Хлам под рёбрами

Red Velvet — Psycho.

Это были крайне странные и необычные отношения — к такому выводу через несколько лет пришли сами их участники, сидя в затхлой и ужасной кафешке Ленивой Сьюзан, попивая пакетированный чай из кружек в горошек. До чего же романтично — аж охота принять чего-нибудь от сильной рвоты. Вся эта ситуация была слишком нормальной и уютной для них обоих — так не должно было быть, это не похоже на них совсем. Ведь Пасифику совершенно не устраивало то, как он одевается, его пристрастие к табаку и грубые мозоли на подушечках пальцев, полученные в результате нежелания пользоваться медиатором, как «трушный» гитарист. Да и не только. Робби тоже не устраивал её выбор в одежде, её приторно-сладкие духи и тупая привычка делать по сотне сэлфи для Инстаграма и Твиттера, распределяя их по отдельным папкам (нахрена только — один Сайфер поймёт). Иногда Нортвест умудрялась заставить и его посветить мордашкой в кадре передней камеры блестящего пыльно-розового смартфона. До Робби так и не дошло, почему его вообще должно это волновать — он же любил фоткаться, ещё как, особенно если со своими девчонками. Но не с Пасификой Нортвест. Они ведь не встречались. Вроде бы. Понимаете, случается такая штука в жизни каждого человека — ирония. А ещё ирония бывает злой. Так вот, злая ирония в данном случае состояла в том, что эти двое не встречались — вроде бы, — но отчего-то все кругом воспринимали их, как парочку воркующих голубков. Ну выложили они пару совместных фоток в соцсеть — так уж вот сразу и встречаются? Ну да, покидались друг в друга попкорном, когда пришли в кинотеатр на скучнейший фильм, забронировав места для поцелуев и взяв себе в спутники каких-то левых ребят — да какая, нафиг, ревность? Ну вмазал Валентино по роже одного из её ухажёров-однодневок — так это он от плохого настроения, у него в группе проблемы. Не облезет Нортвест, нового найдёт. Может и получше того, кого ему посчастливилось разукрасить. Желательно — самого лучшего. — Ты мне вот что скажи, — она сложила руки в замок и поморщила нос, — что нам делать со всем этим? — С чем — этим? — он вздёрнул брови. — Можешь поконкретнее? Это ты вытащила меня в эту забегаловку с самого утра. — А то ты не знаешь, — цыкнула девушка. — А то я не знаю, что тебе просто слабо озвучить причину. — Может уже закончишь издеваться? — Пасифика повысила голос. — Мне так-то тоже нелегко, не один ты тут такой страдающий, меня это тоже гнетёт. — Гнетёт её, — усмехнулся Валентино, хлопая по карманам куртки в поисках зажигалки. — Где ты таких слов понабралась? — Здесь нельзя курить, ты помнишь? — вставила девушка, видя, что любовь к сигаретам пересилила надобность в околосерьёзном разговоре. — Я много слов знаю, не тупая, спасибо большое. Робби тяжело вздохнул на фразе про курение, но зажигалку всё-таки выудил — красную, с серебристым черепом — и начал неосознанно, скорее по привычке мучить кремний. Почему всё не могло быть так же просто? Щёлк — и всё, горит. Но в данном случае даже если что-то и горело, то это было вовсе не аккуратное пламя газовой зажигалки, а лесной пожар, разгоравшийся с каждым годом их с Пасификой тесного общения всё сильнее. Робби не привык к открытому и неконтролируемому огню, он просто не знал, как его потушить. С зажигалкой было проще, с зажигалкой не было так боязно. — Я в курсе, что ты не тупая. Иначе я бы с тобой не… общался, — он начал издалека. Другой глагол на ум не приходил. Два дня назад он мог назвать то, что имело место быть между ними, какой-никакой дружбой. Но не теперь. — Ах, мы, по-твоему, «общаемся»? Это ты так называешь? Общение? — Пасифика начинала злиться, сжимая пальцы всё сильнее и сильнее. Так, что костяшки побелели. — Что ты хочешь