Созвездие Лебедя

Feel the distance bring us closer, Water would cool and soothe my pain, If we could touch now, just hold on now Bridges would never burn again Poets of the Fall — The Distance

Листья громко хрустели под ногами, и Томас с некоторой опаской вслушивался в этот непривычный для него звук — раньше он никогда не обращал внимания на подобные вещи. Раньше он не сравнивал звезды на небе с рассыпанным жемчугом на черном атласе, не всматривался до боли в глазах в кроваво-красные облака на горизонте перед закатом, не вслушивался в шум дождевых капель, что били по карнизу чужого окна. Раньше… А как все было раньше? Еще недавно дождь был лишь обычным природным явлением в виде атмосферных осадков, а о существовании звезд Томас даже не задумывался — ему никогда не приходило на ум запрокинуть голову и посмотреть туда, наверх, где за облаками скрывались целые воздушные замки. Он остановился и повернулся в сторону громкого лая — Джеймс носился вокруг Ньюта, пытаясь ухватить зубами бардовые кленовые листья, что тот сжимал в руке. Ньют уворачивался, недовольно фыркая, и продолжал заниматься своим занятием — он то и дело приседал на корточки, внимательным, изучающим взглядом окидывая опавшие листья, которых было так много, что Томас уже не раз ловил себя на мысли, что совсем не против рухнуть на них и пролежать так до конца дня. До конца дня. Томас помнил, что этот день — последний, но эта мысль терялась где-то в бездне сознания, и он предпочитал не обращаться к ней. Наверное, просто не хотел. Вместо этого он наблюдал за чужой сгорбленной фигурой, которая буквально зарывалась носом то в красные, то в желтые листья. Если пару недель назад Томас задался бы вопросом, зачем Ньют это делает, то теперь подобной мысли даже не возникало — быть может, потому, что все, что делал Ньют казалось до боли правильным. И пусть это было странным занятием, пусть шло вразрез со всем, что Томас считал нормальным — этот мальчишка с соломенными волосами уже давно доказал ему, что не стоит вешать на других ярлыки. Ньют выпрямился, сжимая в руках ворох листьев, и долго смотрел на этот осенний букет, явно о чем-то глубоко задумавшись. Томас подошел ближе, не сводя глаз с глубокой морщинки, что пролегла меж его нахмуренных бровей. Иногда у него появлялось такое иррациональное и едва ли подавляемое желание протянуть руку и упереться пальцем в переносицу Ньюта, когда он так хмурился. И посмотреть на его реакцию. Но Томас лишь сжимал ладонь в кулак и молча смотрел — так же, как и всегда. Ньют ухватился за один особо яркий лист и разжал другую руку — остальные листья медленно и неслышно осели на землю. Ньют вдруг улыбнулся и достал из кармана черный маркер; подойдя к ближайшему дереву, он прижал к его стволу кленовый лист и начал что-то на нем писать мелким аккуратным почерком. Когда Томас решился подойти ближе и заглянуть ему через плечо, тот мгновенно выпрямился и, надев колпачок обратно на маркер, спрятал его в карман. Томас проводил взглядом исписанный кленовый лист, что Ньют крепко зажимал в левой руке, и на его лице промелькнула улыбка. Никому не было известно, что творилось в голове у Ньюта. Даже Богу. В последнее время Томас слишком часто задумывался о Боге. Точнее, о том что люди называли им, и, честно говоря, Томас сам не знал, действительно ли он есть или все это — лишь выдумки безумного человека, отчаянно пытающегося найти себе спасителя. Мысли еще глупее его, пожалуй, еще не посещали, но каждый раз, когда Томас задумывался о том, что мир — такой, какой он есть — не более, чем творение чьих-то рук, что руководят всем и каждым, по телу бежали мурашки. Вдруг Томас — не тот, кто управляет чужими жизнями? Вдруг он тоже является пешкой на шахматной доске, хотя еще недавно он чувствовал себя именно тем, кто следит за игрой? Были