Циклопиха и старый козёл

* * * — Я больше не могу... — тихо простонала Лаванда. — Я устала. И вам все нервы вымотала, и сама чуть жива. Я никогда это не запомню... Да ещё этот звук... Ну, не получается он у меня. Не представляю, как эти русские его выговаривают. Аберфорт снова заглянул в темно-зеленую тетрадь, оставленную пичуге сестрой Долохова и, покачав головой, медленно, с расстановкой уже который раз произнес по слогам одно из слов, подчеркнутых красным карандашом. — ...obria-schet... Вроде так, а? — Obra-chet... — быстро протараторила Лаванда. — Нет! Не так! Неправильно! И у вас неправильно! Мадам Джулиана объясняла мне, что звучать это должно как-то мягко, без «с», — она расплакалась. — А правильно у меня никогда не получится! Я, наверное, проклята с рождения!.. Лаванда встала с кровати и, тихо всхлипывая, подошла к окну. Тонкие, как веточки, руки, уныло выглядывавшие из растянутых рукавов темно-серого пуловера, поднялись, словно через силу, к стеклу, и горящие от сучения нитки пальцы, натруженные ежедневным прядением, поспешно прикоснулись к спасительной прохладе. — Я уже не чувствую их, — прошептала Лаванда и, оторвав руки от стекла, провела подушечками указательного, среднего и безымянного правой руки по тыльной стороне левой, а после — наоборот. — Они стали такие жёсткие... Совсем загрубели. — Плюнь, давай, на эти глупости! Мало ли что тут эта... кошелка нагородила! Сколько можно себя изводить?! А ведь ещё со схемой нужно разбираться. Ты же понимаешь, что должна вывязывать узор с закрытыми глазами. Твои руки должны всё делать сами, потому что мозги будут заняты тем, чтобы болтать белиберду из тетрадки. Брось заниматься ерундой, вяжи спокойно, без причуд с этой дурацкой говорильней. — Не могу, мистер Аберфорт, — она зябко передёрнула плечами. — Я верю, что у меня всё получится. Иначе и жить незачем. — Незачем? Ну-ну... — с горечью произнес он. — Угомонилась бы ты, Вэнди, а то опять свалишься в беспамятстве. На тень стала похожа. Вон, совсем отощала, не спишь нормально, не отдыхаешь, вся просвечиваешь. Я уж забыл, когда ты мылась дольше десяти минут и ела по-человечески, а не по-птичьи. — Ну и пусть на тень. Если ничего не будет, толку-то от этой жизни... — Какое пусть! — возмутился Аберфорт, подходя к ней. — Одна дурища сказочку рассказала, а другая уши развесила и теперь вот сходит с ума и мотает сопли на кулак. Толк жизни — в самой жизни. К тому же скоро Рождество... — И что? — отрешенно перебила его Лаванда, не поворачивая головы. — Как что? Всё же праздник. С подарками и Санта-Клаусом. Маленькая порция радости. О волшебстве уж не говорю, сами волшебники, не удивишь. — Это семейный праздник, а у меня нет семьи. А если я перестану верить хоть во что-то, пусть даже в ерунду, в сказочку, как вы только что сказали... — То что? — Аберфорта и злило, и пугало накатившее на Лаванду безразличие. — То уже никогда и не будет. Хотя, знаете, — она повернулась и уставилась на него заплаканным глазом, — умом я понимаю, что вы правы, но не нужно мне ничего говорить. Не убивайте меня до конца этой своей правдой, будьте милосердны. Она снова отвернулась и оперлась здоровой половиной лба о стекло. Аберфорт стоял, как оплеванный, и молчал, уставившись, как и Лаванда, в окно. На улице снова шёл снег. Зима полностью вступила в свои права. Весь Хогсмид утонул в кипельно-белых сугробах, а во дворе перед «Кабаньей головой» они каждую ночь подрастали минимум на полфута. Лаванда, привыкнув засиживаться с прялкой далеко за полночь, не раз во время коротких передышек с чаем и бутербродами, украдкой подглядывала из-за занавески, как Аберфорт ловко и споро управлялся с лопатой, хотя вполне мог расчистить двор двумя-тремя взмахами палочки. На заданный Лавандой между делом резонный и вполне невинный вопрос, для чего ему в столь почтенном возрасте так утомлять себя, Дамблдор нахмурился и зло пробормотал в бороду, что если б он не трудился физически и постоянно не двигался, давно бы превратился в развалину или, того хуже, валялся в гробу. Тогда она лишь хмыкнула в ответ, но сейчас, чувствуя, как гудит уставшая спина, невольно признала его уже которую по счёту правоту. — Подарки мне даром не нужны. Радости от них никакой. Новое платье или украшение никуда не