Хлам под рёбрами

난 니가 싫어

Каблуки? Check[1]. Помада? Check. Вырез? Опустила, check. Кэнди вышагивает гордо, держит осанку; попа втянута, make-up[2] не слишком броский, подчёркивает кошачий стреляющий по новым целям взгляд; это club_version_Candy. Рядом — Лиззи Грант[3], подруга. Платье чёрное; МакКуин[4], как же. Макияж у Лиззи неестественный; ей идёт, ничего не скажешь. Вышагивает рядом, в такт, вровень. Они вдвоём неплохой такой дуэтик. Party girls. В списке? Check, конечно же! …Кэнди думает, что в клубе слишком шумно, слишком темно, и слишком мало девушек. Она трётся между Лиззи и парнями; а ещё слишком тесно. Чьи-то руки беззастенчиво пытаются потянуть кромку белого тянущегося платья наверх; Кэнди чувствует грубые шершавые подушечки между аккуратно простроченным швом и гладкой обнажённой кожей бедра. Жмётся поближе к Лиззи; та зачем-то подмигивает накрашенным густо-густо подводкой левым глазом. Why? — Ssib saekki[5], — шипит Чиу, оттаскивая подругу от другого любителя женских ног; приятеля того идиота. — Что ты там говоришь? Можешь по-английски, а? — Лиззи почти зевает. — Текилы! Что? Те-ки-лы! — Я не буду, — отрезает кореянка, как только видит, что Грант пытается докричаться до бармена. Enough[6] на сегодня, пожалуй. Кэнди понимает Лиззи. Хотя привыкла же, что Чиу выражается на нескольких языках одновременно. Экспрессия, что скажешь; парни с ума сходят от этого. Кэнди любит, когда все michi-go[7] с её акцента; будоражит. С детства привыкшая быть невидимкой теперь звездует и светит по клубам в LA[8]. Экзотику все любят; Азия цветёт, когда исполняется двадцать один. — Глянь туда, красотка, — прикрикивает Лиззи. И Кэнди оборачивается в сторону лёгкого кивка подруги. Зачем? Вот зачем? Было бы легче, чёрт возьми. Но… Она узнаёт его через несколько минут восхищённого наблюдения за руками, которые отточенно перебирают струны электронной гитары. Робби Ви идеальнее, чем Кэнди могла вспомнить; в детстве они совсем не пересекались. От силы — пару десятков раз в магазине. Ну, это ведь немного, yes? Кэнди сама тянет Лиззи сквозь кучки людей (а Грант выплёскивает половину желанной и жданной стопки текилы на пол, ругаясь на чём свет стоит). — Ну и чё ты делаешь?! А Кэнди делает, кажется, совсем неправильную вещь. Но она припёрлась в этот дымно-наркотический и пропахший сексом в наполированных кабинках туалетов клуб, чтобы не просто время убить, мать вашу. Адреналина хочется, жаждется, алчется; и вот он — на сцене. С собственной группой. Растрёпанный, потный и… девчонки текут прямо-таки. Чиу чувствует похожие позывы. Но она же не пила! Стоп. — Что было в той минералке?! — Кэнди готова встряхнуть знакомую как следует. Уверена — это были не только пузырьки. Лиззи пытается отлепить руки кореянки от запястий; взьелась, капец. — Подумаешь, подмешала немного. Чё не так-то? Тебе ж хорошо. Мне хорошо. Всем охренительно! — Ssibal[9], а не охренительно. Значит, какая-то синтетическая дрянь, подмешанная лучшей-уже-семь-лет подругой, парень из прошлого (возмужавший, сексуальный и с хрипотцой в голосе), она в обтягивающем платьишьке, куча народу и один шанс не переспать с кем-то сегодня, лишившись самого девичьего дорогого. Ибо хочется, очень. Очень! Кэнди решает прислушаться к басам. Кавер на Селену Гомез? А как спето-то! Кэнди не разменивается на ужимки с кем-то другим; ей нужен тот, кто на сцене. Манит, напрягает связки, облизывает губы. Чиу повторяет: танцует растлительно около оборудованных помостков, подпевает, что есть мочи, облизывает не только губы — пальцы идут в ход. У пацана справа челюсть прочесала пол. И когда она успела научиться движениям в стиле «трахни меня прямо сейчас»? Робби не смотрит, он увлечён игрой. Ха, сколько же лет прошло с переезда её? Восемь где-то? И вот же фортуна преподнесла презентик. Шла бы она. Он не смотрит. Не смотрит. Не опускает взгляда на неё. Окей, безумие на почве небольшого крышесноса и опьянения выходит на новый уровень. Видела бы мама — прикончила бы. Прости, мамуль, но вот прямо-таки позарез нужно. Кэнди заводит руки сверху, за спину. Волосы мешают, откидывает; нащупанная застёжка не поддаётся и раза с третьего. Ну и ладно, вырвем! Выскочила. Лямки соскальзывают по покатым плечам под платьем. Понесла-а-сь… Упс. — Вот это я понимаю. Развеяться пришли, — улюлюкает Грант. А Кэнди ждёт реакции. И она её незамедлительно получает. Робби, мягко говоря, находится где-то между прострацией и ахуем, рассматривая предмет нижнего белья (собственно, верхнюю часть), который ему кинула Чиу. Валентино смотрит вниз. Кэнди получает, что хотела. …играя третью композицию, он смотрит на ту, что в белом. А ещё её туфли — небесные.