вопросы, на которые даже Созидатели не знали ответа. Делай, что тебе говорят, и не задавай лишних вопросов — вот, собственно, и все, что следовало знать. И сейчас Томас понимал, что знает о мире даже меньше Ньюта, который так упорно пытался прочитать на небе чьи-то послания, которых там, возможно, даже не было. Так где же найти ответы? Вопреки смутному и отчасти тревожному ощущению неизвестности, ответы Томас все-таки нашел. Но не на те вопросы, на которые следовало. И нашел он их в чужих глазах, что смотрели сквозь него — больших, темно-карих и бездонных, как та пропасть, в которую Томас складывал все вопросы, ответы на которые он пытался найти все это время. Вот только ответы всегда были рядом — в глазах напротив. Стоило лишь присмотреться. Стоило лишь… Ньют остановился, и Томас едва успел затормозить следом, поднимая голову и удивленным взглядом осматривая мост, на который они, оказывается, успели подняться. Мимо них прошла компания друзей, и Томас проводил их взглядом, впервые в жизни задавшись вопросом, кто эти люди, куда идут и чему так весело улыбаются. Люди, надо сказать, все же чаще улыбаются, чем плачут — одно из тех открытий, что Томаса поразили. Он всегда искренне верил в то, что люди находят своеобразное успокоение в страданиях, топя свое сердце в слезах, вот только слезы никогда не помогали справиться с болью. Помогали улыбки. Ньют неспешно подошел к ограждению, за которым открывался вид на Темзу и положил одну руку на перила, опуская взгляд на кленовый лист, который все еще сжимал в другой руке. Джеймс вильнул хвостом и присел рядом с ним. Ньют отпустил перила и протянул руку к псу — тот ткнулся мокрым носом в его раскрытую ладонь и почему-то заскулил. — Пожалуй, я самый глупый на этой планете романтик, — сказал он, переводя взгляд куда-то вдаль, — но мне почему-то захотелось сделать это, — на последнем слове его левая рука крепче сжала лист. — Люди по-разному загадывают желания, Джеймс, — Ньют мягко улыбнулся, — кто-то делает это в полночь на новый год, кто-то объезжает весь мир в поисках особых мест, которые якобы исполняют желания, кто-то бросает монетки в фонтан, а я… — он поднял левую руку, — а я, наверное, дурак. Томас встал рядом с Ньютом в тот самый момент, когда тот протянул вперед руку и разжал пальцы, выпуская из них кленовый лист. Поток воздуха подхватил его и унес в сторону реки. Глядя на то, как лист пропадает из его поля зрения, Томас сделал самую странную вещь из тех, что ему доводилось делать — он загадал желание. Сердце ныло, но ныло приятно — Томас чувствовал, что желание Ньюта исполнится. Значит, исполнится и его. Ветер уносил от Томаса не только кленовый лист, что заключал в себе чужие надежды, но и нечто неосязаемое и горькое. Ему не о чем жалеть. Он не ощущал грусти оттого, что все это заканчивается — на лицо просилась улыбка, потому что это было. Они еще долго стояли так на мосту, смотря куда-то за горизонт — туда, где скрылись чужие мечты, чтобы когда-нибудь вернуться уже исполненными. * * * Стрелки настенных часов громко тикали, показывая третий час ночи. Ньют тихо дремал, сжимая в руках одну из своих многочисленных книг. Томас стоял возле кровати и смотрел на его лицо, которое в мягком полумраке комнаты казалось неестественно бледным. Веки Ньюта подрагивали, словно ему снился беспокойный сон, и Томас присел, разглядывая его лице ближе. Прощания — самая бесполезная вещь на свете, особенно если ты прощаешься с тем, кого больше никогда не увидишь. Так думал Томас, незаметно входя в чужие жизни и также незаметно уходя, даже не думая напоследок оглянуться. В этот раз так невыносимо сильно хотелось сказать «прощай» — и пускай это слово сольется с ночной тишиной, не имея возможности быть услышанным. Просто «прощай» — и тяжесть упадет с сердца. Но как проститься с тем, кто