наденешь, — монотонный голос Лаванды звучал глухо и обреченно, пугая Дамблдора почище истерик и рыданий. — Всё равно показаться в них некому, кроме вас и ваших старых выпивох, да к чему даже их смешить... — Смешить? — Конечно. Разве не смешно, когда жалкая уродина, вроде меня, наряжается в модное платье и обвешивается побрякушками, типа, красивее стала? Нет, я ещё не спятила окончательно, хотя всё к этому идёт. А что еще мне дарить?.. В игрушки я не играю — выросла. Мудреные книги не люблю, куда мне до Грейнджер. Да! — Лаванда разговаривала, казалось, сама с собой. — Грейнджер!.. Вот чему я и вправду обрадовалась бы, так это такой, как у неё, памяти. Она всё с ходу зазубривала наизусть, а у меня всегда мозги куриные были. Как запомнить это заклинание? Я уже месяц талдычу его каждый вечер не по одному часу и всё равно ошибки делаю. Да ещё этот проклятый звук никак не выговаривается... Аберфорт стоял за спиной Лаванды, с трудом преодолевая останавливающее дыхание искушение прикоснуться к её плечам. Мерлин, как ему хотелось бережно отодвинуть в сторону золотистые волосы, ощутить ладонями прохладную, чуть влажноватую кожу, невесомо обвести пальцами изломанные контуры остро выпиравших лопаток... А после прошептать ей на ухо, что всё будет хорошо, что для него она дороже всех, что она — та единственная, которую он ждал всю свою долгую непростую жизнь. От того, что он не мог позволить себе даже такую малость, за грудиной разливалась... нет, не боль — глухая тоска, граничившая с отчаянием. И бороться с ней у Аберфорта уже не было никаких сил: всё вокруг подпитывало эту тоску, а надежду выжимало досуха. Ему жутко не хватало света, энергии, хоть какой-то подпитки — того, что даёт силы и пробуждает от спячки. Пока всё было, как в любую другую зиму пять, семь, десять, двадцать, тридцать лет назад... Ничего не менялось: так же темно три четверти суток, те же козы, тот же бар, работа... Вот разве что изувеченная пичуга с её маниакальной одержимостью сделаться прежней разбавляла своим присутствием прежнюю однообразность его жизни. Сколько времени судьба отвела им пробыть так близко друг от друга, Аберфорт не представлял, знал только, что никогда ещё так не боялся не успеть жить. — Может, пойдём, проведаем твоих малышей? — предложил он наугад. — Давайте, — чуть помедлив, согласилась Лаванда. — Хоть немного разомнусь, а то спина разламывается. И плечи как деревянные. Она повернулась к Дамблдору и уставилась на него единственным глазом, будто чего-то ожидая. «Вот что у неё на уме? Вижу, о чем-то попросить хочет, но то ли боится, то ли стесняется. Не легиллиментить же её, в самом деле. Вэнди, ну скажи ты всё, как есть... Ты же знаешь, я сделаю для тебя всё что угодно. Всё, что только пожелаешь...» — Я сейчас соберусь, мистер Аберфорт. В голосе Лаванды Дамблдор уловил разочарование и грусть. «Ну почему ты промолчала? Я ж не слепой, не бесчувственный чурбан, видел, что ты ждала от меня чего-то и не дождалась. Чего только? Ох, и как мне быть с ней дальше?» — Я буду внизу, Вэнди, — он тяжело вздохнул и вышел из комнаты, прикрыв дверь. * * * «Что ж, будем считать, мисс Браун, что ваша жалкая попытка представить Аберфорта Дамблдора в качестве мужчины и поизображать перед ним что-то наподобие женщины с треском провалилась». Едва за Аберфортом закрылась дверь, Лаванда оперлась ноющей спиной о стену и медленно опустилась на корточки, глубоко дыша, чтобы не разреветься. Чёрт, даже он!.. Даже ему... «Да, я противна даже ему... Ну, носится он со мной как с писаной торбой, квохчет, будто наседка над цыпленком — и ради чего? Кто я для него? Уродливая малолетка, которую нужно подлечить, привести в норму и сплавить в большую жизнь сильной и закаленной невзгодами, к тому же вставшей на ноги и нашедшей себе дело по душе. Вязание? Почему бы и нет, тоже неплохой способ заработать на жизнь. Иначе мой старичок не может, родство с покойным директором обязывает. Вот и старается во имя всеобщего блага, потому что его брат всегда говорил, что в Хогвартсе каждый может найти помощь... А старый козёл меня именно там и спас, а потом решил быть милосердным до конца...» У неё больше не было сил держаться. Она опустила голову и расплакалась. «Да, знаю я, знаю, что никто никогда из молодых парней и даже