Хлам под рёбрами

Florence and The Machine — All this and heaven too.

Сердце — болезненный, колящий больно орган, призванный людей, которые в любовь не верят, растормашивать время от времени, напоминать о реальной жизни и лучиках солнца, что врываются маленькими точечками в микромир каждого живого существа. Существо это должно жить, а не существовать. А вот Венди уверена, что всё время лишь существовала и существует по сей день, не имея ни малейшего представления о настоящей жизни. И настоящих чувствах. Ей с детства были неинтересны девочки в ярких комбенизонах, бегающие по детской площадке и изображающие из себя принцесс, пленённых страшным и злым драконом. Дружба? Не смешите, господа, не смешите. Для Венди дружба — ненужный фактор, который теперь выражается лишь в ободряющих фальшивых улыбках и радостных или восклицательных «чувак». Ей бы научиться такому виду взаимосвязи со сверстниками — дышать бы легче стало; в лёгких стоит талая вода. А семья? Семья не важна, разве? О, нет. Мамочка — красивая-красивая, с такими искрами в глазах, что согреют всех несчастных мира, с такими мягкими и вкусно пахнущими волосами — давным давно стоит в нише в красивой урне. Венди забыла о семье; её семьёй была самая-самая, которой уже нет в этом мире. Остальные двинутые Кордрой лишь населяют своими бесполезными тушами дом на окраине, засыпанный листьями дряхлого клёна. — Эм, Венди, — потухшим голосом напоминает о своём незримом присутствии Майкл — неплохой паренёк. А Венди смешно; как бы в голос не залиться. — Уходи. И номер мой сотри. У меня нет причин, — глубокий судорожный вздох, — держать тебя возле себя. Держать его. Как собачку комнатную приручила, с руки накормила и спать каждую ночь насильно укладывала, колыбельные на ухо ветром отчаяния завывая. Тварь, какая же ты тварь, а, Кордрой. Не жалеешь, нет? Ну естественно, тебе же плевать на эти мимолётные мгновения и вспышки, которые у всех молодых людей возникают. И пальцы потряхивает, покалывает, морозит нежные подушечки. Сегодня всё пронизано тоской, потому что очередное летнее любовное приключение «финита ля комедия»; ведь Венди больнее, чем Майклу. А язык сердца — это как санскрит. Его понимают лишь избранные, переводят лишь слишком умные. А Венди ни рыба ни мясо, середнячок, второй сорт. Возвышенные речи и влажные руки, смахивающие с нежных раскрасневшихся щёк слёзы счастья, — не её профиль; не её местность, а севернее полюса и чуть дальше, курсом на Гренландию. Кто-то сможет объяснить? Нет, потому что это то, что познаётся самим существом, нутром его, духом и телом. А Венди не готова предложить душу — прогнившая, ни тело — стыдится больно. Если бы, ах, если бы! Но Венди кричит об этом каждый день лишь внутри, огибая там, во внутренностях, один-единственный орган — не нарочно. Просто до него не доходит, не достучишься, жаль. И всегда ведь хочется, так хочется… — Алло, Дик? Возможно, летняя любовь начнётся заново? Венди уверена — испарится светлое чувство вмиг. Как бы хотелось понять, понять весь этот хлам и надменные небеса, наславшие на неё такую вот напасть… Эй, Дик, ты смелый малый? Посмотрим.