Циклопиха и старый козёл

* * * — Мистер Аберфорт! Где вы? — раздался сверху голос Лаванды. — Взгляните! Я закончила наконец этот чертов уголок! И даже ни разу не ошиблась, пока заклинание проговаривала! — её шаги на лестнице, ведущей вниз, в бар, раздавались глухо и осторожно. Дамблдор вышел из кухни, где стряпал обед, и оперся на стойку бара локтями. — В самом деле? — спросил он, зорко следя за пичугой, медленно спускающейся по ступенькам. — Осторожней, Вэнди! — Аберфорт быстрей молнии бросился вперед и вытянул перед собой руки, готовый подхватить худенькое тельце глупой пигалицы при любом её неловком шаге. — А за перила держаться не судьба? Ты же знаешь, что тут темнотища и круто, как на горке. — Как держаться, если у меня руки заняты? — она покачала головой и улыбнулась, слегка зажмурив глаз от неприятных ощущений, возникавших в шрамах каждый раз, когда она пыталась хоть немного растянуть уголки губ. — Вы тут хоть какой фонарь повесили бы. Мало, что ли, у вас козьего жира? Пусть себе чадит, в полнолуние всё равно до блеска стену отполирую. Пичуга остановилась на предпоследней ступеньке и протянула Аберфорту руку, другой бережно держа драгоценную паутинку. Он смутился, обтер большую ладонь о фартук, а затем вдруг сграбастал Лаванду на руки и легко посадил на стойку. — Давай, показывай. А насчет фонаря я подумаю. — Вот! — довольно хмыкнула Лаванда. — Видите, всё ровненько. Полюбуйтесь! Я даже маркеры не доставала, чтобы виднее было. Осталось закрыть еще три, и всё! К этому полнолунию точно закончу. Наконец-то! Аберфорт вытащил из нагрудного кармана простой фланелевой рубахи очки, надел их и принялся внимательно разглядывать узор каймы. — Ну? Что скажете? — пичуга прямо-таки ёрзала от нетерпения. Он поднял голову и посмотрел на неё почти виновато. — Что? — голос Лаванды задрожал. — Опять что-то не то? — А ты не видишь? — Аберфорт изо всех сил старался удержать на лице выражение человека, ведущего деловую беседу. — Пересчитай внимательно все петли на двух кромочных зубчиках. Помнишь, сколько их должно быть по узору? Мы же с тобой высчитывали. — Четырнадцать... — пролепетала Лаванда, чувствуя, как в глазу начинает закипать злая слеза. — Включая эту дырочку... Ну, там, где накид и две лицевые провязываются... — Вот именно, Вэнди, а у тебя их на одном — тринадцать, а на другом — пятнадцать. Пока почти не видно, но когда начнешь закрывать второй и остальные углы, у тебя всё перекосит. Пусть и слегка, но всё равно будет заметно, — Аберфорт проследил взглядом, как пичуга, едва сдерживая себя, крепко сцепила дрожащие пальцы в замок и плотно сжала губы. Дамблдор тихо крякнул в бороду и на всякий случай убрал недоделанную паутинку за спину, подальше от расстроенной, взвинченной до предела Лаванды. «Ещё выхватит и в припадке бешенства раздерёт всё, к мерлиновой бабке». Она глубоко дышала, прикрыв глаз; Аберфорт стоял, запустив пальцы в волосы, и чувствовал нечто вроде Круцио при виде огромной слезищи, выкатившейся из глаза Лаванды. «Вот кто меня за язык тянул? — взвыл он про себя. — Хотя нет, правильно я её ткнул в ошибку. Если б навязала до следующего угла и начала его закрывать, всё было бы хуже — распускать пришлось бы всё. А тут всего-то два кромочных зубчика перевязать». Дамблдор встал перед ней и, слегка наклонившись, посмотрел прямо в изуродованное лицо. — Успокойся. Переделки тут всего часа на два работы. Я ж тебе говорил, что это сложно — и считать петли, и заклинание проговаривать. — Знаю, — она шмыгнула носом. — Спасибо, что заметили. С одним-то глазом почти впотьмах еще не то наворотишь. Он вздохнул с облегчением, отложил вязание и накрыл её маленькие ладошки одной своей огромной пятерней. Лаванда чуть приоткрыла рот и облизнула губы. — Подержите меня так немного, пожалуйста. — Что? — синие глаза Дамблдора уставились на неё в упор. — Мои руки. В смысле, мне сейчас очень нужна ваша поддержка, мистер Аберфорт, — как-то торопливо и испуганно прибавила она, словно хотела оправдаться за что-то. — Вот что, Вэнди... — он вдруг замялся, не зная, как повернуть разговор в нужное ему русло. — Словом, это... — Да? — Я тебя попросить хотел... — Что такое? Что за просьба? Аберфорт опять чуть порозовел и всё-таки не выдержал и отвел взгляд. Он чувствовал, что вот-вот готов съехать с катушек от одного её благоуханья, а тут ещё нужно объяснять и упрашивать. Да еще неизвестно, согласится ли она. — Помнишь, мы... это... — он наконец отпустил её крохотные ручки и снова запустил пальцы в волосы, как делал всегда, когда волновался. — «Мы это» — что? — она наклонила голову, с некоторой долей иронии замечая, как этот вечно неприступный бука стушевался, точно юнец. — Праздновали Рождество и новый год! — выпалил он на одном дыхании и покраснел