мужчин гораздо старше не взглянет на меня без содрогания и уж тем более не станет заморачиваться насчет моих внутренних качеств. Больно они им нужны!.. Главное, чтобы физиономия и фигура были как у куколки... Мерлин, неужели вся молодость пройдёт вот так, рядом со столетним стариком, которому уже давным-давно ничего не нужно, который, небось, напрочь позабыл, что это такое?.. Как говорится, чего-то когда-то хотелось, но не помню, чего... Да чёрт с этим, всё понимаю, сто лет — не книзл начхал, но Дамблдор — хоть какая-то компания. Чтоб с ума не сойти... А когда его не станет, что делать? Доживать кое-как одной? Может, я впрямь, дура, что поверила в сказку мадам Джулианы? Дура и есть. А что ещё мне оставалось? К тому же видно, что мадам и сама в неё искренне верит. Нет, я знаю, что прежней внешности у меня уже не будет, и замахиваться на такую мечту не стоит. Просто... хотя бы раз в жизни узнать, что это такое — самый обычный секс. Пусть даже не по любви, а хоть какой-то... Но даже это мне заказано с таким уродством... Если уж лучший пластический хирург при виде меня чуть в обморок не упал... — она едва успевала утирать слезы. — Подлец он, скотина!.. Выманил целую прорву фунтов, а после лишь руками развел. Неужели магглы совсем беспомощны, и вообще ничего нельзя было сделать? Ну, хоть немного убрать эти наросты со шрамов? Я даже искусственное оплодотворение не могу себе позволить, потому что не хочу, чтобы мой малыш стыдился меня...» Тихий стук в дверь отвлек Лаванду от рыданий, тяжких дум и самокопания. — Вэнди, ты скоро? Я уже собрался. Она шмыгнула носом и поспешно отерла следы слёз со здоровой щеки. — Иду, мистер Аберфорт. Я теплые джинсы натягиваю. Вы меня во дворе подождите, через пять минут буду, — Лаванда чувствовала, что против воли злится на Аберфорта, словно он был виноват в том, что стар, немощен по-мужски и слеп, как крот, верней, как идиот, не понимающий никаких намёков. А ещё в том, что волшебные руки, одними прикосновениями погружавшие её в странное томление и заставлявшие мурашки разбегаться по телу, принадлежали именно ему. — Чего их натягивать? Они ж висят на тебе, — глухо буркнул он из-за закрытой двери. Затем послышался глубокий вздох и звук удаляющихся шагов. «Чертов старый хрыч! Как я устала от его задвигов!.. Позавчера он такой, вчера — другой, сегодня — вообще не пойми какой!.. Сбрендил, что ли, на старости лет или просто прикидывается недалёким лопухом?» — злилась Лаванда, кое-как напяливая джинсы и ругаясь на весь белый свет: на себя, потому что согласилась пойти к козлятам, на чертовых козлят, которым нужно было уделять время, на время, бегущее так быстро и безжалостно, сжигающее в горниле настоящего драгоценные моменты будущего, тотчас становящегося безвозвратным прошлым, и, главное, на Аберфорта, в чьей голове, наверное, от старости вместо мозгов бултыхалось желе. «Вот как его понимать? Что у него на уме?» Она почти минуту яростно и безуспешно пыталась попасть в рукав теплой куртки с капюшоном, в которой выгуливала Дуньку, Валета и Бинки в дворике перед хлевом. «Да, вот что у него в мозгах завелось?! Личинки соплохвостов? То бранится, то умоляет, то краснеет, то бледнеет!.. И ведь не поймешь от чего — от смущения, что совсем уж на чушь смахивает, или от страха... Только вот чего он боится? Испугаться моей рожи по-настоящему? Вряд ли...» Выбившись из сил, Лаванда сдулась и плюхнулась на стул. «Зачем тогда, в Лондоне, он поцеловал мою руку и сказал, что всегда будет у моих ног? Он ведь наверняка думал, что я сплю, иначе бы ни за что так не сделал. А потом, когда у меня случился выброс в диагностике? Я почти поверила, что старик способен убить Крона, потому что решил, что тот чем-то навредил мне... Черт, но почему тогда он отбрыкивался изо всех сил, когда я попросила застегнуть крючки на платье? Я ничего не понимаю, ничего! Ой, а ведь...» Лаванда сжала губы и, сцепив на коленях пальцы обеих рук в замок, уставилась в полумрак комнаты единственным глазом. «А ведь он точно так же стесняется собственного возраста, как я — своего уродства! И об этом даже не намёками, а прямым текстом не раз говорил. Но почему?.. Ну, стар и стар, что уж теперь, все когда-нибудь постареем. Странный он. Или я совсем глупая...» Она вздохнула, медленно