услышать? — он посмотрел ей прямо в глаза. — Извинения? Благодарность? Признание? Скажи мне, что? Пасифика глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться, пытаясь прокрутить энный сценарий того, как она себе представляла это обсуждение пару часов назад. Её начала накрывать тревога — такая же плотная, как какой-нибудь смог от горящих торфяников. Чёрт бы побрал этого Валентино! — Всё это так странно, я… — она схватилась за голову, собираясь с мыслями, которые прыгали в голове, подобно пружинкам, с которыми часто игрались соседские дети, спуская их по любой попавшейся лестнице. — Твою мать. Просто… Твою мать, Робби, зачем мы это сделали? — Что — это? — его эти недоговорки уже начинали заводить и подбешивать. — Почему тебе так сложно произнести одно простое слово вслух? Помнится, позавчера я слышал от тебя слова погрязнее. «Ох, да, вот так, не останавливайся, я хочу, чтобы ты меня трахнул, я хочу тебя, я хочу…». — Замолчи! — вскрикнула Пасифика, громко стукая ладонью по столу, да так, что кружка с чаем подскочила и упала прямо с округлого края, угол которого был то ли сбит, то ли кем-то сгрызен. В кафе установилась тишина. За исключением двух, обсуждающих важные-преважные межличностные и слегка амурные проблемы, молодых людей в заведении в восемь часов утра завтракало ещё трое человек, чьи шесть — в сумме — глаз теперь были устремлены в сторону столика спорщиков. Ещё бы, какая сцена, да дай бог, чтобы после Странногеддона хоть что-то интересное в городе происходило. А тут, здравствуйте, парочка вроде-как-друзей-но-не-совсем решила выяснить, какого чёрта у них был секс. Оказывается, вот так бывает. Люди занимаются сексом. Имеют друг друга почём зря — и в мозг тоже, кстати. Трахаются. И друзья тоже трахаются — простая вещь, вроде бы, а как же вскрывает моральные гнойники на совести некоторых особ. И Робби просто понятия не имел, как залечить гнойники Пасифики Нортвест. Как и не имел понятия, что хуже — дать огню распространяться дальше и забить большой и толстый или провести совместный сеанс психотерапии с терапевтом Пасифики, к которому ей пришлось ходить после того, как служба социальной опеки взялась за её весёлое семейство. И ведь она до сих пор не перестала навещать мозгоправа, хрен знает что ему рассказывать. Хотя Робби был более чем уверен, что хотя бы треть рассказов посвящалась ему самому. Это тешило его крайне нестабильную самооценку. Наверное, стоило всё-таки попросить у Пасифики телефончик чудо-врача — мало ли, может, ему тоже хочется кому-то рассказать, как его доебали все эти смешанные сигналы со стороны девушки, которая приходилась ему не последним человеком. Да и не только про это — свои скелеты у всех имеются. Он перестал щёлкать зажигалкой и до боли сжал её в кулаке. — Дура, — вырвалось у него. «Все же смотрят», — хотел добавить парень. Но не добавил. Возможно, это было сказано, чтобы обидеть, а возможно и от обиды — или и то, и другое. Она ведь так и не смогла сказать: «Да, мы переспали». Почему, почему она не смогла сказать такую… Простую ли вещь? Робби абсолютно не выкупал всю серьёзность их положения. Точнее, не хотел. Ему было проще прийти домой, разъебать парочку струн на гитаре, заняться самокопанием и самоуничижением, а потом сесть за ноутбук и написать ей на «мыло» что-то из разряда «прости, что назвал тебя дурой, давай встретимся и попьём кофе». И когда Пасифика схватила свою дизайнерскую сумочку, попутно швыряя пару купюр, вытащенных из кармана светлой юбки, на середину столика — мол, подавись ты, мудак грёбаный, — и быстрым шагом направилась к двери с противно звенящим колокольчиком, Валентино-таки решил, что предложить кофе — самый оптимальный вариант в этой донельзя дерьмовой ситуации.