***

— Ты рисковая, — усмехается парень, выходя из клуба. Машина уже ждёт, ребята давно собрали оборудование. — Раньше такого за собой не замечала, — строить скромняшку — надо иметь талант от Всевышнего. После того, что она отплясывала два часа назад, ей точно путь в райские кущи закрыт. — А ты… Робби откидывает резким движением головы чёлку со лба, покрытого потом, и цокает. — Кэнди, да? — на его вопрос девушка легонько кивает, сдвигая брови; что-то идёт не так. — Слушай, ну ты же понимаешь, что… ты вела себя, как одна из тех фанаток-сосок, которые хотят залезть мне в штаны? Твоя подруга тебя ждёт, не надо за мной идти. Извинения приняты. Его улыбка походит на искреннюю. Почти. — Мне, конечно, льстит, что такая красивая девушка уделила никчёмному музыканту капельку внимания, — в его голосе сарказм отплясывает румбу, — но я думаю, что дальнейшее продолжение этого перформанса не нужно никому. Ни тебе, ни мне, ни миру. Я тебе лифчик вернул? Окей. На этой ноте и разойдёмся. Кэнди просто стоит; стоит, переминаясь с ноги на ногу в своих высоченных туфлях, растерянно хлопая накладными ресницами и открывая накрашенный алым блеском рот, словно погибающая без воды рыбка. Переехав в другой город, девушка сменила школу, круг общения и имидж. С последним плодов было ого-го-го. Парни тянулись вереницей (или Чиу так казалось в силу предыдущих проигрышей в любви). На целых восемь лет она забыла о Гравити Фоллс; но вот она, карма! Чёртово прошлое стоит перед ней — примерно сто семьдесят пять ростом, в берцах, с пробитыми ушами, в странной одежде и кожанке, с ужасно привлекательным лицом и сражающей улыбкой — и самозабвенно чешет затылок правой рукой. А Кэнди… А что она? Вспоминает, каково это — быть отшитой. — Эй, а ты хоть узнал меня? — цепляется за последнюю ниточку Кэнди, перехватывая левой рукой клатч, который отливает на платье чешуйками под светом голубой неоновой вывески. Ну точно, рыба, как есть. Робби, уже почти запрыгнувший в машину под крики: «Чувак, хватит флиртовать!», оборачивается и с недоумением выкидывает: — Я с тобой не спал. Лиззи ускакала куда-то с неким Джонсоном, которого знает от силы часа полтора; в отель, это уже ясно. А почему-то гаденько на душе только у Кэнди. Машина отьезжает, скрипя резиной по асфальту — гонять любят все. Чиу прислоняется спиной к кирпичной стене здания и сползает по ней; никого нет, плевать, что светит трусами. Ха, только сигаретки для полного холста не хватает! Но кореянка не курит; легче набухаться в хламину, чем вдыхать подобную дрянь, которая сильно портит кожу. Принцип не сработал. Принцип — ещё то дерьмо. Кэнди встретила принцип в виде Валентино, который её и не помнил. Кэнди получила по макушке, поделом. Принципиальность — хреновая черта, пора бы запомнить. …неоновая вывеска над головой меркнет. Рыбка сдохла.