поднялась со стула, обулась и направилась вниз по лестнице, всё еще слегка прихрамывая. Кости, перемолотые после падения с лестницы чуть ли не в труху, каждый раз во время снегопада страшно ныли. «Только бы снова не свалиться. Останусь без костей — вообще ходить не смогу, и уже никакой Костерост не поможет». * * * Бар сегодня Дамблдор закрыл раньше, разогнав местных забулдыг около девяти вечера. Завсегдатаи «Кабаньей головы» робко попытались возмутиться таким произволом, но, зная крутой нрав Аберфорта, решили не злить его до белого каления: быстро выхлебали уже оплаченное пойло и были таковы. Лаванда спустилась в зал и прислушалась: наверху в гостиной, из которой вела дверь в её комнатку, часы пробили полночь. Она тихо подошла к окну эркера и выглянула на улицу. Снегопад закончился; кругом было тихо, и казалось, эта тишина переливалась в прозрачном от мороза воздухе сухим ломковатым звоном. На снежной пелене, укутавшей Хогсмид, в неверном свете растущей луны мерцали мириады искорок. Деревья и кусты, одетые в роскошные серебристо-белые одеяния, напомнили Лаванде горностаевые мантии, какие носили лишь короли и королевы. «Скоро полнолуние, — рассеянно подумала она, — нужно заранее подумать, где и как на сей раз лучше поколдовать. Может, проверить всю мебель и привести её в порядок? Да, всё что можно починю и почищу». И тут она обнаружила, что дверь из бара на улицу чуть-чуть приоткрыта. Из щели тянуло лёгким морозцем, и в скупом свете растущего полумесяца было видно, как между ним и теплом, идущим от жарко натопленной плиты в кухне, закручивается нечто наподобие воронки. «Он, что, решил мои фиалки уморить?.. Надеюсь, бедняжки не сильно замерзли... — она обеспокоенно окинула взглядом крошечные глиняные горшочки, теснившиеся на подоконниках эркера. — Неужели назло сделал? Нет, вряд ли, наверное, просто с памятью дружить перестал». Она подошла к двери. И резко остановилась. В дворике за углом Дамблдор говорил с кем-то. Лаванда не знала, кто собеседник старика, но с первых же фраз поняла, что речь идёт о ней. Голос Дамблдора колюче дребезжал в морозном воздухе, и слышно его было отлично. Лаванду мелко затрясло. Сердце забилось сильно-сильно, а внутри всё сдавило так, что даже дышать стало невыносимо. Слух обострился в разы. — Да, вот так-то... — она замерла как вкопанная, стараясь не пропустить ни словечка. — Ведь стоит, смотрит так жалобно. Хочет попросить о чем-то, но ничего не говорит. Как думаешь, почему? А я тебе скажу: потому что не хочет ничем быть мне обязанной, гордая слишком. К тому же я для неё — древний беспомощный дедушка, с которого песок сыплется. Ей же невдомёк, что я готов сделать для неё всё, что угодно... Лишь бы узнать, понять, чего ей хочется. Скажи она прямо, например, сбегай, давай, Аб, за перечными чертиками в «Сладкое королевство», ринулся бы, как патронус, и через минуту высыпал бы перед ней хоть пять фунтов этих леденцов. Что? Не веришь? Не успел бы за минуту?.. — Лаванда уже не обращала внимания на боль в шрамах из-за гримасы, с которой прислушивалась к речам Аберфорта и изо всех сил старалась сообразить, с кем это он так разоткровенничался. — Я ещё бегать не разучился, и ноги у меня длинные. Живо обернулся бы. Что? Хочешь сказать, что я — дурак и не понимаю очевидных вещей?.. Черт, точно, можно же аппарировать... «Да кто там с ним? — Лаванда нервно топталась у приоткрытой двери, напрягая слух; и козлята, и фиалки у неё напрочь вылетели из головы. — Не чокнулся же он окончательно и не разговаривает сам с собой? Или разговаривает? Вот засада!» — Нет, приятель, не буду я этого делать... «Мерлин всемогущий! Да чего он делать-то не будет? — сердце никак не унималось и не давало сосредоточиться на излияниях Аберфорта. — Хоть бы сказал, хрыч этакий!» — Да, такие дела, дружок, а что прикажешь делать? Не знаю я женщин!.. Не понимаю их!.. У меня ж никогда и ни с кем из них ничего не было. За все сто пятнадцать годочков только с матерью и Арианой общался, а это совсем не то. Ну, ещё Поппи, так она лишь старая подруга, не больше. Что? Не, друг, твоих девчонок я не считаю. Это ты с ними общаешься по-свойски, а я только даю им крышу над головой и пищу. Ну и с них, вестимо, получаю то, что мне нужно. Молоко, шерсть, безоары... — Ме-ме-ммме-е-е... «Ой, мамочки! — у