Хлам под рёбрами

Ladies' Code — My Flower.

Их познакомили, когда им исполнилось десять и одиннадцать. Для Пасифики граница возраста стирается прозрачным ластиком из стекла, на котором выскоблены все её грехи и страсти. Она не забывает о них, пускай ей не отпускают. Грехи — большая часть маленькой светловолосой девушки, хрупкой, как кукла из китайского фарфора. Во сне Пасифика часто видит безымянную деву в чёрной ризе. У неё глаза Мэйбл. Дева протягивает ей охапку роз; белых, но будто искупанных в крепком чае. У девы руки в блёстках и грязи, а ещё подушечки исколоты до фиолетовой крови. Пасифике кажется, что сон реален. Ведь глаза-то никуда не деваются. Они преследуют. По воскресеньям Пасифика любит рассказывать своей коротковолосой любви о сновидениях. Мэйбл Глифул одобряет и шепчет нежно на ухо: — А мне тоже снилась дева. Безгласая. — Это другая, — возмущённо оспаривает сей опус преемница Нортвестов. — Ты не видела её. — Но она была в белом. Да, они разные, возможно, — нехотя соглашается Мэйбл, отодвигаясь от блондинки на другой край кровати. А на краю плиссированной юбки Мэйбл торчит синяя ниточка, которую Пасифике очень хочется потянуть; но ей очень стыдно. Дева в углу наблюдает, кидая под ноги истерзанные розы. В фиолетовых каплях. И Пасифике хочется покаяться во всём сразу. Наследница Нортвестов не верит в Бога. Но блестящая пелена застилает глаза, и вот блондинка уже тащит ниточку из юбки. Дальше — хуже. И цветы рассыпаются иголочками и калейдоскопом под потолком (где висит дорогая люстра). И комната вся преображается: светлеет, белеет, слепит. А у Мэйбл и Пасифики один ответ: — Мы уже женщины, — дуэтом. И поцелуи не имеют такой ценности, чем просто бесцельное глядение в глазное дно своих несбывшихся мечтаний. И сплетения рук, и ног… И Пасифика видит в Мэйбл собственную Галатею. Ведь это она подсказала ей остричь волосы. А ещё у Мэйбл ладони пахнут волшебством и страданиями, заквашенные на кефире и несвежем хлебе. Пасифика любит подобное сочетание, хоть и не ела ни разу в жизни. Они предлагают друг другу полететь над оврагом из белых рек. Пасифика отказывается. Она не умеет. А дева в чёрном смотрит. И дева в белом заходится в немом крике, пытаясь достучаться. Но ни стука. Нет стука. От слова вообще. — И огради нас от скверны, Боже. — И по морю дай нам пройтись. — И подари мне букет роз из всех слёз, любовью моей странной выплаканных. — И не дай нам поцеловать друг друга. — И не введи нас в это заблуждение. — И даруй нам зреть в устах другой правду. — И забери нас в церковь на берегу моря между скал. — Ибо в иллюзиях и иллюстрациях их мы сильны, как никто другой. — Люби. Вдох-выдох. Штукатуркой из-под рёбер. Пасифика дотрагивается до кончика носа Мэйбл, придавливая ту к кровати с высоким пологом — королевский размах. — Я во сне видела деву. У тебя её глаза. — Не наоборот? — разочарование в дрожащем голосе. Самообвинение. Нет обоснований. И лепесток за лепестком сыпятся на них розы белые, заливая кипельные простыни пурпуром. … им было десять и одиннадцать. С тех пор много времени прошло. С тех пор опадали розы в стеклянной грязной вазе на красный стол день за днём, месяц за месяцем, год за годом. И шли две девы, за руки взявшись, на дно морское. Вместе. А потом коснулись друг друга губами. Надолго. Грех. А может…

Это был лишь удушающий их реальность сон?