***

Пасифика была девушкой настроения и — с некоторых пор — невезения. Хотя, если так поразмышлять, невезение началось с того момента, когда Нортвестам пришлось… экономить. Пасифика ненавидела это слово — оно никогда не должно было стоять в одном предложении с её громогласной и вычурной фамилией, так её учили. Её вообще многому учили: ты — Нортвест, знай себе цену, знай цену других людей, знай цены на драгоценные металлы в банках и цены на новую коллекцию «Chanel». Об остальном позаботятся награбленные твоей семьёй ценности и твои родители. Ценности семьи Нортвест не смогли спасти их от почти полного банкротства — пришлось просить помощи у кое-каких близких и кое-каких дальних родственников. Но Пасифику, если честно, подобный расклад даже устраивал, так как у неё появилась полная свобода действий — благослови дядя-тётя с небес американские органы опеки. Пасифика была свободна от тупых правил своего отца, от тупых улыбок своей матери и от тупого брюзжания дворецкого, начищенные туфли которого, казалось, могли отразить лучи солнца и прожечь непомерно дорогую мебель в любом уголке поместья, где окна предусматривали панорамный вид. Единственная вещь — человек, — от которой девушка освободиться не могла была депрессивным парнем, что жил в доме за кладбищем, любил чернейший крепкий кофе с тремя кубиками сахара и играл гаражный эмокор, который ещё в десятых годах вышел из моды, с кучкой каких-то невероятно странных ребят, которые, дай бог, чтобы не были спидозниками. Хотя с теми, кто колется, у Робби был отдельный разговор — часто он заканчивался исключением из коллектива и сбитыми в кровь костяшками. Раньше Пасифика смотрела на жёсткие каштановые волосы смешного мальчишки, который таскался по всяким аномальным местам, в число которых входил и её — бывший — родной дом, и пыталась не улыбаться сладко-влюблённо, мечтая об альковной истории с любителем приключений из семьи Пайнс. Но то было пять лет назад, и было похоронено примерно там же, где жил Робби Ви. Ей пришлось закопать всё то, что она хранила в пыльной ажурной корзинке, всё то, что касалось Диппера (ручку, которую он обронил рядом с ней, осколки зеркала, с помощью которого помогал избавиться от кошмарного призрака дровосека, бабочку от костюма, которую она сама завязывала на его шее, и фотографии, фотографии, фотографии) — в прямом смысле этого слова. Так они и «подружились», с Робби-то. Он просто решил прогуляться между могил, а она решила вечером исполнить акт погребения сталкерского прошлого. И потом она зашла к нему на репетицию пару недель спустя, а позже он написал ей в Фейсбуке, мол, хочешь ещё раз прогуляться по кладбищу, я покажу тебе могилу своего дедушки? Пасифика окрестила их отношения примерно так: «Мы вроде бы почти встречаемся, но пока что ещё нет». Похожее название носил тот ужасный чёрно-белый фильм про восставших мертвецов, который ей однажды выпал шанс посмотреть с Диппером. А потом Диппер уехал — и не возвращался. Только писал. «Наверное, к лучшему», — подумала Нортвест, когда узнала, что Пайнс уехал учиться за рубеж. «К лучшему» вряд ли могло означать, что ей начнёт нравиться Робби Валентино. Пасифика решила списать свою симпатию на то, что выбирать ей было особо не из кого — любое проявление теплоты, даже от мрачного и крайне мнительного сына владельцев похоронного бюро, она ловила, как игривая кошка ловит солнечный зайчик. Девушка была уверена, что симпатия ни во что не перерастёт. И ещё была уверена, что Робби, по большому счёту, начхать на все её нервные клетки, которые она растрачивала на страдания, спонсором которых были песни Билли Джоэла и песни «Робби Ви и Надгробий». Хотя откуда ей знать? Не спрашивать же у объекта ночных вздохов в подушку и мастурбации в душе, что он думает о ней, как о предполагаемой… подружке? Это не по канонам. Потому что Пасифика в свои восемнадцать твёрдо знала лишь одно — ей по-фрейдистски «подфортило» и её воспитали эмоциональной мазохисткой. А ещё Пасифика боялась спросить про Венди Кордрой — эта тема была скрыта, как скрыты от глаз посетителей в самой глубине замшелые и полуразвалившиеся памятники на их с Робби излюбленном месте встреч. Кладбище стало некой условной точкой, лобным местом, где эти недоотношения то двигались вперёд, то сдавали назад, как «Ford» самого Валентино, в котором они иногда тусовались. На тусовку это, конечно, вряд ли походило — так, на посиделки с кофейком и круассанами. Хотя это всё равно было слишком уютно — абсолютно не похоже на них. Пасифика боялась спросить, а Робби просто с упоением рассказывал, какой темой на этот раз он вдохновился у