как помидор. Маленький розовый язычок Лаванды снова юрко пробежался по губам. — Помню, конечно, — она видела, что Дамблдор нервничает и переживает, и решила больше не мучить вредного старика. — Очень даже неплохо у нас с вами получилось. А с чего вы вдруг об этом заговорили? Он посмотрел на неё, как на потерявшую рассудок, и фыркнул. — Ладно я... Мне вот интересно, почему ты не вспомнила? — Да о чём? Он приподнял густые седые брови удивительно правильной формы и потер пальцами лоб. — Ты серьёзно? Не помнишь? — О чем не помню? Аберфорт присвистнул. Приняв свист Дамблдора за требование подойти, из-за дальнего стола в углу через весь зал важно прошествовал Таранис, гулко цокая копытами по каменному полу. Остановившись рядом со стойкой, козёл вопросительно уставился на Аберфорта, после чего перевел снисходительный взгляд на Лаванду. Эта вредная тощая человеческая самка категорически ему не нравилась, к тому же выглядела странно, не как остальные люди: у всех двуногих два глаза, а у неё почему-то один. Единственное, что с грехом пополам мирило Тараниса с ней, — та юная белая козочка с самым очаровательным в мире носиком, отмеченным розовым пятнышком. Одноглазая опекала малышку, и только ради маленькой пушистой красавицы Таранис решил соблюдать нейтралитет, то есть попросту не замечать противную девицу. Тем более его друг и покровитель с чего-то вдруг выбрал её. Уж кто-кто, а он, чистокровный козёл нубийской породы, не зря так долго прожил на свете, даже по человеческим меркам, не говоря уж о козлиных — своего хозяина научился видеть насквозь и первым догадался о том, что у того наконец-то проснулся инстинкт самца. Лаванда свирепо уставилась на Тараниса и уже сотый раз принялась раздумывать, как выкинуть его туда, где ему самое место — в хлев. От размышлений об изгнании вредного козла из бара её отвлёк новый вопрос Аберфорта. — Ну, так что? Вспомнила? — А? — очнулась Лаванда и медленно перевела взгляд с Тараниса на Дамблдора. — Нет, мистер Аберфорт. И даже понятия не имею, о чем вы тут толкуете. — Вообще-то вечерком я думал посидеть с тобой на кухне, попить чаю со свежим тортом из «Сладкого королевства», как в Рождество, и... — С тортом? С чего вдруг? Аберфорт лишь потер лоб. — Э-э-э, да ты совсем заработалась, Вэнди. А сегодня, между прочим, десятое февраля — день твоего рождения! Лаванда только всплеснула руками. — Ой, а ведь правда. Я и забыла совсем. А вы-то, мистер Аберфорт, откуда знаете, когда у меня день рождения? — Ну, как... Я ж рядом стоял, когда ты заполняла карту в маггловском госпитале, перед тем, как идти на приём к Крону. Подсмотрел украдкой. Запомнил вот... Она лишь шумно выдохнула сквозь зубы. — С ума сойти! Вроде как девятнадцать исполнилось, а глупостей понаделала на все сорок. — Глупостей? Ты о чём? «Неужели у неё было что-то серьёзное с Уизли? Нет, не могла она отдаться этой рыжей длинной жерди... Или могла?» — ревниво подумал Аберфорт и угрюмо исподлобья взглянул на пичугу, подзабыв при этом, что сам был гораздо выше младшего сына Артура Уизли. Та сидела, не шевелясь, глядя в никуда единственным глазом, словно задумалась о чем-то своём. «Опять своих тараканов муштрует», — настроение у него испортилось в один миг. — Обо всём, — очнулась Лаванда и перевела взгляд на Дамблдора, вздрогнувшего от неожиданности. — О том, что сглупила, связавшись с этим дурацким Орденом Феникса, что геройствовала и игнорировала предупреждения отца и мамы не высовываться и не нарываться на неприятности. Хотелось сдуру за компанию с нашими доблестными сопротивленцами покрасоваться, ощутить причастность к великим событиям, к борьбе. Это ж так романтично... По крайней мере, тогда я думала именно так. Терпела вместе со всеми голод в Выручай-комнате, тумаки и разные болезненные проклятья от Кэрроу. Они за любое слово, сказанное не тем тоном и не вовремя, могли Круциатусом угостить, — она поёжилась и вздохнула. — Тогда я очень боялась не того, что со мной эти Пожиратели сделают, а презрения и упреков в трусости со стороны наших главарей — Лонгботтома, Лавгуд, Корнера, Уизли. Хотя Лавгуд... — Уизли? — рявкнул Дамблдор, раздув ноздри. — Да, — Лаванда удивленно взглянула на него, а через секунду её изувеченное лицо просветлело. — Джинни Уизли — подружка Поттера. А что с ней не так? — Всё так, — проворчал Аберфорт, остывая. — Ладно, — Лаванда решила, что пора бы и смилостивиться, — я согласна. Только, чур, посидим всего часик. Я очень хочу правильно закончить этот уголок этой ночью. — Договорились. Я опять разгоню наших пьяниц пораньше, скажем, в десять вечера, а к половине одиннадцатого жду тебя в кухне. — А какой будет торт? — С шоколадным кремом и фисташками. — Мерлин великий! — Лаванда была поражена. — А о том, что я люблю фисташки, откуда