Лаванды рот приоткрылся сам собой. — Он, что, со своим козлом болтает? Ну, да, с козлом. Кто ещё решился бы набиться ему в собеседники в полночь, да ещё с такой темой для разговора. Надо же, не думала, что эта скотина сослужит мне добрую службу, — она прижала к губам ладошку и с трудом сдержала довольный смешок. — Стоп-стоп-стоп! Это, что, выходит, он?..» Единственный глаз вытаращился во тьму, сделавшись размером с галлеон. Во рту пересохло, а ладони вспотели. Услышать такое признание из уст мужчины, прожившего больше века, Лаванда точно не была готова. «Я в шоке. Упасть — не встать... Это как понимать его слова? Нет, быть этого не может... Или может? Ну, как, он ведь только что сам это сказал... Или я опять всё неправильно поняла? Нет... — она замотала головой, с трудом приходя в себя. — На такое даже он не способен — дожить девственником до ста пятнадцати лет. Так, спокойно, спокойно... С таким диагнозом в Мунго не кладут, бояться нечего, всё хорошо, всё замечательно». Лаванда постаралась вновь сосредоточиться на исповеди Аберфорта перед своим жутким козлищем. — Нет, Таранис, не полезу я к ней в голову. Вот братец мой, тот, да, частенько мозги у кого нужно пропахивал. Нещепетильный был волшебник, что и говорить. А я так не могу, да ещё с ней. Она заслуживает честности, приятель. И того, чтобы самой всё решить насчет себя. И меня заодно, — еле слышно прибавил Аберфорт. — Ме-ме-ме... «Да он... он смеется!» — изумилась Лаванда, различив в козлином ответе явное хихиканье. Похоже, хозяин думал так же. — Можешь гоготать, сколько влезет. Да, я не вправе лишать её выбора. Не по мне это. Я хочу, чтобы она сама догадалась, что я... Черт, да куда она запропастилась, а? Что возится так долго? «Ой, ну что я за дура! — спохватилась Лаванда. — Он же сейчас потащится за мной!» Она на цыпочках пробежала за стойку, резво подскочила к лестнице, забыв о боли в переломанных ногах, кое-как поднялась на несколько ступенек, и как только скрылась в тени, облегченно выдохнула. «Всё, делаю вид, что спускаюсь вниз. Кажется, он уже за дверью». Лаванда отлично слышала, как скрипит снег под сапогами из драконьей кожи. «Ничего себе, даже почти не паниковала... — только и успела подумать она, всё ещё не отойдя от потрясения, вызванного признанием своего угрюмого покровителя. — Что бы ещё ляпнуть такое... более-менее складное, если он спросит про моё «копание»... Черт, даже не знаю, как теперь и смотреть на него, чтобы не выдать себя». В тот миг, когда Лаванда начала лихорадочно соображать, как унять сбившееся дыхание, чтоб уж совсем правдоподобно изобразить полное безразличие, дверь отворилась. Высокая худая фигура Аберфорта застыла в проёме. — Сколько можно копаться? Я уж закоченел весь, пока тебя ждал. — Так шли бы в хлев, — Лаванда изумилась, что голос у неё почти не дрожал. — Там теплей, чем на улице. — Ты чем там занималась? — Ничем. Когда вниз спускалась, — вдохновенно принялась врать Лаванда, — почувствовала, что в правом носке у меня какая-то дрянь о пятку трётся. Жутко неприятное ощущение. Пришлось возвращаться, расшнуровывать ботинок, всё вытряхивать и снова зашнуровывать. — Ладно, — буркнул Аберфорт. — Пошли что ли? Лаванда потащилась за ним, не глядя под ноги, размышляя лишь о том, что Дамблдор наговорил своему козлу. Сам козёл плёлся рядышком с ними, не отставая от хозяина ни на шаг. «Вот в хлеву тебе самое место, чудовище», — мельком подумала Лаванда, недобро зыркнув на аберфортова питомца единственным глазом. Козлята встретили её весёлым меканьем. Они подросли за месяц: вытянулись, сделались упитанными и пушистыми. Едва Лаванда подошла к малышам, как вся троица принялась шутливо бодать её ноги крутенькими лобиками и крутить хвостиками. Каждый отталкивал другого и лез к ней с требованием приласкать и угостить чем-нибудь вкусненьким. — Ой, мистер Аберфорт! А лакомство-то я им и не захватила, — всплеснула руками Лаванда. — Я быстренько вернусь, у меня в кухне было порезанное яблоко, специально для них... — Я захватил, — он пошарил в глубоких карманах теплой куртки, похожей на фуфайку и протянул ей на своей большой ладони три четвертушки зеленого яблока. — Держи. — Вы — потрясающий! — вырвалось у неё. — Всегда на подхвате и помните