Эдгара По — словно там можно было вдохновиться чем-то, кроме одной вполне понятной темы. Но Пасифика никогда его не перебивала — она не любила По. Ей и своей депрессии хватало, делить её с Робби ей не хотелось. Но если бы он попросил поделить, что угодно, она бы согласилась. Ну и как-то он попросил её о поцелуе. А Пасифика ляпнула только: — Целуй, — таращась на него своими светлыми глазами, понимая, что так-то дожёвывает круассан, а подобная ситуация не располагает к поцелую. Но Валентино припечатал свои губы к её губам, она открыла рот и позволила его языку вытворить такое… Может такого там вовсе и не было, но то, что она испытала, было не похоже на все поцелуи, которые она дарила кому-то. Впервые поцелуй был подарен ей. За бесплатно, просто так, без причины. Ведь Робби не предлагал ей встречаться, не предлагал ей никаких совместных планов на будущее, не — прости, Мендельсон — свадьбу, венчание и любовь до гроба (но про гроб бы ему понравилось). Всё, чем он располагал: могильные плиты, гитара в гараже, кофе и свежая выпечка. Большего она просить не хотела. Иногда он целовал её, а она говорила нечто вроде «целуй на здоровье, мне не жалко». Но жалко ей было. И не то чтобы Пасифика боялась сказать, что он ей очень нравится, нет. Ей было интересно. Ведь все кругом говорили, что они чудны́е, да и как вообще они сошлись, какие, мать их, общие интересы могли их связывать? Ли, приятель Робби, так и заявил однажды, когда в дождь, стоя на крыльце под навесом у Хижины Чудес, Пасифика приняла из рук последнего стаканчик обжигающего капучино: — Вы же вроде… в ссоре, не? Я, конечно, не хочу лезть не в своё дело, но вы, ребята, странные, — и одарил их взглядом из разряда тех, которыми обычно все одаривали городского сумасшедшего МакГакета. Робби рассмеялся. Пасифика пожала плечами и дёрнула уголком пухлых губ. Странные — наверное, ещё просто сказано. Они оба были больше, чем странными, в отличие от их отношений. Как впоследствии оказалось, они были настоящими психами.

***

Тэмберс раздражала их обоих: постоянно лезла на глаза, фыркала, вставляла «остроумные» ремарки по поводу и без, безжалостно хейтила Пасифику на анонимных форумах и писала целые треды о сопливом расставании с Робби. Последний с долей скепсиса относился к Твиттеру бывшей подружки, которая даже после того, как эффект от зелья Бога Любви спал, продолжала названивать и написывать, поджидать в самых неожиданных местах и в принципе заниматься слежкой. Возможно, будь Валентино всё ещё шестнадцать — он бы понял и посочувствовал; будь Пасифике тринадцать — она бы даже соизволила дать бедняжке совет о том, как быть ненавязчивым сталкером. Но прошло без малого пять лет. И этот цирк пора было прекращать. — У меня есть просьба… — протянул Робби, глядя почти стеклянными глазами на дверной звонок собственного дома. — А, что? — монотонно спросила Пасифика, пытаясь не выдать голосом хоть малейший намёк на то, что заинтересована. С этого-то всё и началось — завертелось. Точнее, потом она думала обо всей этой ситуации и решила, что, скорее всего, всё началось ещё с их первой прогулки по мрачным аллеям с вязами, а может и вообще с колыбели. Робби не попросил о чём-то конкретном, просто прийти в девять вечера на их постоянное место встречи — могилу его деда. На прямоугольном камне угольного цвета красовалось имя — Виктор Брэм Валентино. Как поэтично. Пасифика и сама могла бы сойти за ожившую картинку — за время дружбы с парнем с весьма нездоровым чувством юмора, обожавшего всё драматизировать и приукрашивать, она переняла ещё и кое-какие литературные и модные привычки. Она полюбила Мэри Шелли, сестёр Бронте, Энн Райс, Натаниэля Готорна и многих других, о которых ей рассказывал Валентино, а кроме того обзавелась парочкой красивых платьев в пол в романтическом стиле. Это могло бы стать самым шикарным свиданием — ну, по крайней мере, нечто похожим на него — в её жизни. Но Робби привёл с собой Тэмберс, с лица которой не сходила гнусная ухмылка, а пальцы не отлипали от клавиатуры телефона, и Пасифика со всей силы пнула лежащий перед ней крупный камень. Какого, сука, чёрта? — Ты надела платье, — настороженно сказал парень, осматривая Нортвест с ног до головы. — Не хочу тебя разочаровывать, но если ты настолько слепой, что за пару лет не смог подметить такую простую вещь, как моё постоянное ношение шикарных платьев, то могу посоветовать хорошего окулиста, — прошипела минутой ранее вдохновлённая готическими романами девушка. Видимо, драма в этой истории забежала раньше романтики. — Оно белое, — констатировал Валентино. — И испачкается. Пасифика опешила, издав