узнали? — Ниоткуда. Просто вспомнил наш с тобой поход в этот... как его?.. — он наморщил лоб. — А, точно, в супермаркет! Ты тогда набрала с десяток пакетиков с фисташками. И кучу шоколадок — тоже с ними. Вот я и подумал... — Правильно подумали. И спасибо, что запомнили. Это в самом деле моё любимое лакомство. Лаванда наклонила голову и долго смотрела на Аберфорта загадочным взглядом — не то испытующим, не то... оценивающим. Через минуту ему стало совсем не по себе. — Что? — Ничего, всё в порядке, мистер Аберфорт. Помогите мне слезть со стойки, а то прыгать отсюда высоко и страшно — вдруг лодыжку подверну или, того хуже, сломаю. Мне только этого не доставало. Аберфорт легко, будто пёрышко, подхватил её под мышки и осторожно опустил на пол. Лаванда на секунду задержала руки на его плечах, позабыв на этот краткий миг и о Таранисе, топтавшемся рядом, и о вязании, и даже о дне рождения. Лицо Аберфорта стремительно начало розоветь. — А я ещё и... этих... засахаренных фисташек взял. Шоколадных котелков с десяток. И апельсинов. — Апельсинов? Тогда у меня точно получится самый настоящий день рождения. — Угу... Как же легко он краснел и бледнел! Бледнел от гнева или страха за неё, а вот краснел... Мерлин задери, он действительно смущался. * * * Она с трудом подавила смешок. Нет, всё-таки подначивать его оказалось забавным делом. Мерлин, неужели он и в самом деле?.. Сердце у неё колотилось, как в ту декабрьскую ночь, после которой не было и дня, чтобы Лаванда не думала как о странной задушевной беседе Аберфорта со своим козлом, так и о самом Аберфорте. Этот человек постепенно становился для неё открытием, откровением... Да что он! Лаванда, наверное, впервые в жизни задумалась над природой собственных ощущений и желаний. Раньше думать не получалось, да и не было особой охоты. Как говорится, живи, радуйся, влюбляйся, переживай, реви, дурачься, на то и молодость. Кто ж знал, что развеселые денечки закончатся слишком быстро, зато теперь в её жизни стало всё предельно просто и ясно: либо до конца дней оставаться никому не нужной уродливой старой девой, либо постараться вылепить из того, что есть, хотя бы подобие нормальной жизни. Не счастливой, нет, просто нормальной. Счастье — вообще странная вещь, сложно понять, есть оно на самом деле или нет. Некоторым для того чтобы быть счастливыми нужно совсем немного: близкие люди рядом, крыша над головой, самое необходимое. Ну, ещё не помешает удовлетворение от любимого дела, от общения, понимание, что кому-то нужен и живешь не зря. А ведь есть такие, у кого три сейфа в Гринготтсе золотом забиты, а они несчастны, потому что нет четвертого. Или взять ту же власть... Лаванда искренне не понимала, чем она людей настолько завлекает, что они с ума сходят: ведь сплошная тоска и забота. Только и делай, что думай, как её удержать, а для этого нужно прижать к ногтю одних, построить других, навешать лапши на уши третьим... Даже поспать на час дольше — проблема, а по утрам после пробуждения господа политики вряд ли потягиваются, валяются в кровати, просто бездельничают и делают, что хотят. Им всё время не с руки любоваться красотами природы, наслаждаться интересной книгой, отдыхать. Они думают, что подчинили кого-то, а на самом деле — сами себя. Да, сами себя отдали в кабалу всей этой мышиной возне, существуют в вечном напряге да ещё попутно как-то ухитряются убеждать наивных обывателей, что без них всё рухнет. «Интересно, а после того, как власть уплывает из рук политиканов, они, сползая с Олимпа на карачках, хоть ненадолго становятся счастливыми, как простые смертные? По крайней мере, у них появляется время на близких, детей, на хоть какие-то приятные пустяки, — думала Лаванда, аккуратно распуская неправильно вывязанные зубчики. — А может, и наоборот... Кто знает, чем они дышат. Не знаю насчет Шеклболта, но одержимых властью, вроде Фаджа, те самые политические интриги и подковёрные игры только подстегивали. Что ж, наверное, быть выше других — это тоже счастье... Только вот мне оно даром не нужно». Она вздохнула, поднесла оплывшую свечу поближе к работе и, осторожно потянув за нить, принялась внимательно подсчитывать распускавшиеся ряды. «Вообще, счастье — вещь, которая редко задерживается в жизни человека надолго. Взять меня, например. Я ведь даже не представляла, насколько была счастлива, пока жила с нормальной внешностью. Восемнадцать лет — почти ничего, а радость от понимания того, что ты — хорошенькая и можешь нравиться парням, и того меньше длилась. Это было чем-то самим собой разумеющимся. Про счастье иметь живых и здоровых родителей вообще молчу. Зато... Зато сейчас счастлива уже потому, что просто не чувствую боли. Получается, не напади на меня Фенрир, я не научилась бы ценить то немногое, что