обо всём. «Зря я его память бранила. Только всё же почему он дверь не прикрыл до конца? Специально? Не похоже на то...» Лаванда опустилась на колени и принялась нежно тормошить козлят, гладить их по головам между двумя твердыми уплотнениями, которым к будущей осени суждено стать приличными рогами, ощущая, как они своими шершавыми язычками облизывают ей ладони и попутно с аппетитом хрумкают яблоки. — Ме-ме-ме-е-е-е... — выдал вдруг Таранис, не отрывая глаз от Дуньки. Они прямо-таки сверкали в полумраке хлева, а борода тряслась, непонятно от чего. Малыши перепугались столь громкой и строгой тирады козьего патриарха и поспешили прижаться к ногам Лаванды, тряся куцыми хвостиками от страха. — Мистер Аберфорт, ваше пугало специально переполошило моих крошек? — ехидно спросила Лаванда и уже который раз злобно покосилась чуть припухшим от усталости глазом на козла. Аберфорт улыбнулся в бороду и, запихав руки в карманы, качнулся с носков на пятки. — Делать ему нечего. Просто мой парень здесь хозяин и привык следить за порядком, а эта малышня носится, как угорелая, вон, в своем стойле всё сено разворошили. Таранис любит тишину, покой и следит, чтобы за всеми козлятами козы следили в оба. — Но у моих малышей нет мамы, — она резко развернулась и, задрав голову, укоризненно взглянула на Дамблдора. — Он считает тебя их матушкой и очень недоволен тем, что ты много им позволяешь. Лаванда застыла. — Что, в самом деле? А он на меня не прыгнет? Раз за козу принимает? Тут Аберфорт не выдержал и расхохотался. — За их матушку, а не за козу... Ну, пигалица, насмешила же ты меня. Не бойся, я не позволю ему подобное безобразие. — И на том спасибо. Она медленно поднялась с колен, бочком прошла к стойлу малышей и принялась подкладывать им свежего сена. — Так не хочется уходить от них. Они такие милые... Если б не нужно было мучиться с этим заклинанием, просидела бы с ними тут до утра. — В чём проблема? Давай повторим ещё раз. Я уж наизусть его заучил. — Правда? — она выпрямилась и недоверчиво взглянула на него. — Да. Не такое уж оно и сложное. Минут пять Лаванда внимательно слушала, как Аберфорт нараспев без запинки читал то самое заклинание, которое сама она безуспешно пыталась запомнить уже месяц. — С ума сойти, — восхищенно прошептала Лаванда. — Вы просто... — Что? — Невероятный!.. У вас даже тот самый звук получился отлично. Ну-ка, попробуйте еще раз! — «Щ», — самодовольно ухмыльнулся Аберфорт, чуть наклонив голову. — Да как так? Почему у меня ничего не выходит? — пригорюнилась она. — Это просто, Вэнди. Вот, смотри... — он наморщил лоб, а потом вдруг предложил. — Знаешь, что? А попробуй-ка, пошипи, как змея. — Это совсем другой звук. Это «ш», а тот звучит совсем по-другому. — Делай, как я говорю! — Ш-ш-ш-ш-ш... — зашипела Лаванда, недоверчиво глядя на Аберфорта. — Молодец! А теперь попробуй во время шипения язык выдвинуть вперед и слегка прижать к зубам. — Ш-ш-ш-щ-щ-щ... Ой, получилось, получилось! Мистер Аберфорт, вы слышали? Спасибо, спасибо! Как вы догадались, что его нужно произносить именно так? — Не знаю, просто получилось, и всё. Лаванда чувствовала себя совершенно счастливой. — Ох, какой вы умный! Давайте повторять заклинание! Я должна его выучить во что бы то ни стало. — Давай. Только, чур, не вопить и не пугать коз криками, если вдруг ошибёшься. Ничего страшного, я поправлю, — он откинул назад длинную седую прядь. Она закивала головой и постаралась улыбнуться. Впервые за много месяцев улыбка почти не причинила ей боли. * * * — Ну, вот, молодец! Всего две небольших ошибочки. Лаванда устало откинулась на кровать спиной и прикрыла глаз. Аберфорт опять, как тогда в Лондоне, едва не зажмурился, взглянув сверху на её длинные рыжевато-золотистые волосы, разметавшиеся вокруг головы. Она приоткрыла глаз и бросила на него странный взгляд — не то благодарный, не то… просящий о чём-то. Он едва заметно заёрзал и с большим трудом заставил себя не отводить глаза. Несколько секунд они, не отрываясь, глядели друг на друга. — Знаешь, Вэнди, я скопирую у тебя самую простую схему из тех, что сестрица Долохова тебе оставила, — выпалил, наконец, Аберфорт, слегка покраснев. — Пусть первый платок будет не самый роскошный, но начинать лучше с узоров попроще. Я тоже потренируюсь, чтобы