даже не знает о том, что ты существуешь? Существуешь где-то между чужих взглядов и подрагивающих ресниц, среди чужих улыбок и жестов, точно по середине между ударом сердца и тихим вздохом. Ньют нахмурился во сне, и Томас, словно ведомый руками кукольника, протянул к его лицу подрагивающие пальцы и коснулся указательным глубокой морщины, прорезавшей чужой лоб. Теплый. Ньют был теплым. Настолько теплым, что это невыносимое тепло пробежало вверх по его руке до плеча и вонзилось прямо в сердце. Томас отдернул ладонь и сжал в кулак холодные пальцы. Грудь стиснуло такое человеческое желание стать ближе, и он сдался под его напором, думая о том, что душа, наверное, есть не только у людей. Кукольник продолжал играть с его телом, и он наклонился вперед, замирая в нескольких сантиметрах от бледного лица. Одна мысль — и Томас сокращает это расстояние. Одно движение — и его губы прижимаются к чужим губам. Один поцелуй — и перечеркнута вся прошлая жизнь. Томас резко отстранился, касаясь своих губ пальцами, что неестественно сильно дрожали. Хотелось засмеяться, потом — закричать во весь голос в надежде на то, что с криком тебя покинет и эта боль, которую сердце с каждом ударом разгоняло все дальше по венам. Лицо спящего Ньюта почему-то помутнело и куда-то поплыло, и Томас почувствовал, как что-то стекает по его щеке и срывается вниз — на скулу Ньюта, мгновенно скрываясь в светлых волосах. Он с силой зажмурился и выпрямился, накрывая глаза обеими руками. В районе переносицы неприятно щипало, в горле встал ком, и все, что оставалось — судорожно, надрывно дышать, пытаясь получить глоток воздуха. Слезы. Это были слезы. Первые и самые настоящие слезы в его жизни. Томас просто стоял посреди комнаты, с ужасом всматриваясь в безмятежное лицо Ньюта и даже не предпринимая попыток как-то остановить эти проклятые слезы, что градом стекали по щекам. Никто не знал, что дойдет до этого. Никто не знал, что он оступится, едва сделав первый шаг. Никто не предупреждал его, не удерживал от падения, не хватал за руку, когда он подходил к самому краю пропасти. Никто не говорил ему, что любить так больно. Когда часы показывают ровно три ночи, Томас закрывает глаза и покидает комнату. * * * Он не помнил, сколько стоял у окна и прокручивал в голове события последнего дня. Минуты перетекали в часы, сливаясь в бесконечный поток, и Томас даже не пытался следить за временем. Те мгновения, которые были важными, уже навсегда утрачены. Больше нет смысла жить моментами. Он почувствовал едва ощутимое движение воздуха позади себя, но оборачиваться не стал. Томас знал, что за ним пришли. — Том, — услышал он отчего-то взволнованный голос Терезы и все-таки развернулся. Посреди его гостиной стояли двое неизвестных, что были одеты в ту же одежду, что и он сам, и Тереза, которая выглядела не на шутку перепуганной, и, признаться, он впервые видел, чтобы она настолько плохо скрывала волнение на своем лице. — Полагаю, вы уже знаете, почему мы здесь, — сказал один из мужчин. — Да, — кивнул Томас и опустил взгляд, избегая зрительного контакта с Терезой. — Вам придется пройти с нами. — Как скажете. Его вели по длинному серому коридору, и впереди Томас увидел уже знакомую дверь, к которой он вот так же шел около месяца назад. Но Томас знал, что в этот раз он идет к ней не за тем, чтобы получить нового подопечного. — Подождите здесь, — сказали ему, и через мгновение двое незнакомцев ушли, оставив Томаса с Терезой наедине. Девушка прижимала к груди черную папку, так сильно вцепившись в нее руками, что побелели костяшки пальцев. Кажется, Терезе поручили нового подопечного. — Том, — она подняла на него тяжелый взгляд своих синих глаз, — я… — Лучше ничего не говори. Я сам виноват, — он усмехнулся, совершенно не ощущая в своей усмешке горечи или сожаления. — Почему-то я