есть, и замечать мелочи, на которые раньше и внимания не обратила бы». Да, исходный материал для скульптуры под названием «счастье Лаванды Браун» был не тем, о котором мечталось, не самым... пластичным, удобным и, чего греха таить, правильным, с какой точки зрения ни взгляни, но всё же хоть что-то. Ей с теперешней внешностью по идее вообще не на что было рассчитывать, а теперь... Теперь появилась надежда — хрупкая, почти призрачная, как утренний туман, но даже её Лаванде хватило, чтобы не отчаяться вконец. И дело было не только в платке, верней, совсем не в нём. Паутинка — лишь предлог, только вот для чего?.. Над этим стоило поразмышлять. И Лаванда твёрдо решила, что непременно разложит по полочкам и факты, и собственные чувства: как насчет себя, так и насчет мужчины, волею судеб оказавшегося рядом с ней. Для этого нужно было вспомнить всё, что случилось с ними, а после попробовать пропустить через себя каждый случай, каждую ситуацию по новой, только теперь постараться сделать это беспристрастно, на холодную голову, отринув эмоции и предубеждения. Времени на размышления катастрофически не хватало, но и не думать, анализируя и сопоставляя, она не могла. И потому старалась выкроить на это каждую свободную минутку; вся проблема заключалась в том, где её взять, эту минуту: днём и вечером — работа в баре, ночью — вязание, несколько часов на беспокойный сон. Вот и вся жизнь, все впечатления. Любому человеку этого мало, а уж ей... «Мне всего девятнадцать! Нет, мне уже девятнадцать, и мне хочется жить! Почему моя жизнь должна быть закончена, если я еще и не жила? Почему окружающие всегда получают индульгенцию от общества за пренебрежение подобными мне? Я человек, а не диковинный зверь, и уж, конечно, не существо и не тварь!.. Надо же, никогда не думала, что окажусь в шкуре тех, кто не вписывается в министерские стандарты и условности. Поганое ощущение, что и говорить. Словом, не хочу прозябать, забившись в норку или посадив себя на цепь. Но и запредельного ничего мне не нужно, просто хочется, чтобы меня любили! Это естественное желание для любого человека, в любом возрасте, и так плохо, так горько оттого, что никому больше не нужна... Папы и мамы уже нет, братьев сестер отродясь не бывало, подружки испарились. Ничего и никого не осталось, рядом только Аберфорт Дамблдор, да и тот — ста пятнадцати лет от роду. Он, правда, бодрый и подтянутый старикан, прикольный такой, но это ерунда. Главное, надёжный, как скала. Правда, ещё и странный, иногда такие чудные вещи говорит... Зачем только? Вот тогда, перед Рождеством, что он имел в виду? Попробуй, пойми его... Что ж, придется догадываться, складывать два и два. Попробую подумать над тем, что Дамблдор говорил и что делал, а потом... Потом будет видно». * * * — Мистер Аберфорт, вы бессовестный искуситель!.. Дамблдор, с довольным видом облизывавший шоколадный крем с ложечки, поперхнулся и закашлялся. Лаванда, с трудом сдержав улыбку, встала и подошла к нему. — Орешек попался? — спросила она ехидно и похлопала его по спине. Аберфорт с трудом перевёл дыхание и взглянул на Лаванду слезящимися от кашля глазами. — Что ты сказала? — Я? — она постаралась придать тону самую капельку фривольности. — Я всего-навсего посетовала, что вы знали о моей слабости к фисташкам и потому купили такой торт. Всё откормить меня думаете? — Да уже не думаю... — вздохнул Дамблдор. — Но я рад, что сегодня ты поела как следует. — Ну, мистер Аберфорт, до чего ж вы коварный! — Лаванда вернулась на место, положила себе еще кусочек и едва заметно улыбнулась. — Мало мне было одноглазости и шрамов, так ещё задницу, как у Амбридж, наесть не хватало. Тогда точно буду на циклопиху смахивать. — Какая задница?! — возмутился Аберфорт, не отрывая глаз от её губ, испачканных шоколадным кремом. — С тебя все штаны сваливаются. Ты ж как осинка, на ветру качаешься. — Ничего, осины крепкие: сгибаются, но не ломаются. И я такая же. Видели, как у меня получилось с одного раза все девятнадцать свечек задуть? — Видел. Видно, ты слишком хотела, чтобы получилось. Желание, небось, загадала? Лаванда положила ложечку, сцепила пальцы в замок и опёрлась на них подбородком. — Конечно, загадала. Что ещё мне остаётся, а? И да, я знаю, что моё самое большое желание никогда не сбудется, но... Она не договорила и отвернула изуродованное лицо. — Как знать, как знать... — пробурчал Аберфорт себе под нос. Лаванда вздрогнула и внимательно посмотрела на него. — Что вы сказали? — О! Теперь «что я сказал»? — Да, я же не глухая. Он оперся предплечьями о стол и наклонился вперед. Лаванда, как завороженная, смотрела на его большие крепкие руки с сильными пальцами. Аберфорт проследил за её взглядом и вновь покраснел; пальцы сами собой сжались в довольно увесистые