тебе помочь, а если паутинка вдруг получится, подарю её Поппи в благодарность за помощь. К тому же, гарантирую, начни Поппи щеголять в таком платке, и остальные дамы заинтересуются. Вот тебе и заказы. — Да, конечно… — рассеянно подтвердила Лаванда, продолжая внимательно рассматривать его, останавливая взгляд на лице, на длинных серебристых волосах, бороде, на руках. — Ты что так смотришь на меня? — Аберфорт явно чувствовал себя не в своей тарелке под пристальным взглядом пичуги. — Так… Просто так, — она поднялась. — Подайте мне вон те большие листы пергамента, те, что вчетверо сложены. Выберем узор и начнём завтра разбираться. Очень уж хочется поскорей заняться вязанием. Вроде пуха я напряла достаточно. Самое трудное — соединить его с шёлковой ниткой и не порвать. Вот почему работа шла так медленно: испортить недолго, а новую партию и взять негде. Когда ещё малышня вырастет, и её можно будет вычёсывать. Он сидел, не шевелясь, почти не дыша, точно боялся спугнуть свою пичугу. — Давайте сразу после того, как ваши клиенты разбредутся по домам, и начнём. Аберфорт едва заметно кивнул. Лаванда пододвинулась к нему поближе и заправила длинную прядь ему за ухо. — Что бы со мной было без вас, а? Вы как Санта-Клаус... Он с трудом разлепил губы, спрятавшиеся в усах и в бороде. — Что, такой же старый? — Вот глупости, — вздохнула Лаванда. — Нет, такой же добрый и почти всемогущий. Она передала ему очки, лежавшие на тумбочке. Пальцы её как бы ненароком коснулись его руки. Аберфорт вздрогнул и вспыхнул до корней волос. Лаванда даже представить себе не могла, пламя какой силы и какого жара взметнулось у него внутри, облизнув сердце языками блаженной боли. Но и ему было невдомёк, что из-за этих легких касаний, отнюдь не нечаянных, пигалица сама не могла заснуть ещё два часа после его ухода. * * * Аберфорт полночи провертелся на своей жесткой койке, пытаясь привести в порядок мозги и измученное желанием тело. Как только он закрывал глаза, из тьмы под веками ярким пятном выступали длинные шелковистые волосы Лаванды, разметавшиеся по покрывалу и блестевшие в свете свечей подобно золоту; чувственная память цепко держалась за их дурманящий аромат, из которого через секунду начинал просачиваться запах девичьего тела с его уникальными, такими вкусными оттенками, различать которые Дамблдор, живя бок о бок с пичугой уже полгода, научился безошибочно. Вот на что ему было грех жаловаться, так это на обоняние. По одному лишь запаху Аберфорт наверняка определял качество закваски, здоровье любой из своих питомиц, свежесть молока, зрелость безоаров; при этом он часто усмехался про себя, что с таким носом вполне мог бы сделать успешную карьеру как парфюмер или зельевар, если б эти занятия вызывали у него интерес. Даже Альбус, когда исследовал драконью кровь, не раз, несмотря на ссору между ними и давнишнюю драку, обращался к нему за помощью и просил определить, какой из образцов пахнет сильнее, ядренее, резче, видно, не слишком надеялся на собственный поломанный нос. Но с лёгкостью различая любые запахи и даже малейшие их нюансы, Аберфорт воспринимал их лишь как данность. Да, пахнет в баре козлом, и что из этого? Обычный дух — не лучше и не хуже других. Есть и есть. Всё вокруг как-то да пахнет: свежеиспеченные пирожные в «Сладком королевстве» — приторной сладостью, ванилином и мускатным орехом, трава на лужайке перед Визжащей хижиной отдает вязкой горчинкой, козий навоз шибает в нос едко и остро, воздух после грозы обволакивает свежестью. Запахи он считал своего рода визитной карточкой предметов, явлений, процессов и ни один из них не выделял, как зловоние или благовоние. Исключением стал аромат Лаванды. Странный, необычайно притягательный, вливающий силы, подстёгивающий почище Укрепляющего, и, в то же время, бередящий каждый нерв запах этой девушки превратился для Аберфорта в наваждение. Он хотел ощущать его денно и нощно, захлебываться им, пьянеть, чувствовать, как под его воздействием по всему телу прокатывается волна неги, вызывая почти неведомые, но такие приятные ощущения в паху, меж ягодиц, в животе. Каждую ночь, закрывшись в убогой гостевой комнатенке, где спал и держал свои вещи, Аберфорт, изнуренный благоуханием пичуги, валился в изнеможении на тощий матрац, закрывал