Хлам под рёбрами

Пасифике семнадцать; у неё есть строгие, жадные родители и нет личного выбора; а ещё огромный гардероб, который уже некуда пополнять. Но тут же: Пасифика — девочка послушная. Разве посмеет перечить взрослым? — Платье нежно-сиреневое… Да-да, нежнее нежного, — мать не бросает трубку даже тогда, когда дочь пытается вырвать руку из её крепкой хватки. Интересно, а дальше будет так же? Привыкнет? Пасифику никто не спросил; Пасифика начала превращаться в пыль в родительском гнезде. Ей уже семнадцать. И всё решено за неё.

***

Дипперу Глифулу шестнадцать. Он примерный мальчик; он слушается дядюшку: не обижает сестрёнку, не дебоширит, не пьёт, не курит, не уходит в загулы. Ему разрешено проводить время наедине с самим с собой около пяти часов в день. Скоро — меньше. Привыкнет? Диппера не спрашивали; Дипперу сказали причесаться, одеться в парадный костюм, сделать лицо попроще и спуститься к ужину. Ему недавно стукнуло шестнадцать. И никому не интересно, хочет ли он или же нет. Мнения младших не спрашивают.

***

— Пасифика, — застывает в книксене, оттопыривая мизинцы, пока держится за юбку платья. — Диппер, — склоняет голову почтительно; до тошноты правильно и изящно, прямо как учили. Рады, кажется, до внутреннего визга только старшие Нортвесты. Дядя Стэн давно считает деньги (и ему плевать).

***

Как только они идут на прогулку вдвоём, всё становится ясно, как обычный летний день: их продали. Обоюдно. Хотя они и не совсем понимают, зачем. Диппер младше неё; но держится достойно, горделиво; выправка великолепная. Он едва ли выше самой Пасифики, но когда девушка снимает каблуки, то разница-таки проявляется. И довольно значительная. Диппер говорит, разворачиваясь к ней (они как раз проходят мимо топиариев, что стоят у входа в сад, словно постовые): — Я бы попросил тебя не делать такое лицо. Мне это тоже не нравится. Пасифика лишь усмехается, рассматривая свои длинные нарощенные ногти (следовало бы их снять): — Давай притворяться. Я так понимаю, что ты в этом ас. И Глифул усмехается ответно шире неё. Она знает; знает про дневник. И пускай на одного человека больше в этом ведении.

***

А они оказались прекрасными притворщиками, надо полагать. Мэйбл даже могла и поверить; сомневалась, колебалась. Уже было обрадовалась… Но слишком уж хорошо знает брата. Лжец. Крупная рыба. Когда Диппер впервые целует Пасифику на камеру в висок, прижимая блондинку к себе слишком уж яро, Мэйбл возводит глаза за территорию испещрённых венками век. Молодцы, ничего не скажешь. Спелись, женишок и невеста-то.

***

Первая ложь — колечко. Такое красивое, блестящее, в форме тиары; не от Тиффани ли? Но какая, к чёрту, разница. Ведь журналисты слопают абсолютно всё. Пасифике восемнадцать; ей не нужно думать о свадьбе. Но сегодня она едет выбирать акссесуары к платью вместе с любимой мамулей. Отчего так грязно? Уже привыкла.

***

На самом деле, Диппер ничего не смыслит в женских туфлях. И вообще в женской одежде. Ни в чём женском он не смыслит в принципе! — Лабутены[1], сынок, — сквозь сигарный дым доносит до него дядя. — Все эти стервы любят дорогущие лабутены. Диппер пропускает язвительный комментарий насчёт представительниц слабого пола; нужна Мэйбл. Хоть в чём-то с сестрой они пересекаются.

***

Пасифика смотрит в незакрывающийся шкаф. — Тебе не кажется, что это уже слишком? Даже для меня. Глифул понимает, что перестарался. Возможно, восемьдесят пар — это действительно многовато.

***

Дипперу девятнадцать. Он смотрит в зеркало заднего вида, когда Пасифика пытается стянуть с себя платье, так осточертевшее во время очередного выхода в свет. Диппер рассматривает её выпирающие лопатки, чёткую линию, проходящую ровно до ягодиц, хрупкий излом чуть сгорбленной спины. Глифул отводит взгляд лишь тогда, когда его невеста оборачивается, откидывая копну блестящих платиновых волос за плечи. Первый раз он видит в ней не навязанное обязательство, а ту-самую-девушку.

***

Пасифике исполняется двадцать. На день рождения ей дарят виллу в Италии. Естественно с таким ма-а-аленьким намёком, что она может пригодиться для медового месяца. Точнее, намёк-то огромен. Они вместе с Диппером решают проигнорировать сей опус. Диппер дарит Картье; браслет из белого золота. Пасифика благодарна, целует прилюдно (ну как же ещё, боже) в уголок губ. Глифул почти смущается; но хватка на талии говорит о другом. Вечером, после всего этого цирка перед репортёрами, она скажет слова пламенной благодарности. Он примет их, но не как должное. Им обоим вдруг становится комфортно подле друг друга. Никто не против. Привыкают.

***

А Мэйбл уверена — Господь видит не просто многое. Всё. И, пускай, они и насильно, зато вместе. Люди сходятся и расходятся, как рассветные лучи и водная гладь, но одно остаётся неизменным — закономерность. А Пасифика и Диппер — выдающийся феномен в этой прожухлой среде роскошных браков по расчёту. Даже Купидон не смог бы лучше. Идеально.

***

Им обоим за двадцать. Со временем обои обдираются, поместья прогнивают до основания, а старая помада остаётся лежать на трюмо — на смену приходит новая. А вопрос остаётся открытым всю жизнь: почему же? Кто заставлял? Кто стегал кнутами, подбивая на этот шаг? А оба были бунтарями в душе, могли дать достойный отпор, поспорить, разойтись. Оттолкнуться друг от друга, обменявшись бесценным опытом. Так как? Отчего? Они смотрят глаза в глаза: солнце Сицилии играет бликами. Ангелы улыбаются, наверное; Богу удалось, думается. Пасифика не знает; просто он вдруг перестал быть просто-навязанным-мальчишкой. Диппер не сможет ответить, ведь она — первая и последняя. И вместе им комфортно, хоть и не всегда уютно, учитывая некоторые щёлкающие на каждом углу обстоятельства. Им комфортно; он — три сотни роз, она — часы с гравировкой на память. Роскошь. Богатство. Статус. Да, горделивые. Да, грешны. Лжецы до корней волос. Лжецы, держащиеся за руки с ещё большей теплотой. Ну и тогда каков результат? Кто же? Кто подстраивает все эти испытания? Не Бог, отнюдь нет. Он лишь внимательный зритель. Ответ: они сами. Почему ещё вместе? Почему цепляются за ниточки, торчащие из рук и ног? Почему им нет смысла даже скандалить, не то чтобы думать о разводе? …привыкли. И Всевышний им свидетель.