кулаки. — Я сказал, что у меня для тебя есть подарок. Лаванда вздрогнула. Вот чего она точно не ожидала, так это какого-то подарка. — Подарок? — переспросила она, непроизвольно слизнув с губ едва заметно поблескивавшие в свете свечей следы крема. — Конечно. Разве бывают дни рождения без подарков? — Ох, я уже не знаю, что и думать, мистер Аберфорт. На Рождество вы порадовали меня теплой красивой жилеткой, на Новый год — имбирными пряниками. А я... Мне даже в голову не пришло, что без подарков такие праздники не празднуются. И вот опять... Нет, этому человеку она явно не безразлична. Весь вопрос в том, как не безразлична? Как ребенок, вызывающий жалость и участие, или как женщина? — А когда у вас день рождения? — В июне. И тоже, представь себе, десятого числа. — Ну надо же... — рассеянно произнесла Лаванда, вновь скользнув взглядом по его рукам. — Так вы — Близнец по гороскопу? — Получается, что так. Только я совсем не соответствую своему знаку. — Да? Почему? — Близнецы — сплошь заброды и искатели приключений, а я домосед, — Аберфорт встал. — Это Альбус у нас был любитель шататься, где попало, и в разные истории влипать. Ну, я пошёл за подарком? — Хорошо, — Лаванда только покачала головой, заметив, что он опять покраснел. — Ой, подождите!.. Он развернулся. — Что такое? — Мистер Аберфорт, скажите, а у вас нет стареньких колдофото?.. — она помялась. — Ну, тех, где вы совсем молодой? Аберфорт не поверил ушам. Похоже, он ожидал какой угодно просьбы, но чтоб пигалица заинтересовалась его прошлым?.. Странно, очень странно. — Где-то завалялось одно, — отмер он наконец. — Там мы с Альбусом совсем мальчишки. Мама незадолго до своей смерти пригласила колдографа. Уж не знаю, для чего ей приспичило нас снять, но у меня только одно это колдофото и осталось, где мы подростки. Альбус хотел его забрать, но я не отдал. На нём с нами ещё и Ариана. А почему вдруг ты спросила? — Интересно взглянуть, какой вы были в юности. Сколько вам там лет? — Пятнадцать. А с чего вдруг такой интерес к моей физиономии? — не остался он в долгу, внимательно разглядывая порозовевшую пичугу. Лаванда опустила голову. — Просто так. Вам жалко, да? — Да нет, почему жалко? Сейчас поищу. Он пожал плечами и вышел, с трудом пряча в бороде широкую улыбку. * * * — Тише, Фоукс, тише... — прошипел Аберфорт, доставая из глубины шкафа пакет с семечками, купленный с великой оказией в маггловском магазине в Эдинбурге. Пришлось за эту дешевую дрянь, красная цена которой в перерасчете на гоблинские деньги пять кнатов, отдать целый галлеон Крейгу, выбравшемуся из Хогсмида к скукожившейся от старости мамаше — тому самому, что приглядывал за козами и Таранисом, пока они с пигалицей были в Лондоне. — Сейчас, покормлю тебя и водички дам, только не шебарши так. И глотку не дери... Дамблдор, матюгаясь про себя, с грехом пополам разорвал дурацкий пакет и высыпал семечки в кормушку, устроенную в шкафу вместе с жердочкой, где чертов феникс спал и ел. «Нужно бы Заглушающие чары подновить. Не дай Мерлин, Вэнди его тут застукает... Тогда всё, пиши — пропало». Он не забыл, как едва не лишился чувств тем декабрьским утром, незадолго до Рождества, когда обнаружил в шкафу воскресшего питомца Альбуса. Вот кого Аберфорт меньше всего ожидал увидеть в шкафу вместо боггарта, так это пищавшего в шкатулке из-под пепла птенца феникса. — Хорошо, что ты ещё мелкий, — бурчал Аберфорт, наблюдая за Фоуксом. — А как вымахаешь с приличного гуся, куда прикажешь тебя прятать, а? Сейчас ещё дерьмо за тобой почищу, а то ведь ты хоть и волшебная, а всё равно птица, гадишь, будь здоров». Наконец, феникс насытился и протяжным клёкотом потребовал у нового хозяина напиться. Аберфорт устало покачал головой и отлил в поилку воды из графина. — Пей, дурачок, а я пока достану подарок и колдографию поищу. Старый альбом нашелся в нижнем ящике покосившегося комода, который Аберфорт наспех соорудил после переезда из своей бывшей спальни, ставшей жильем Лаванды. Черная кожаная обложка слегка запылилась, и Дамблдор бережно обтер её первой попавшей под руку тряпицей. Открывать альбом не хотелось: слишком больно было видеть живыми отца и мать, совсем крошечную Ариану в кружевном чепчике, Альбуса в коротких штанишках. Всё равно, что старые раны бередить. Но что поделать, он обещал пичуге. «Странно, с чего вдруг ей приспичило глядеть на меня?» Он достал нужное колдофото, с которого немного грустно улыбались два юноши и совсем молоденькая девушка, и сунул его за пазуху, потом при помощи Экскуро быстро очистил шкаф от птичьего помёта, подновил Заглушающие чары и, прихватив сверток, обернулся к Фоуксу. — Всё понял? Сиди тихо, чисти перья, можешь немного крылышки размять, пока размах невелик. И не вздумай клювом по стеклу стучать, а