***

Кэнди проходится взглядом по заполненным молочной продукцией полкам: ванильное молоко, ванильное молоко… О, нашла! Неужели, в Куинсе, нашла то, без чего жить-то не может? Хм, а после переезда она плохо ориентировалась; три недели назад вообще терялась в магазинах и улицах. Сейчас (вроде бы) плывёт по течению, так сказать. Девушка тянется к заветной термостатной литровой бутылке и натыкается на что-то… это явно, блин, не бутылка. И даже не этикетка. Это чьи-то пальцы — длинные, с шершавыми дорожками кожи на костяшках. Чиу медленно поворачивает голову направо, откидывая мешающийся конский хвост за спину, всё ещё не снимая своей руки с чужой. Серьёзно, что ли?! — Jenjang[10]! — выругивается Кэнди, быстро нащупывая левой рукой тележку с продуктами и пытаясь ретироваться в рыбный отдел. Рука, обхватившая плечо, этого сделать не позволяет. Собственно, почему бы этой руке не схватиться обратно за молоко, а? — Кэнди? Эй, Кэнди! Кореянка поджимает губы, перекатывается с пяточки на носочек (в балетках на босу ногу вышла, фифа), сжимает ручку тележки покрепче и вполоборота становится к нежеланному собеседнику. — Ага, — такая, типа, претензия «окей, я уделю тебе крупицу своего драгоценного времени». Робби всё такой же: чёлка, стрижка, кожанка, та дурацкая улыбка. Только вот глаза другие. В тот раз взгляд был иным — не таким переполненным. Чем? Может, интересом? С чего бы это, собственно? — Ты… Вот же встреча. — Я тоже тебя не рада видеть, Валентино, — если по фамилии, возможно, уловит резкость в тоне и ушлёпает в нужном направлении. Хотя… — Дерзишь, — усмехается парень. — Я тебя ещё на входе заметил. Кэнди, кажется, давится воздухом. Чего?! — Ты за мной следил? — кореянка прищуривается, наклоняя голову набок. — Почему сразу следил-то? — ну, точно, улыбка — его козырь. — Просто мне тоже надо было… — Закупиться ванильным молоком? И ты думаешь, я поверю? Валентино выглядит донельзя потерянным; это даже веселит отчасти. Однако Чиу сохраняет невозмутимо-каменное лицо; она не ведётся на его обаяние, нет-нет-нет. Тот раз — это просто небольшое недоразумение. Ну, ладно, окей. Большое. Но… не стенаться же ей по этому поводу остаток жизни, верно? — Окей, давай по поводу. Он же есть? — Кэнди причмокивает губой, наблюдая за реакцией парня. Брюнет скрещивает руки на груди; закрылся, значит. Интересно. — В прошлый раз у нас вообще не завязалось… — Просто ты сразу развязал. Кэнди Чиу — чемпион по долбанутым фразам и высказываниям. И как после такого верить, что парни не на внешность-то клюют? — Да-а, и с чувством юмора у тебя всё в порядке. — Давай-ка ты перестанешь размениваться на комплименты… А в голове так и бьёт отбойным молотком: ещё, ещё, ещё! Пожалуйста, лишь бы не что-то глупое, лишь бы… Он протягивает жёлтый измятый листок для заметок. Девушка сначала не разбирает ни слова из написанного; потом понимает: это не слова. Это цифры. Острые, корявенькие, чиркнутые карандашом (с большим нажимом). Грифель даже кое-где мажется; поэтому Кэнди берёт бережливо и за краешек. Она уже поняла. Всё. И уже пропала. — Это мой сотовый. Мы завтра с парнями собирались идти в паб. Чиу недоверчиво глядит и уточняет: — Но есть какое-то «но»? Робби чуть посмеивается. — В общем, я билеты покупал. В Мет[11]. Но один человек отказался идти, понимаешь, и… — И ты меня приглашаешь? — удивлённо вскидывает не тронутые краской брови Кэнди. — Это… Чиу двигает тележку вбок, давая пожилой дамочке протиснуться к йогуртам. — Это неожиданно. Валентино будто бы специально часто-часто моргает; бесит! — Если пойдешь — позвони сегодня до двенадцати. — Будешь ждать? — Всенепременно, — улыбка — до ушей, хоть завязочки пришей. Никогда бы не подумала, что сын владельцев кладбища может так улыбаться. Может, это нечто вроде психологического приёма? Кэнди строит презрительную мину. — Я же не позвоню. — Проверим? — усмешка; Чиу хочется ему врезать. Нестерпимо. К кассам они плетутся вместе, и хоть Кэнди и настаивает, вытаскивая кошелёк, заплатить за неё успевает Валентино, с лёгкой руки отстёгивая кругленькую сумму кассиру. Девушка, пробивающая товар, одаривает Чиу завистливым взглядом; Робби всё продолжает лыбиться. Неужели эта дура думает, что он — её бойфренд? Да ну нафиг. …благо, что машина есть. До дома не проводит — лишь пакеты дотаскивает.

