очень положительный. — Так, — грузно выдыхает сестра Диппера, — я в вашу жизнь не лезу. Вот и вы в мою не вмешивайтесь. То ты, то братец. Достали. Всё пережёвываете эту интрижку… Пасифика вскидывает брови, заинтересованно смотря на Мэйбл; а та понимает, что случайно проболталась. В школе, в начальных классах, когда дружба для них ещё имела какую-то ценность, Пасифика могла поверить Мэйбл всё, что ни пожелала бы её душа. Но опять-таки — стена. Диппер, чёрт его возьми, всё испортил. Всё! И это изменило даже окружение юной Нортвест. Потому что с Мэйбл Глифул она перестала общаться на раз-два. Диппер слишком крепко держится за вещи, которые не хочет отпускать. И именно по этой причине у Мэйбл нет никаких парней. Ни единого. Пасифика с неким сожалением смотрит на все-ещё-подругу: — Когда ты уже поймёшь, что он не изменится? Все твои старания не окупятся, Мэй. И он тебе житья не даст. — Прекрати говорить так, будто знаешь о нас всё, — брюнетка взрывается, начиная шипеть. — Маленькая мисс бедствие, теперь вот и увидим, как ты справишься без меня. Потому что в этот раз я не стану ничего предпринимать. В этот раз… Мэйбл встаёт, склонившись через запачканный остатками свежесваренного кофе стол над Пасификой. — В этот раз я просто развернусь и уйду. И он сделает всё, что пожелает сделать, и что давно хотел. И у тебя, — её голос становится тише, перерастая в нечто жуткое и скрипящее, — просто нет выхода. Когда она уходит, громко хлопая деревянной пошарпанной дверью с противно звенящим колокольчиком (видит небо, это ужасно!), Пасифика тупо пялится в стол, положив руки на колени. Юбка идёт дюнами из-за пары сброшенных за неделю килограмм. У неё много времени, куча купюр в дорогостоящей сумочке и вопрос, который уже не разрешится.

Вновь и вновь ты говоришь о нас. Всё внимание обращено к тебе, Ты использовал меня. Называешь меня стервой, сколько раз я уже слышала это. Я собиралась простить тебе всё, но ты опять перегнул палку.

Под медленно исчезающими облаками, Под дождём из слёз, пролитых мною в одиночестве, Я ощущаю шрамы, оставленные тобою. Тебе плевать на это, Ведь тебе всё равно, Скажи мне правду.

Когда-то давно Пасифика жила ярко-ярко, точно звёздочка на небесах; и было у этой звёздочки всё-всё. И однажды в её жизни появился любимый человек; но, правда, он вовсе не был похож на прекрасного принца с белым жеребцом. Хотя, конечно, белый лимузин в этой истории фигурировал, очень даже. И были у Пасифики очень-очень строгие родители, которые не позволяли ей гулять допоздна или ходить по магазинам без кого-либо, в одиночестве. Но Пасифика и так чувствовала себя одинокой. Однако, принц успокаивал её; дарил, порой, леденящие душу моменты, но отодвигал все заботы на будущее. И Пасифика любила его. Всем сердцем. Принц Диппер, впрочем, сноровки в отношениях с девушкой не проявлял и всё жил какими-то бредовыми идеями насчёт найденных им дневников, монстров (не под кроватью ли?) и внешним видом. Собственно, за внешним видом Пасифики следил он тщательно; бриллиант в его обширной коллекции. Оставалось только в формалин опустить — новый экспонат готов. Но принцесса Пасифика вовсе не горела желанием пылиться на полке мнимых трофеев своего избранника. Она устроила дебош. И принцу Дипперу это, ой как не понравилось. Совсем не понравилось. Но принц никогда не прибегал к насилию физическому — ему это, так скажем, удовлетворения не приносило ни капли. А вот моральное убиение ближних — это то, в чём он отлично преуспел. Долго и мучительно раскрывать свои тёмные стороны, затаскивать жертву в дальние уголки заржавевшей психеи… О, да. И Пасифика прошла все эти круги дипперовского ада, чтобы сейчас дышать свободно и глубоко. — Ненавижу, ненавижу… Один подарок от принца, к слову, девушка оставила себе. Необычная безделица — искусственное алое яблоко. С впившимися в его ненастоящую кожуру железными гвоздями. Раньше Пасифика не совсем понимала значение этого фрукта (во всех смыслах), поэтому он просто лежал на виду, на столе у серебрящегося ноутбука; почётное место. Сейчас яблоко лежит там же, но… изменилось не только его значение, а восприятие его Пасификой. Именно эту вещь она не рассматривает, как плевок в сердце. Это и есть сердце. Кажется, Глифул сам не понял, что подарил. А даже если и понял, то… закладывал в этот предмет совсем другой смысл. Пасифика же увидела собственный. Стальные гвозди — раны, оставленные им, яблоко — кровоточащий уже который месяц орган, израненный, тахиаритмичный. И никак ему нет покоя. Проклято, обшёптанно самым гадким образом. Любовь — это болезнь. И Пасифика это не из книжек узнала. Лучше бы из них, если честно. — А какое яблоко у Диппера? — тихий-тихий смех.