то, ей-Мерлин, вернусь — шею сверну. Феникс недоверчиво взглянул на Аберфорта и что-то обиженно проклекотал в ответ. «И как я ещё не прокололся с ним перед Вэнди? — озабоченно подумал Дамблдор, заперев дверь заклинанием. — Лишь бы она опять чего себе не вообразила и разобиженная не убежала спать, а то сколько времени пришлось возиться с этим пернатым. Ладно, скажу, что искал колдографию». Опасения оказались напрасными: Лаванда всё так же сидела в кухне и с аппетитом приканчивала третий кусочек торта. * * * — Вы в уборной отсиживались так долго? — с ехидцей в голосе спросила Лаванда, положив ложечку на край тарелки и подняв глаз на высившегося перед ней Аберфорта. — Торт не переварился? «Мерлин всемогущий, опять он раскраснелся, как девушка. В точку, что ли, попала? — хихикнула она про себя. — О, какой красивой бумагой подарок обернул! Шуршит так приятно, предвкушающе. Где, интересно, раздобыл такую? В «Зонко»? Не у Розмерты же такая завалялась». — Чушь не городи! Я колдофото искал, — немного обиженно буркнул Дамблдор. — Нашли?! — Лаванда с надеждой впилась в него взглядом единственного глаза. — Нашёл, — он сделал шаг к столу и, положив сверток на скатерть, полез за пазуху. — Знаешь, я думал, что тебе сперва захочется взглянуть на подарок... — С подарком успеется! Давайте! — Лаванда, вскочив, буквально выхватила колдофото из пальцев Аберфорта и принялась жадно разглядывать его. Несколько секунд она стояла молча, прикусив верхнюю губу, затем подняла вытаращенный глаз на Аберфорта, потом снова перевела его на колдофото — и так несколько раз. Наглядевшись вдоволь, Лаванда медленно подняла голову и всхлипнула. — Ты, что, Вэнди? Что с тобой? Побелела, как опарыш. Ты, часом, не отравилась? Может, правда, Флюм подсунул протухший торт... Да нет, торт как торт был — свежий и вкусный. Голос Дамблдора срывался от волнения. Он подскочил поближе к Лаванде, чтобы иметь возможность подхватить её в любой момент. Но пигалица и не думала падать в обморок. И на торт жаловаться тоже не собиралась. Просто продолжала молчать и, не отрываясь, напряжённо смотрела на Аберфорта. Лишь через несколько минут Лаванда глубоко вздохнула, словно пришла в себя, и, положив колдофото на стол, осторожно присела на своё место. — Да что с тобой? — обеспокоенно повторил Дамблдор. — Ты как взглянула на эту колдографию, сама не своя сделалась. Испугалась, что ли? Так сто лет назад я вроде не сильно страшный был... Она рывком подняла руки к лицу, словно хотела прикрыть ужасные шрамы на нём. — Ты скажешь мне, что случилось, Вэнди? Ну, не молчи, пожалуйста... Лаванда тихо заплакала. Аберфорт присел на корточки рядом с её стулом и легонько сжал крошечную лапку пичуги в своей огромной ручище. — Вэнди, успокойся... Черт, даже не знаю, что сказать... Сам сейчас заною... Ты же знаешь, что у меня каждый раз сердце разрывается при виде твоих слёз. Небось, давно уже догадалась. Ты хоть объясни, что тебя так расстроило. Он указательным пальцем аккуратно отёр слезинку со здоровой щеки Лаванды. — Ничего не случилось, — наконец выдохнула она. — Просто... Просто... — Что? — Вы тут такой... такой... — Да какой?! — Дамблдор готов был себе бороду по клочку выдрать, лишь бы разобраться, что за танцы-шманцы устроили чёртовы тараканы в голове у несчастной пигалицы. — Красивый! Очень красивый! — Красивый? Ну, это уж совсем чушь собачья, — недоуменно протянул Аберфорт, не ожидавший такой реакции. — Обычный парень, как все. Ни хуже, ни лучше других. Был... Давным-давно, правда. Ни с того, ни с сего вспомнилась история девяностолетней давности и первая реакция юной мисс Прюэтт на его персону. Дамблдор усмехнулся в бороду и умолк. Уж если даже спесивица Мюриэль в тот день назвала его красавцем, кто знает, может, так оно и было. Увы, сейчас от него прежнего мало что осталось. — Не как все. И не спорьте со мной. Пусть у меня один глаз, но видит он неплохо, — шмыгнула носом Лаванда. — Да и Кэт мне говорила... Только я не поверила... — Да даже если я и выгляжу тут... ну, нормально, в общем... — он прокашлялся от смущения. — Ты-то с чего вдруг разрыдалась? Стоп! Кэт? Какая Кэт? Твоя лондонская соседка? И что она говорила? — Неважно... — пролепетала Лаванда, размазывая слезы по здоровой щеке. — Вам скажи, вы и возгордитесь до небес. А с чего разрыдалась... Просто вы — красивый, а я... Она снова заплакала. Аберфорт встал с корточек и прошелся взад-вперёд по кухне, привычно запустив пальцы в длинные волосы. — Красивый? — выдохнул он через минуту. — Придумала тоже. Ты, между прочим, тоже от природы очень хорошенькая, как ангел, просто... — Аберфорт помялся. — Просто вот несчастье с тобой такое стряслось. Зато ты юна, как весна, а я совсем старый и сморщенный, как гриб. Лаванда подняла на него глаз и