***

Никаких сожалений, впрочем, Кэнди не испытывает, когда натыкается взглядом на листочек с номером, выворачивая карманы серой ветровки, в которой обычно хаживает в магазин или ездит в гипермаркет. Лиззи давно нашла новую деньгокачалку; прибежит плакаться через месяц-другой. А за это время у Чиу есть моментная идея отношений с парнем, который при почти что первом нормальном общении (а не перекидыванием взглядами) её послал — не грубо, но всё-таки было ужасно пусто. Пустота — самый страшный страх. А ещё Кэнди пугает тишина. Они слышат, но не отвечают. Они видят, но делают вид, что не увидели. Кэнди не раз убеждала себя: они — лучшие друзья. Неужто? Детские обиды, которые держишь в себе долго-долго, выплывают наружу истериками, скандалами, переложенными на другие обстоятельства, недовольством. Мама и отец её, поначалу, не понимали. А девушке было плевать. Закрылась в комнате, сидишь себе, слушаешь музыку на полной, пишешь мысли в блестящие красные тетрадки и блокноты. Из Гравити Фоллс она уезжала без задних мыслей. Без друзей, которых на тот момент уже не было, как таковых. Мэйбл? Вычеркнута. Гренда? Звонила пару раз от своего Мариуса. Их нет; их имена не стёрлись, да. Но эти ячейки в жизни Чиу — ничто. Угрызения совести? Шутите? Всегда последняя в троице; всегда непризнанная. Даже когда Мэйбл попыталась свести её с Диппером, это было столь непродуманно, опрометчиво. Это… бесило? Это бесило; зубы сжимались до боли. Но Кэнди же хорошая подруга, она не выскажет недовольства на любезную помощь. Чиу хотела сама, своими силами; не получилось бы — и ладно, это лишь воздушная влюблённость, не более. Мэйбл влезла, Мэйбл не учла, что Кэнди была не готова. Кэнди не так поняла. Кэнди осталась в дурочках. Как и с Гейбом; тогда Чиу дала выход маленькому чёртику. Маленькая и глупенькая темноволосая азиатка. Она изменилась. Она больше не наступает на те же грабли и вилы; всё сама. Абсолютно всё. Кэнди мнёт жёлтую бумажку, жмёт на кнопку вызова и усмехается. Не жизнь, а каждодневный самообман.