Думаешь, ты правда крутой. (Но нет.) Думаешь, что ты такой особенный. (Нисколько.) Так считаешь лишь ты один. Парень, поверь, ты не круче меня.

Полагаешь, ты крутой. (Ты — нет.) Думаешь, что такой особенный. (Нисколько.) Развею твои иллюзии. Мальчик, ты никогда не был круче меня.

Они встречаются не внезапно, — не где-нибудь на парковке у бутика, в торговом центре или даже случайно столкнувшись в дождь на улице — а вполне себе обстоятельно, на приёме у Глифула. Пасифика отнекивается, притворяется больной, говорит, что ей нужно залатать душевные раны, но родители совсем непреклонны, поэтому, скрепя всё, что можно скрепить, кроме сердца, девушка садится в машину и выходит из неё под щёлканье десятков фотокамер. И откуда же эти журналисты-то понабежали? Неужто опять накропают статейку про её «безвкусный» наряд; Диппер выше не возьмёт, уж она-то знает. Но, наученная горьким опытом, блондинка «держит марку» и лицо. Нортвесты, конечно, и в горе и в радости непробиваемы. А Пасифика размеренно шагает к массивным дубовым (о да, от Глифулов наслушаешься) дверям поместья; оно меньше, чем её, но роскошью и внешним видом ничуть не уступает. Как и праздник не уступает размахом. Лучшие блюда, лучшая живая музыка, лучшие напитки, лучший (тут не поспоришь) лакированный паркет и один насквозь трухлявый человек на огромной лестнице, ведущей на верхние этажи. Вот он. Бич и Пасифики, и Мэйбл, и всех горожан вместе взятых. Диппер, чёрт его дери, Глифул. Пасифика держится особняком, стоит в уголке, посасывая коктейльчики через трубочку. Слегка алкогольные, надо заметить. Один, второй, третий… И уже — полегче. Градусом, само собой, ничего не исправишь, но заглушить сможешь. На короткое время. И вот, звезда этого вечера, сияя фиолетовым свечением, направляется к чёрной дыре прямо по курсу. Дыра вовсе не собирается засасывать. Пока что. — Вы гляньте-ка, кто решился подступиться, — дать бы ему по самодовольной физиономии. — С чего такая честь, милая моя? Пасифика скалится, откидывая волосы назад, цепляя прядками вязаное болеро. — Уже давно я тебе не милая, придурок. Глифул порывом сокращает разделяющее их расстояние. Разница в росте минимальная, однако Пасифике кажется, будто он — водонапорная башня, а она — трава под ней. И какие только сравнения на полутрезвую голову не приходят. — Опасно, — вкрадчиво нашёптывает, касаясь кончиком носа нежной мочки уха, — вот с такими-то заявлениями подходить. Тебя родители не научили сто раз думать, прежде чем ляпать, м-м? Блондинка улыбается так широко, словно челюсть у неё стальная. Да пускай подавится, пижон. Она от этого лишь выигрывает, от его самонадеянности. — Мог бы и не приглашать. Знаешь, — Пасифика повторяет его интонации, выдыхая горячо в шею, — а ведь я не хотела приходить. Вот нисколечки не скучала даже. Ты просчитался, Глифул. — О, да, — тянет парень, чуть отодвигаясь, растягивая губы в чеширской улыбочке, — а с Мэйбл вы просто случайно в забегаловке пересеклись. Так, чаёк попили. В тишине. Пасифику пронимает до седьмого позвонка; он как узнал, а? И тут её взгляд, потерянно блуждающий среди гостей за спиной Диппера, ловит на себе тёмно-зелёный отчаянный взор. «Отойди от него, глупая». Да разве Пасифика послушает? Разве посмеет не наступить на те же грабли? Ведь так вовсе не интересно жить; страдать так не интересно. Прости, Мэйбл. Прости. И сестра-близнец просто пропадает между разносящими шампанское официантами. — Не твоего ума дело, — щурится блондинка, пытаясь ступить на шаг назад, заметив, как все пялятся на столь занимательную картину. Но ей не дают. Диппер вцепляется чуть повыше запястья бывшей девушки, больно надавливая на костяшку; хватка — хоть куда. А ей невыносимо больно; и не только по физическим параметрам. Пасифика упирается, как может, даже тихонечко скулит, но лицо — маска. Главное — дотерпеть до… Кстати, в какое место этот чокнутый её тащит? — Ну конечно же, — смеётся Нортвест заливисто. — Ванная. Прекрасно. Диппер кидает на неё тяжёлый взгляд, разворачиваясь, и она сразу же замирает в проёме двери. У неё не было времени как следует его рассмотреть. Алкоголь хорошо вдарил, поэтому на глазах была некая дымка. Сейчас же — ясность. Боже, как давно она его не видела вживую! А он всё такой же лощёный, холёный… Гладко выглаженная белая батистовая рубашка с тёмно-синими манжетами и воротником, обтягивающие брюки в тон, идеально зачёсанные назад волосы и неизменная серёжка в левом ухе. Видимо, пиджак он успел стянуть по дороге вместе с туфлями. Как? Пасифика не имеет ни малейшего понятия. — А сейчас мы поговорим, — жёстко начинает парень, надвигаясь на блондинку. Та в испуге пятится; она знает эти искорки в его глазах. Начинается. Дверь со скрипом захлопывается прямо позади Пасифики, и она коротко вскрикивает. Диппер усмехается. — Видимо, ты никак не привыкнешь к моим способностям. «Нет у тебя никаких способностей, тебе эта побрякушка, для которой ты уши проколол, помогает», — так и тянет выкрикнуть. Но девушка молчит, затаив дыхание. — Ничего, у нас будет время это исправить. — У нас? — решается на вопрос блондинка. — Ты ничего не путаешь? Кажется, с некоторых пор я ношу звание твоей бывшей. Глифул склоняет голову набок, цокая. Опасен. Всецело. — Да-а, тут ты, определённо, права. Однако, наверстать мы всегда успеем, верно? Пасифика пытается не подавиться воздухом. — Так, — она делает успокаивающий жест руками, опуская их вниз. — Я поставлю в этом точку раз и навсегда. Никаких «мы», «нас» и того подобного не будет, ясно? Я и ты расстались. Всё. Спектакль окончен, Глифул, все билеты продали, чёрт возьми! Да, там в зале я дала слабину. Но это первый и последний раз. Диппер смотрит на неё так, словно вот-вот сорвётся. Словно она — враг. Или кто похлеще. Мало ли, какие тараканы у него водятся в голове. Хотя… она знает. Вдруг, резко из крана, что над ванной начинает течь вода. Большой напор. Смеситель трясётся, гремит, а Пасифика обливается потом. Она его не на шутку разозлила; дура, вот же дура. Сама себе велела держать язык за зубами, но… — Похоже, разговор у нас не завяжется, как я того хочу, — Диппер еле сдерживается от крика. — Что ж, посмотрим, как ты будешь реагировать на более радикальные методы. Поцелуй застаёт Пасифику врасплох; ведь ей даже отскочить некуда, а надо бы. Но сейчас даже как-то и не особо хочется, пока Глифул сжимает волосы у неё на затылке, исследуя во рту всё, где достанет проворный язык. Отчего-то слишком приятно; и Пасифике впору заорать что есть мочи. Однако, она так не поступает, а просто отвечает на поцелуй, зарываясь тонкими пальчиками в мягкие тёмные волосы. Парень тянет её на себя, но, потеряв равновесие, поскальзывается и тянет девушку через бортик ванны прямо в одежде для приёма. Как глупо вышло. Они смотрят друг на друга с удивлением и смесью замешательства с недоверием. Но через полминуты Пасифика берёт инициативу в свои руки, подползая всё ближе и пытаясь снять с парня рубашку. В конечном итоге, им одно такое действо не повредит. Кто останется недоволен, верно? А ухмылка Диппера становится шире прежней, когда он стаскивает с неё взмокшее платье и закручивает кран. Пасифика бы тоже не отказалась от дюжины ухмылок, да вот проигрывать что-то не тянет.