улыбнулась про себя. «Ну, точно... У каждого из нас свои больные мозоли». — Ну, до гриба вам, положим, далеко. Вы сильный и крепкий. И ещё у вас... — она запнулась и окончательно смешалась. — Что у меня? — Ничего. Давайте лучше ваш подарок смотреть. Лаванда притянула к себе свёрток и быстро сорвала наспех завязанную ленточку. — Мерлин! Какая красота! — Нравится? — с облегчением выдохнул Аберфорт, садясь за стол. — Да, очень... — она осторожно двумя пальчиками подхватила уголки тончайшей паутинки и расправила её полностью. — Так вот куда часть моего пуха подевалась! А я-то думала, что сама всё перевела на образцы. Ох, мистер Аберфорт, вы и тут меня перещеголяли. Лаванда встала и, вытянув руки, принялась любоваться удивительной красоты узором, вывязанным с безупречной точностью. — И схему-то до чего сложную выбрали!.. Признавайтесь, мистер Аберфорт, что пользовались хроноворотом. — Каким хроноворотом? Ты что! Где я его тебе возьму? Да и для чего мне себе лишние часы и дни жизни прибавлять, я ж не сумасшедший! — замахал он руками. — Но связать такое чудо всего за полтора месяца!.. Как это вообще возможно? Разве что по ночам не спать... Стоп! — она осторожно положила паутинку на шуршащую бумагу и внимательно всмотрелась в лицо Аберфорта, только сейчас заметив, что его обычно ярко-синие глаза выглядели уставшими и покрасневшими. — Вы, что, действительно не спали? Совсем? А потом еще работали целыми днями в баре, в хлеву и сыроварне? Да ещё у вас какие-то эксперименты с безоарами всё время ставятся и описываются... Это ж уму непостижимо! Вы себя уморить надумали, да? Лаванда уперла тонкие ручки в бока и, недобро прищурив здоровый глаз, начала наступать на Дамблдора с намерением вцепиться ему в бороду и оттаскать хорошенько за вопиющее пренебрежение собственным здоровьем. На его лицо набежала тень. — Ты еще скажи, что немощным старичкам вроде меня можно лишь кряхтеть в кресле-качалке и о смертном часе размышлять, — обиженно пробубнил он в бороду. — Причём тут возраст?! Да любой загнется, даже мой ровесник, если не будет нормально отдыхать по ночам! — Ну... — он лишь вздохнул. — Просто подумалось, что вдруг у тебя работа медленно пойдёт, затянется слишком. Я ведь с самого начала, как начал вязать, проговаривал то заклинание... — И с каких пор вы ночной образ жизни ведете? — продолжала наступать Лаванда, не сразу сообразив, что подарок Аберфорта — не просто удивительной красоты паутинка, а нечто большее. — С нового года, как уверился, что помню заклинание Кругловой наизусть, так, что среди ночи меня разбуди, без запинки оттарабаню. В общем, в это полнолуние можешь попробовать загадать желание. Глаз Лаванды снова начал увлажняться. — Мистер Аберфорт... Да что ж вы?.. Да как же это?.. Она подошла к нему и опять, как днём, положила ему руки на плечи. — Вы хоть представляете, что делаете для меня?.. Зачем? Он, оцепеневший от желанного аромата, сидел неподвижно — ни жив, ни мёртв — с откинутой чуть назад головой и боялся пошевелиться, чтобы не вспугнуть пичугу каким-нибудь неловким движением. — Вы понимаете, что это значит?.. Все парни и мужчины, кого я знала, даже по уши влюблённые в своих девушек и женщин, дарили им себя. А вы... Вы сегодня подарили мне меня.(1) Аберфорт с трудом проглотил ком в пересохшем горле. — Скажешь тоже... — Нет, правда, мистер Аберфорт. И вот думаю теперь, а почему вы делаете это? С чего вдруг? — И что надумала? — хрипло прошептал Аберфорт, едва дыша. — Не знаю. Но хочу кое-что проверить. Она наклонилась к его лицу и утонула в ярко-синем взгляде. Сердце у Аберфорта рвалось на части; ему казалось, что пичуга непременно должна услышать это буханье и догадаться о его смятении, о том, что он почти не верит в то, что с ним происходит... Как он боится, наконец. — Вэнди, ты что? — язык у него едва ворочался, а лицо, обычно легко красневшее по поводу и без повода, сейчас было белее мрамора. — Что ты делаешь? — А вы как думаете? Я собираюсь поблагодарить вас. За всё-всё. Не успел он горько посетовать про себя, что благодарность Лаванды Браун — это всё, на что он может рассчитывать, как к его губам, спрятавшимся в бороде и усах, легко, едва мазнув шоколадно-кремовой сладостью, прикоснулись нежные женские губы. Её губы. Он зажмурился и задержал дыхание. Так вот как оно бывает! Вот что он должен был пережить ещё сто лет назад, а ощутил впервые только сейчас! Нет, неправда, этого не может быть, а если происходит, то, наверное, уже на другом свете! Не на этом... Сердце Аберфорта замерло, а потом провалилось куда-то вниз и, похоже, взорвалось там к Мерлиновой бабушке, оросив все внутренности искристым фейерверком сладкой и в то же время невыносимой боли, заполнившей под завязку каждую клеточку. После этого наступила очередь