***

Мет — это красиво, свежо, не выпендрёжничание; современная молодёжь, однако, окультуризовалась. И, конечно же, по операм ходит, и по театрам, и по выставкам в картинных галереях; а ещё поэзия. На имажинизме в последнее время сидят; странные люди. Кэнди думает, что пошёл бы сейчас этот имажинизм; авангард и модерн — родное. У Робби, кстати, в квартирке (на окраине Нью-Йорка) неплохие репродукции таких видных творцов, как Кандинский и Дали. Однако же, Робби прошит нитками насквозь; нитками, скрученными из духа самого понятия «искусство». И Кэнди не может не восхищаться; она и не поражена, но… Он невероятен! Потерянный гений в самой Чиу ищет дополнение в виде старого нового знакомого со смоляными (несомненно мягкими) волосами. Кэнди не дотрагивалась; не будет. Не стоит. Терять голову? Стоп-стоп-стоп, только этого в копилку «попаболей» не хватало. На-тер-пе-лась. Кэнди стреляет глазами влево, вправо, вперёд; Робби молчит, словно ждёт чего-то необычного от неё. Чего застыл, мыслитель? Только рукой разве что подбородок не подоткнул. А на подбородке том — россыпь мелких родинок; красиво, завораживает. Кэнди бы дотронулась. Нет-нет. К чёрту, к чёрту! Робби для неё — полотно; такое яркое, но с тёмные тенями, нарисованное словно скребком — гротескный во всех отношениях. Руки — в карманы, волосы — немытые дня три или больше; а эта ухмылка — ожидание, ожидание. Зачем ждать? Она ничего не предложит. Дура, а в квартиру-то зачем пошла? — Спасибо за вечер. Забыла тебе сказать, — это звучит намного глупее, чем если бы она промолчала. Верх языконедержания. — Мне тоже было приятно. Особенно, что ты согласилась. Неожиданно. Ведь я… хм, «развязал» сразу же, — чёрная ирония какая-то от него плывёт. И доходит до Чиу запахом сигарет с ментолом, которыми пропахла куртка Валентино, висящая у неё на плечах. Он же таки джентельмен; даме холодно — укрыл. — Вот, — стащить куртку очень тяжело; будто к спине приросла. Правая рука чуть трясётся. И ничего она не смущается! Было бы кого. Парень выдыхает и забирает свою вещь. Молча. Опять же. И то верно; а чего она ожидала? Признаний в… Троекратное стоп, тем более! Тупые мысли, упархивайте поскорее. — Я… — Останешься? — Робби кидает кожанку на чуть продавленное кресло в углу комнаты. А Кэнди так и мнётся посреди запаркетированного пристанища музыканта в любимых небесных, светло-голубых туфлях. Дань первой встрече, так сказать; а Робби их тоже заметил, поводил многозначительно бровями. Чиу следит за коротким полётом куртки. Ну и ладно; красиво же полетела. А углы здесь ведь слегка сбитые. Да-да, обои-то ободранные. Кошка? Была? — Кэнди… Кэнди! — щёлкает перед носом музыкант; по вертикали. Это даже привлекает лучше. — А? — переводит взгляд девушка, заглядывая в тёмные глаза. — Я… Эм, ну, знаешь, уже поздно и… — Да ладно тебе. Оставайся. Если, конечно, ты не рада такому предложению, я пойму. И провожу, — если бы она не была столь очарована им, то расслышала бы поддельное сожаление. Кэнди машет руками прямо перед его лицом: — Я рада-рада! Точнее, — хватается за допущенную ошибку кореянка, — рада бы остаться, а не… Ну, не рада не оставаться и обижать