Археолог в мастерской

Фрэнки порой удивлялся, какая странная вещь эти ассоциации. Вот ты видишь голубя, воркующего на ветке. Под деревом проходит торговец в пальто с белым воротом. И все. Накрывает. Раздражение, переходящее в злость, что зубы скрипят. Много воды утекло с тех пор, но образ Роба Луччи до сих пор вызывал желание размазать его по любой плоской поверхности. Распилить, обстрелять, сжечь, избить, сняв искусственную кожу. Командир СР9 был у Фрэнки на особом счету. Киборг много кого недолюбливал, многих терпеть не мог, многим с удовольствием сломал бы пару костей. Но Луччи вызывал в нем горячую ярость, которую при желании можно обозвать ненавистью. И дело не в его фанатской вере в правосудие (чтоб они все подавились своим правосудием!), не в его высокомерии. Дело было в его словах: "Одно ее существование - преступление". В том, с какой уверенностью он это говорил и как, несмотря на все эти слова, собирался использовать Робин. Луччи было плевать, на что пошла эта женщина ради своей команды; плевать, что она хороший человек. Его интересовали только ее знания, которые он собирался выпотрошить из нее силой, после чего избавиться, как от ненужной вещи. Под пальцами хрустнули и разлетелись щепками доски, которые он приобрел в портовом рынке. Плотник глубоко вдохнул. Выдохнул. - Дурацкий голубь, - себе под нос проворчал киборг. Оглядел остатки древесины. Раздосадовано вздохнул и собрал их. Хоть на что-нибудь, да пригодятся. Продолжил путь. Луччи было не понять, что это за женщина. А Фрэнки знал, с первого взгляда понял. Ладно, со второго. С первого он понял, что она чертовски красива. Понял, что Том-сан был неправ насчет нее. Она может воскресить древнее оружие, но не станет. Она отдаст жизнь за свою команду, но не предаст ее. Это женщина великой воли, пережившая великую боль. В ее глазах темная бездна, но эта бездна никому не навредит. Глядя на нее тогда, он понял, что делает в этом поезде, что защитит ее. Все встало на свои места. И выломать ту стену вагона и отдать СР9 себя казалось самым правильным, что он мог сделать. Не мелочиться же. Фрэнки улыбнулся, утерев нос свободной рукой. Крепче перехватил обломки досок. Теперь он знал много чего еще об этой женщине. Знал, что от ее улыбки у него в груди теплеет; что ее волосы очень гладкие и вкусно пахнут; что иногда ее мучают кошмары, полные льда и пламени. В такие ночи он прижимает ее к себе и крепко зажмуривается, пытаясь не думать о том, как она справлялась с ними прошлые двадцать лет; пытаясь не представлять девятилетнюю девочку, скрутившуюся на кровати и снова переживающую страшную трагедию. Робин просыпается в его руках, хватается за него и глубоко дышит, словно вынырнула из моря. Глаза дикие, полные слез. Фрэнки крепко ее обнимает. Он не знает, что надо говорить в такие моменты, поэтому просто гладит ее голову, прижимается губами к макушке и ждет, когда ее перестанет бить дрожь. А потом Робин мягко отстраняется. Ласково касается его щек, запускает руки в волосы и тепло улыбается. Тогда Фрэнки понимает, что все делает правильно. Улыбается в ответ и ложится обратно на подушки, утягивая Робин с собой. - ... цветы, - краем сознания услышал плотник. Потряс головой, прогоняя ночные воспоминания. Опустил взгляд. Перед ним стояла столетняя бабуся с лукошком голубых цветов. - Чего? – переспросил Фрэнки. - Купите цветов, господин, - широко улыбнулась бабуся. – У такого мужчины наверняка есть, кому их подарить. Киборг хлопал глазами, глядя на цветы. Достал крупную купюру, от вида которой у бабуси загорелись глаза, но быстро потухли. - У меня не будет сдачи, господин, - понуро отозвалась она. - Это за всю корзину, - усмехнулся Фрэнки, вручая деньги. - Вы так щедры, - проронила бабуся, не веря своим ушам. *** Робин уже несколько минут неотрывно смотрела на лукошко, которое Фрэнки с невозмутимым видом поставил перед ней и скрылся в мастерской. Она пыталась решить, удивляться размаху подарка или стоит уже привыкнуть к тому, что плотник просто не умеет мелочиться. Улыбка скользнула по губам археолога, пальцы коснулись нежных лепестков.