легкости во всем теле и помутнения в мозгу. Мозг его и впрямь отключился, иначе не позволил бы дрожащим рукам подняться и слабо дотронуться вначале до её волос, плеч, а затем и до худенькой спины, вздрогнувшей от этого прикосновения, как от Жалящего заклинания. Придавленный неизведанными прежде ощущениями рассудок, слабо попискивая, требовал, чтобы безобразие, которое творили с бедной девочкой аберфортовы руки, немедленно прекратилось, но подсознание, подхлестываемое мужским инстинктом, лишь задорно ухмылялось и непременно запинало бы ногами не в меру совестливый голос здравого смысла, если б эти самые ноги у него были. «Прочь, зараза, прочь! Ах, ты ещё и стыдишь меня голосом матери! Стыди, сколько влезет, потому что я не слышу тебя! Мои уши залиты воском желания, все звуки вокруг заглушены хрустальным звоном счастья, и моему слуху доступно одно её дыхание; я ощущаю лишь мягкий язык, раздвигающий мои губы, и ничего больше... Ничего больше...» — Мистер Аберфорт... Аб... Что с вами? Вам плохо? Голос пичуги подействовал на него, как холодный душ. Вернул в реальность. Привёл в себя. Отрезвил. Аберфорт медленно втянул носом спасительную порцию воздуха, открыл глаза, непослушными ватными руками осторожно отстранил Лаванду в сторону, а затем резко вскочил со стула, едва не отшвырнув его в угол. — Да что на вас такое нашло? — воскликнула Лаванда, испуганно глядя на него одним глазом. — Вы как будто в горячку впали! Дамблдор в изнеможении оперся руками о стол. Голова его беспомощно опустилась меж плеч; кончики длинных седых волос, которыми он отгородился от недоуменного взгляда пичуги, коснулись его тарелки с остатками торта. Он тяжело дышал и повторял, как заведённая кукла: — Я не имел права... Так нельзя... Прости меня, Вэнди, прости... Потом мотнул головой. — Ой, мистер Аберфорт! — взвизгнула Лаванда. — Свечи! Ваши волосы и ваша борода!.. В самом деле, пьянящий аромат пичуги резко перебил противный запах палёных волос. — Да не стойте, как истукан?! Вы же горите, дуралей! Где ваша палочка? — завопила Лаванда. Прежде, чем Аберфорт успел понять, что вообще произошло, и даже почувствовать жар и боль, она схватила со стола бутылку сливочного пива, привычным движением ловко откупорила её о стол и, кое-как забравшись на стул, окатила Дамблдора с самой макушки. Всё произошло настолько стремительно, что ему даже в голову не пришло прикрыть глаза и отплеваться. — Вы, что, решили феникса поизображать? Сжечь себя надумали? — у Лаванды зуб на зуб не попадал. — Феникса? Какого феникса? — голос Дамблдора вздрогнул, а лицо исказилось в страдальческой гримасе, словно его ударили плетью по спине. — Обыкновенного. Такого, какой у вашего брата был. Мерлин, как же вы так? Ведь едва не сгорели. Простите, мистер Аберфорт, что я вас так уделала. Вы теперь жутко сладкий, ой, простите, липкий... — виновато мямлила Лаванда, рассеянно стряхивая с его лица, обгоревших волос и бороды, с плеч, обтянутых мокрой рубашкой, хлопья сливочной пены. — И весь обтрепанный по-дурацки, как садовый гном, только очень уж высокий. Он, не отрывая глаз от пичуги, трясущимися руками пощупал изрядно подпаленную бороду, провёл ладонями по прилично укоротившимся волосам, после чего шумно выдохнул сквозь сжатые зубы. — И что теперь будем делать, а? — Что делать, спрашиваете? Я знаю, что делать, — голос Лаванды изменился. Откуда ни возьмись в нём прорезались чеканные нотки твердости и силы. — И что? — Аберфорт привычным движением подхватил свою пигалицу со стула и поставил на пол. — Накиньте куртку. Да, совсем забыла... Сбегайте к себе и возьмите кое-что из чистого белья. Рубашку там, подштанники какие... Так... Встретимся в зале через десять минут. — Куда это ты собралась, на ночь глядя? Да ещё с моими подштанниками? — Ко мне в Лондон. Обратно вернёмся завтра утром, к семи. — Ты с ума сошла? — он боялся даже представить себе, какой канкан устроили в голове этой чокнутой её нежно любимые тараканы. — Нет, не сошла. Теперь вы знаете куда аппарировать, и потому всё будет проще, чем в первый раз. Мы переместимся из зала на ту самую лестницу. Сейчас уже почти полночь, так что там точно никого нет и быть не может. Она подхватила его подарок-паутинку и накинула себе на голову. — Подожди, Вэнди, — растерялся Аберфорт, — а как же полнолуние? — Полнолуние? — Ну да. Ты же не забыла о легенде Кругловой? Я думал, именно в моём подарке ты выйдешь на перекресток загадывать желание. Или ты хочешь свою работу закончить? — К чёрту полнолуние и к соплохвостам эту легенду, — звенящим от волнения голосом перебила она. — У меня будет своя легенда. Или не будет ничего. 1) Автор обожает эти слова, сказанные Клавдией Климковой в фильме "В моей смерти прошу винить Клаву К." Тут они пришлись как нельзя кстати.