тебя… Точнее, ты же не обидишься, да? Ха-ха, как-то… Кран выкрутили. Поток пошёл. Ржаво-словесный; журчащий. Со смесителем проблемы. — Неловко? И тут-то всё и начинается: неловкость превращается в нечто очень и очень труднообъяснимое с прикосновением к волосам. Заправил за ухо, провёл дальше по шее вниз до ключицы. Остановился, выжидающе посмотрел. Ждёт. И она ждёт. Пока не открывает рот со съеденной на губах помадой. Он пьёт непотёкшую воду из неё; ржавчина, видимо, его устраивает. Никто не спрашивал её, хочет ли она того; хочет ли она вообще подобного; хочет ли она его. На самом деле — до мурашек, до нервных окончаний. И это — не враки; ей действительно нестерпимо нужно больше музыки для тела. Робби сыграет. А, может, и напишет: нотами или маслом? Не столь значительна такая пыльная мелочь. Небесные каблуки сползают с подъёмчиков невысокой девушки; подхваченная на руки тут же начинает задыхаться от нахлынувших волной цветных стёкол-эмоций. Калейдоскоп слишком яр и колоритен, чтобы передать все краски и фракталы. Сравнить прикосновения пальцев Валентино к её бёдрам не с чем. Она слишком путается сейчас в себе, чтобы описать восторги каждой клеточкой тела. Выше всяких похвал, конечно. И аккуратен, и нежен, и… О, боже! И писклявое «да, господи» отскакивает от потолка спальни серебристыми монетками, бликами по радужке глаза. Ударяет в мозг. Крутится-крутится… Орёл? Решка? Шло оно. Пока он входит (так натяжно, так приятно растягивая, так нетерпимо и ожидаемо), она цепляется за всё-всё — спина, задница, рёбра, плечи, шея, волосы. Это — её. Сейчас — полностью. Внутри неё не может не образовываться водоворота: Робби то замирает, то вторгается вдвое сильнее. Восхищение перекрывает боль от порвавшегося препятствия; не девственница, вы думали? Ан нет; и это в тысячу раз лучше. Потому что с ним. Потому что он до ужаса приятен; пульсирует внутри, делит на части, собирает её. Полотном оказалась сама Кэнди: Робби с шумом рисует языком замысловатые орнаменты на сосках. И это прекрасно; и это невозможно и одновременно происходяще. Он рисует везде. Даже когда вытаскивает член; заполненность пропадает. Но на смену приходит кисть; язык раскрашивает пока ещё блеклый бутон. Невероятно! Невероятно, правда? Потолок продолжает звучать. Мелодии в голове становятся каким-то набатированным маршем; Робби входит заново, до конца. Шлепок — двойной выдох и стон. Стон протяжный, мяукающий, держащий Валентино в напряжении. Он не собирается отдавать ей все краски. Кое-что оставляет и себе. Десять раз. Или одиннадцать? Кэнди сбилась. Слишком надрывисто и быстро; а перед глазами красными брызгами растеклось. И вот, ногтями скребёт до мяса его спину, прижимается ещё ближе, кричит, всхлипывает… Как это доводит его. Она зна-а-ает; и срывает голос. Сизый воздух сгущается; будто пар от тел исходит. Быстро. Быстрее. Ещё-ещё. Вошёл — пятнадцать. Боже! Финал репризы. И дрожь во всех мускулах. Кэнди почти плачет. Плевать на кровь и безрассудство. Сегодня ночью ей есть что показать ему; слишком велик соблазн поддаться росписи ещё раз. Может, реставрация? Валентино слегка посмеивается, утыкаясь холодным носом в её шею.