звук вроде «эм», попытавшись проанализировать сказанное объектом её симпатии — забота ли или нечто иное? Но когда она услышала следующую фразу, то заключила, что даже забота — понятие растяжимое. В данном случае было важно не то, что её платье в принципе испачкается, а от чего оно испачкается. — Давай займёмся сексом? — эта фраза оглушила Пасифику с такой силой, что ей стало трудно дышать. Телефонная фанатка Тэмбри выронила телефон. Пасифика выронила сердце. — Ты ебанулся, Валентино? — покрутила у виска наманикюренным пальцем Нортвест. — По голове гитарой огрели? Ты таблетки своих родителей на ночь принял? Робби достаточно было улыбнуться своей кривой улыбкой, чтобы Пасифика вновь получила доступ к кислороду, который для всех участников данной карикатуры, между прочим, был бесплатным. — Нет, я на полном серьёзе, — Валентино подошёл к ней и взял за плечи. — Можно тебя поцеловать? — Целуй, — машинально ответила Пасифика и вцепилась правой рукой в его худое предплечье. И они свалились на землю, катаясь по ней, сплетаясь языками, ногами, руками — это было похоже на яростную драку. Они даже не заметили, как Тэмбри с криком «сумасшедшие придурки» ринулась за ограду кладбища, сверкая пятками, предварительно споткнувшись на том камне, который пнула Пасифика. Телефон и сердце так и остались лежать где-то на пыльной дорожке, пока Робби пытался стащить это чёртово белое платье, украшенное кружевами. В конце концов всё подходит к своему логическому завершению — например, к сексу на могиле вашего дедушки. Робби безумно смеялся ей куда-то в шею, когда лишал её девственности, прижимая к себе так сильно, точно маленький ребёнок, оплакивающий потерю любимой игрушки. А Пасифика и ныла, и плакала, и стонала, прося: «Ещё, ещё, ещё» и другие грязные вещи. И когда Робби кончил с звучным рыком, первая мысль, что всплыла в голове у Пасифики была: «И чего эта идиотка убежала?». А Валентино подумал: «Из нас бы вышла тошнотворно милая парочка». Скорее всего, с головой у них обоих было точно не в порядке.

***

Она не была уверена, кто первым в этот раз решит начать прилюдную ссору. Выбегая из забегаловки Сьюзан, Пасифика в глубине души надеялась, что Робби догонит её — совсем чуть-чуть помечтать можно. Но это было не в их стиле. В их стиле было ругаться, мириться, снова ругаться и убеждать всех вокруг, что они не «старая женатая парочка», и что они вообще не подходят друг другу, и да, помощь им никакая не нужна — сами разберутся. Ребята из музыкальной группы шептались, что это какая-то «нездоровая фигня на уровне Кордрой» (хотя там и близко не тот уровень), и что уж лучше бы Валентино продолжал встречаться с Тэмбри. Ли просто качал головой, а Нэйт радовался, что теперь у него есть шанс с девчонкой, по которой он сохнет такое продолжительное время. Тэмбри же так и не вернулась за телефоном — да чтоб она теперь за километр дом Валентино обходила, — поэтому в Твиттере раструбить и не успела — хотя на её месте Пасифика бы просто боялась. Желательно, за свою жизнь. Ведь никогда не знаешь, что щёлкнет в голове у двух идиотов, которые продолжают травить друг другу — и друг друга — байки из разряда «знаешь, ты так-то совсем не мой тип». Помнится, не так давно Пасифика излила душу Мэйбл сквозь монитор видавшего виды ноута по переписке, почему же Диппер наследницу семьи Нортвест больше не интересует. Если учитывать, с кем встречалась до этого сама Мэйбл, то было достаточно неожиданно читать от неё нечто в духе: «Пас, а ты уверена, что оно тебе надо? Ну, вы же явно душите друг друга своей… дружбой, ха-ха». Пасифика решительно не понимала всех этих сторонних наблюдателей, которые абсолютно не чувствовали динамику данных печальных, но прекрасных отношений. Что плохого в том, чтобы ругаться на чём свет стоит, а потом снова мириться? Так ведь не скучно, не серо, не блекло — так всегда поступали её родители. Они все не понимали этого, забавно. А ещё забавно, что эти самые родители уже который день не спрашивали свою наконец-то совершеннолетнюю дочь, где её носило — органы опеки, они самые, они всё решили. С наследством вопрос вставал под совершенно другим углом — острым таким, назывался он «двоюродная бабушка ещё подумает», — но Пасифику, если честно-пречестно, эта мелочная хрень уже не волновала. Если для Престона и Присциллы Нортвест наследство было целью, самым желанным призом, Эльдорадо, то у Пасифики, которая улыбнулась при звуке пришедшего на телефон сообщения, с некоторых пор в больном мозгу водились немного другие приоритеты. «Прости, что назвал тебя дурой. Давай встретимся, попьём кофе?» — примерно вот такие.