глаза и давал волю этим ощущениям; всякий раз они нарастали, разливались по телу, но каждый раз почти на пике словно рассыпались в пыль, как в тот далекий вечер детства, когда мать застала его у двери в комнату Арианы за первой и последней в жизни мастурбацией. И тогда он начинал вспоминать, как Лаванда пахла, когда болела, когда злилась, сосредотачивалась на чём-нибудь, радовалась. Эти нотки сливались в единую гармоничную мелодию, но заключительный аккорд был самым ярким и волнующим. Именно он шибал по мозгам сильнее Огневиски и заводил до предела. В эту ночь он не находил себе места и совсем извёлся. Все чувства, казалось, сговорились мучить его одновременно: зрение, запечатлевшее яркий образ медовой пелены волос, слух, накрепко запечатавший в голову её голос — то удивленный, то серьёзный, а то и раздраженный, осязание, разбередившее всё внутри всего-то через одно её краткое прикосновение... И, конечно, обоняние, впитавшее в его суть тот самый неповторимый запах — чистый, теплый, чарующий. Поистине волшебный. «Осталось только узнать её вкус...» К сегодняшним ощущениям Аберфорт привычно, как делал каждую ночь, добавил свои самые драгоценные воспоминания. О том, как держал свою пичугу на руках тогда, в этой чертовой «Принцессе», как застегивал крючки на платье и впервые заметил крошечную родинку у основания шеи — темное бархатистое пятнышко на белой коже, как едва коснулся поцелуем худых пальцев в её квартире, пока она спала... Каждое из них силой воли удерживалось в памяти четко и ясно; Аберфорт не простил бы себе, упусти он хотя бы мелочь в любом из них. Наконец, круговерть этих образов заняла всё место в голове; они набегали друг на друга, сходились, расходились, затем постепенно начали смазываться, превращаться в тени, и милосердная природа, наконец-то позволила ему провалиться в сон. Разбудил его странный звук — то ли скрежет, то ли поскабливание, раздававшееся из высокого дубового шкафа. Аберфорт резко открыл глаза и, напрягши пресс, рывком поднялся со своего убогого ложа. За окном было, как обычно зимой, темно, и начиналась метель. «Сколько, интересно, я проспал? У меня ж девчонки не доены и не кормлены, сыры зреют, да и вообще, дел невпроворот! Ещё и пигалице моей нужно со схемой помочь, — он почесал лоб и нахмурился. — Не стану будить Вэнди, пусть поспит. Сам её мелкоте корму задам». Он потянулся, тряхнул головой, откинув назад длинные серебристые волосы, и надел очки, после чего привычным движением палочки наколдовал Темпус. «Ох ты, мерлинова селезенка, восьмой час! Как меня угораздило? Хотя чего ожидать, если заснул почти в три...» Тут Аберфорт вспомнил о шебаршении в шкафу и прислушался. Раздражающий звук не повторялся. «Мышь, что ли? Или крыса? Не, откуда тут им взяться. А может, боггарт завёлся?» — он встал и, как был, босиком прошлепал по холодному полу к шкафу. В шкафу по-прежнему было тихо. «Наверное, просто приснилось. Это всё от недосыпа, — констатировал про себя Аберфорт и принялся одеваться. — Не мальчик, всё-таки, отдыхать нужно больше. Жаль, бездельничать не умею...» Через минуту странное царапанье послышалось снова. «Ну, точно боггарт», — похолодев, подумал Аберфорт и взялся за палочку. Он знал, во что превратится перед ним это мерзкое создание. Вновь видеть перед собой мертвую Ариану было выше его сил. Общий боггарт — немногое, что когда-то сближало их с Альбусом. Аберфорт знал, что брат боялся не вида мёртвого тела сестрёнки, а того, что сам вполне мог стать причиной её смерти. Знал, потому что его собственный самый большой страх был точно таким же. Представить труп самого родного и близкого человека в виде чего-то смешного для него было запредельно, но с этой тварью следовало расправиться как можно быстрей. Не дай Мерлин, удерёт и поселится у пичуги в тумбочке. А уж во что боггарт может превратиться перед ней, думать совсем не хотелось. Собравшись с духом, Дамблдор распахнул дверцы шкафа, где были сложены его немудреные пожитки и приготовился вновь пережить самый большой ужас в своей жизни. Увидев зачинщика шума, Аберфорт застыл. За секунду его лицо сделалось белее, чем волосы, а рука, державшая палочку, безвольно опустилась вниз. «Только его мне сейчас и не хватало», — обреченно подумал он, едва сдержав рык отчаяния.