***

Кэнди не помнит, кто предложил; как и не помнит, когда. Просто месяц встречались; потом — она переехала к нему. Вот такие между ними искры. Мелкие, но меткие, как говорится. Она сказала ему: — Naneun dangsin-eul saranghabnida saeng-gag[12], — прижималась, ластилась, ласкала его. Робби прижимал ответно; Робби ласкал за ухом, словно кошку (теперь ей драть здесь обои?); Робби делал это зря. Делал всё вообще. Всё это — зачем?! Зря, ох, зря это он. Валентино улыбался, трепал по голове (опять же — кошачья аналогия), уходил на репетиции. А Кэнди сидела дома; готовила. Любит она это дело; кимчи[13] готовит неустанно. И что? Что?! Какая разница, собственно говоря, раз уже поймала с поличным. Раз уж не о чем говорить. Раз рыбка на этот раз не просто сдохла, а перед смертью ещё и задохнулась от нехватки кислорода. Зачем что-либо предпринимать, закатывать истерики или выть о несправедливости вселенной? Смысла нет. Выхода? Тоже. У Чиу в руках телефон; Робби, порой, впопыхах то ключи забудет, то гитару (!), то ещё какую мелочь. Окрас вещей разный; эта ситуация — та ещё хрень полная. А Кэнди так настроилась не попадать в эту хрень больше. Но, наверное, по ночам не стоило Господа-то звать, когда грешила с названным любимым: гадюшник в её жизни ещё больше начал процветать. Кому доверилась? Зачем? Какого хрена вообще, а? Окей, взглянем на ситуацию с его стороны… Нет. Не взглянем. Потому что и так всё ясно; обманщик. Liar. Liar. Liar! Ведь это — почти предрекалось; от этого Кэнди бежала. От этого и не хотела тогда, в магазине, потом — в валентиновской постели. Враньё. До последней буковки в изнеженных клишированных фразах. И Кэнди в этом театре — не главная актриса, а самый настоящий шут для веселухи. Весело, правда? Когда узнаёшь, что по средам-то он не на весь день репетировать уходит или по клубам выступать уезжает, а едет в старый-старый дом. Да только вот не родителей повидать. Венди, сука, Кордрой. Всё. Три слова объяснят больше, чем могли бы любые тезисы из тысячи фраз и афоризмов. Просто. Как дважды два. У Кэнди больше нет права на доверие; у неё украли это чувство. Один конкретный человек. Может ли она его винить за это? Вероятно, нет. Сердцу не прикажешь; так, кажется, говорят. Вот и ладненько. Слова о любви (так не к месту сказанные три месяца назад) превращаются в первую и последнюю фразу на тему: — Nan niga silh-eo[14]. Был ли смысл, Робби? Был ли? Каков он, твой собственный замысел? Влюбить, чтобы предать? Хотя, ты же ни в чём и не клялся. Молчать, чтобы ударить побольнее? Но хорошо же относился. Или ты просто хотел научить чему-либо? Указать на невероятную глупость и наивность? Валентино, ты не божий посланник. И не рассчитывай на объяснения и ответ на телефонные звонки. В неведении — худшее наказание. И хоть чернью и дерьмом растекаются все те завуалированные фразочки сейчас, оглядываясь назад, понимаешь, что лучше просто поступить тихо, погасив ярость внутри. Ярость — это лишнее. Ненависть — того стоит. Без заметок о прибывании. Уйти. Поплакать. Возненавидеть. Нахрен не нужен. Катись к чёрту на куличики, проще говоря. Телефон — упс! — с балкона случайно упал. Восьмой этаж? Ничего страшного, ты же музыкальный деятель. Не бедствуешь, как-никак. …Кэнди уходит в среду, собрав все вещи и вызвав такси до Куинса. Пускай поступает, как душе угодно. Вернётся — а не к кому, оказывается. Отпускает.

I hate you. I donʼt need you.