Парень, если не уверен, уйди. Почему ты здесь И смотришь на меня вот так? Будь понятнее. Что? Что? Что? Где же вся твоя смелость? Как ты понял, я та самая стерва из сплетен. В конечном счёте, всё тебе вернётся бумерангом. Но внимательно слушай, что я решила. Я больше ни о чём не жалею, так что проваливай. Раньше я думала, что ты для меня всё. Но скажу так, чтобы ты понял. Я слишком хороша для тебя.

Принцессы, порой, бывают умнее принцев. И уж точно коварнее. Пасифике отец постоянно предрекал счастливое будущее, а мама пророчила карьеру модели. Всё верно, милые родители. Ваша дочь вас не подведёт никогда; ведь училась у лучших. Перед Пасификой на круглом столе из красного дерева горка красных наливных яблок в красной тарелке с белыми узорами по краям. Она берёт один плод, откусывает и медленно-медленно пережёвывает. — Всё-таки огрызком ты оказался, драгоценный Диппер. Пасифика пугающе-громко смеётся, а надкусанное яблоко выскальзывает из белой ручки на пол. Принцессы умнее принцев; и это факт. …юная наследница рода Нортвестов подкидывает в руке сверкающую голубым свечением увесистую серьгу. Игра не окончена. Она только началась.

Всё потому, что Ты думаешь, ты крутой. (Но нет.) Думаешь, что ты такой особенный. (Нисколько.) Так считаешь лишь ты один. Парень, поверь, ты не круче меня. Полагаешь, что ты крутой. (Ты — нет.) Думаешь, что такой особенный. (Нисколько.) Развею твои мечты. Парень, ты никогда не был круче меня.