Хлам под рёбрами

We all commit to love that makes you cry. We're all making love that kills you inside.

3. Всего одного пронзительного взгляда на обратной стороне улицы ей хватило, чтобы упасть в глубокую кроличью нору и покалечиться. Любовь, вопреки всем известным канонам, никогда не обжигала Мэйбл Глифул. Любовь не возносила её до небес, словно того, кто долго употребляет синтетические препараты; это псевдо-любовь, и она похожа на опиум — сначала ты думаешь, что это панацея от многих недугов, с удовольствием принимая назначенные дозы, но стоит тебе прекратить приём чудесного лекарства, тебе становится ещё хуже, чем было до этого. И тебе приходится принимать ещё и ещё, поддаваясь саморазрушению. Любовь — не огонь, любовь — это яд замедленного действия, маковый сок, сонный паралич. Пасифика всегда была великолепной, как роза с самыми огромными и опасными шипами. Пасифика это словно алмаз Куллинан — разделите её на девять частей и поймёте, что каждая из них по-своему прекрасна, с огранкой или без. Пасифика точно тест Роршаха — и, о да, Мэйбл его полностью провалила, заведомо зная, что он не отличается валидностью. Здесь нет правильных ответов, никогда не было. Ты просто проигрываешь, ты сдаёшься. — Какого чёрта я вообще люблю тебя? — спрашивает Глифул, глядя в глаза своей личной трагедии. — Ты уверена, что подобрала правильный глагол? — задаёт встречный вопрос Пасифика, поправляя на голове венок из плюща. — Тогда… восхищаюсь тобой? Люблю твою мордашку? — сдвигает брови на переносице Глифул, косясь на длинный кухонный нож в тонкой бледной руке своей девушки. — Зачем ты взяла его? Пасифика ухмыляется, а затем тяжело вздыхает — и вокруг неё словно становится значительно темнее, гуще, страшнее. Скользкие тени лезут из сбитых углов, дождавшись своего часа. Дорвавшись до желанной добычи. — Ты любишь драму, Мэйбл. И драма любит тебя. Вот и вся твоя хвалёная любовь, вот, в чём смысл твоей жизни, — вкрадчиво проговаривает Нортвест, приближаясь к Глифул, загоняя ту в угол — к голодным и озверевшим теням. — Ты можешь только говорить-говорить-говорить обо всём этом, но ты никогда — запомни, никогда — не полюбишь по-настоящему. Ты — грёбаный Нарцисс. У Мэйбл перехватывает дыхание — не фигурально, а буквально. Одна из теней хватает её за шею, сдавливает горло, заставляя беспомощно хрипеть, роняя слёзы, которые вот-вот превратятся в наплаканное море. Мэйбл вовсе не хочет умирать вот так — как в каком-то очередном сиквеле или приквеле «Проклятья». — Ты не имеешь права на любовь, не имеешь, не имеешь, не имеешь… — у Пасифики глаза горят праведным огнём, а рука занесена для удара. В самое сердце — в главную мишень. И Мэйбл знает, что её любимая не попадёт в «молоко» — в конце-концов фатум распорядился так, как следовало, верно? Любовь — это яд замедленного действия, маковый сок, сонный паралич. Мэйбл это заслужила, она осознаёт. «Ты идиотка, Пасифика». «Господи, да что в тебе все находят?» «Считаешь, ты самая умная здесь?» «Давай переспим?» «Давай влюбимся?» «Давай я разобью твоё сердце?» — Бей, куда следует, — стонет Мэйбл, растягивая губы в натужной улыбке. — В конечном счёте… мы обе врали друг другу. Пасифика стонет в ответ и делает надрез, а потом проворачивает нож. Красными нитками её связывает по рукам и ногам. — И кто в этот раз заточил его дважды, милая моя? — Мне не жаль, Пас. Мне совсем не жаль. …и, вынырнув из собственного кошмара, Мэйбл просыпается у себя в постели, сминая простыни в кулаках. Одна. Убитая. И в холодном поту. В конце концов, это просто ужасный сон. Может быть, Пасифика придёт завтра, может быть, ещё ничего не потеряно… 2. Любовь — это медвежий капкан. Ловушка для крупных крыс, по своей глупости приползших на запах разлагающейся еды. Любовь — это токсин, витающий в атмосфере, отравляющий вселенную и её муравьиных жителей, которые даже и не подозревают, что скоро их настигнет великая божья кара. Мэйбл спрашивает Пасифику: «Если ты меня не полюбишь, кто же сможет?», настойчиво давит на психику и подвывает: «Кто из нас первая сдастся — та трусиха. Ты ведёшься на каждое моё слово. Я вытрясу тебя, как коробку с хлопьями и сожру на завтрак». — Я сделана из гвоздей и стекла, Мэйбл Глифул. Долго придётся прожёвывать и глотать, — плюется кислотой Нортвест. — Посмотри на меня, а потом — на себя, и скажи мне: кому будет больней, если я сейчас уйду и не дам, чего ты просишь? Думаешь, что ты такая умная? Кто? Ты — и умная? — Тебе так сложно любить меня?! — вспыхивает Мэйбл синим пламенем, точно конфорка. — А ты вообще знаешь, что такое любовь? Вот я — не знаю. И знать не хочу. Тебе кажется, что все эти незначительные чувства, это покалывание в пальцах и дрожь в коленках, всё, чем мы занимаемся наедине, секс, поцелуи — похожи на рай. Но поверь мне, дорогая, ты ни на каких условиях туда не попадёшь, пусть даже тебе и положены льготы, как сердечному импотенту. Мэйбл терпеть не может собственные слабости, она запирает их каждое утро глубоко внутри, блокирует нервную систему и никогда не смеет трогать рубильник с надписью «слёзы». Но сейчас ей впору зарыдать кровавыми слезами от беспомощности и желания разорвать единственного дорогого человека — на всём белом свете одного — в клочья. Мэйбл Глифул приходит к определённому и логическому умозаключению: в её любви нет компромиссов, тут либо ты, либо — тебя. И покончить с немыслимым фарсом, тянущимся, как ярмарочная карамель, предстоит тоже ей. — Тогда пошла вон! И больше не возвращайся. Стерва! Пасифика лишь грузно вздыхает. И Мэйбл кажется, словно у неё из лёгких выкачали весь воздух, а голос тут же пропадает — вырываются только непонятные стоны. Светловолосая ведьма уходит, оставив Глифул ступать по песку и тянуть за собой дорожку из кровавых следов. Это вам не грёбаный «Дисней», и счастливых концовок тупой до простых человеческих эмоций Русалочке не полагается. 1. — Ты опасная девочка, Мэйбл, — говорила глупая мамочка. — Найди кого-то такого же себе в пару, и вы сожрёте друг друга. О, как вы будете любить друг друга, как будете любить… Мамочка была действительно глупой, и поэтому мамочка теперь живёт в мраморной урне размером с небольшую комнатку в стрёмном кукольном домике, хоть и была права на все сто пятьдесят — единственный раз в жизни, не иначе. Ведь Мэйбл взаправду опасная, Мэйбл затачивает нож дважды, чтобы потом не проверять, что пошло не так, когда приходится проворачивать его в ком-то. Мэйбл вышибает ногой двери в собственном доме, да так, с помпой, да так, чтобы трещины пошли по этим самым дверям — горничные носятся в испуге. «После того, как у хозяйки умер брат, у хозяйки поплыли мозги, запомните», — вдалбливает юная и дикая Глифул прислуге, не забывая проливать им всем в вырезы блуз и за шиворот бокалы с элитным шампанским. «После того, как ваша хозяйка встретила эту дуру, у неё сердце перестало работать в правильном режиме», — думает проливательница шампанского. «Просто раскололось надвое, ну и хрень же собачья эта ваша любовь», — думает-думает и никому не сообщает о том, что надумала. Мэйбл не верит в любовь — не может в неё верить. Не существует этой субстанции в полном неоновой дымки мире, в котором когда-то потерялся Диппер Глифул. Мэйбл так боится сделать лишний шаг в пропасть, лишний шаг к комнате брата, где рядом с Библией лежит опоясанный цепями проклятый дневник — на самом деле, Библия, наверное, была лишней, но с смерти Диппера никто не убирался в том крыле дома. Ядовитая пыль завелась в этих серых стенах. Пыль проросла в сердце и захламила его — скоро дышать станет нечем. Мэйбл не верит в любовь, потому что у неё никого не осталось — и любить больше некого. Пасифика Нортвест не считается. Ведь Пасифика… лишь Пасифика. Такая смешная, такая «с претензией», этакая балерина, танцующая на ножах (или с ножами). Мэйбл зовёт её: «Пасифика, Пасифика… Расскажи мне сказку, расскажи историю», напившись почти в слюни. — Знаешь, есть один миф… — Какой миф? Расскажи мне, — тянет Мэйбл, пытаясь не провалиться в сон. — О девушке, которая выразила презрение в отношении богини любви, но потом нашла себе спутницу — другую богиню. Богиню Луны. Богиня любви прокляла девушку, внушила ей любовь к медведю. Богиня Луны увидела, как её спутница — её любимая — совокупляется со зверем, и сердце богини загорелось ненавистью. Вот тебе история, — посмеивается Нортвест. — Вчера прочла этот миф. Интересная вещь. — А потом что? — тупо спрашивает Мэйбл, сверкая стеклянными глазами, думая о том, что хочет сфотографировать Пасифику. Желательно, голой. — А что-то должно быть? — выгибает бровь собеседница. — Я не помню концовку мифа. Возможно, её и нет. Но ты ведь и не просила. — Я хочу узнать, убили ли там кого-то? — прыскает Глифул в свои пять пальцев в кулаке. Пасифика лишь грустно улыбается и встаёт со стула — тот очень ранимо скрипит, когда девушка пинает его пяткой в ножку: — Ты пьяна. Я вызову тебе такси, хорошо? Мэйбл кутается в тишину её объятий и внезапно осознаёт, что позволила бы Нортвест сделать с собой что угодно — даже убить, а и потом трахнуть, чёрт с ним; или в обратном порядке (это более выгодно, она ощутит хоть что-то, кроме чёрного океана из ничего и засасывающей пустоты). Мэйбл знает наперёд — убьёт её не пыль в сердце, а самое непонятное, хаотическое, сбивающее с ног и вызывающее тайфуны за грудиной чувство к одной обычной богатейке, приходящей во снах в образе всемогущей богини.

We must kill this love, yeah, it's sad but true. Gotta kill this love, before it kills you too.