догадывалась, что это произойдет, — Тереза покачала головой и попыталась улыбнуться. — Догадывалась? Что же меня выдало? — Томас приподнял брови. — Все? — она натянуто засмеялась, почти сразу обрывая свой смех. — Честно говоря, я думаю… Мне кажется, что так будет лучше. Для тебя. — Считаешь? — он запустил пятерню в свои волосы. — Мне будет тебя не хватать, — в глазах Терезы было слишком много печали, и Томас не выдержал этого взгляда, отворачиваясь. — Я буду присматривать за тобой. Обещаю. На его лице появилась улыбка. — Спасибо тебе, — он помедлил, — за все. Через две минуты за дверью послышались шаги, и Томас вздрогнул, лихорадочно пытаясь поймать ускользающую мысль. Взгляд упал на шариковую ручку, прикрепленную к папке, что Тереза держала в руках. — Можно? — он указал на ручку и, не дожидаясь ответа, выхватил ее. Он закончил чиркать на тыльной стороне своей ладони как раз в тот момент, когда двери распахнулись и двое мужчин жестом пригласили его войти. Вернув ручку Терезе, он улыбнулся ей напоследок и скрылся в дверном проеме. Томас медленно подошел к кожаному креслу, в котором ему не раз доводилось сидеть, и медленно опустился вниз, ожидая, когда человек за столом развернется в его сторону. Прошла минута, а может, и две, прежде чем кресло напротив скрипнуло, и Томас встретился взглядом с парой знакомых серых глаз. Мужчина сцепил перед собой руки в замок и покачал головой. — Томас, ты ведь знаешь, почему ты здесь? — его голос сквозил легким разочарованием. — Догадываюсь, — он кивнул, не опуская взгляда. — Сказать по правде, я никогда не думал, что именно ты станешь тем, кто впервые нарушит наши законы, — мужчина вздохнул, немигающим взглядом уставившись на поверхность стола, — более того — ты нарушил самое главное правило из устава. И ты знаешь, что следует за этим. — Да, — только и ответил Томас, твердо смотря вперед. — Созидателям запрещено влюбляться в людей. И тем более — в своих подопечных. Зная это, ты все равно… — мужчина оборвал фразу, сильно нахмурившись и в который раз вздыхая. — Мне жаль, что так вышло. — А мне нет, — тихо сказал Томас, прекрасно зная, что его слышат. — Это того не стоило, поверь мне. Потому что ты все равно обо всем забудешь. Обо всем. В наказание за нарушение нашего главного правила ты лишаешься полномочий. Это твои последние часы в качестве Созидателя. — Хорошо, — Томас все-таки опустил взгляд, пытаясь унять дрожь в груди, — я вас понял. — Считай, что ты начинаешь новую жизнь, — мужчина покопался в бумагах на столе и выудил из стопки папку, сразу же ее раскрывая, — в качестве человека, — закончил он; Томас чувствовал на себе проницательный взгляд серых глаз и не решался поднять голову. — Я обо всем забуду? — спросил он, разглядывая рисунок на тыльной стороне своей руки, что несколько минут назад сам же нарисовал. — Абсолютно. Прости, но такова цена. — Я понимаю, — Томас смотрел на черные линии на своей коже, что соединяли коряво нарисованные звезды. — Было приятно с тобой работать, — мужчина тепло улыбнулся ему. — Ступай. Тебе нужно подготовиться. Томас кивнул и встал, молча покидая кабинет. Чудес не бывает — каждая сказка обрывается в самом конце, и на смену волшебству приходит суровая реальность, которая швыряет тебя об острые камни, дробя кости в порошок. И Томас чувствовал, как ломаются ребра в его груди. Он действительно сделал ошибку. Но Ньют — лучшая ошибка из всех, что он когда-либо совершал. * * * Он сидел на скамейке в каком-то парке, и его пустой взгляд терялся где-то среди голых деревьев. Он не знал, какой сейчас день, число или даже месяц. Он вообще ничего не знал: ни кто он такой, ни откуда пришел, ни того, есть ли люди, которые будут его искать. В голове было удивительно пусто: ни обрывков воспоминаний, ни чужих лиц, ни слов, сказанных кем-то когда-то, ни чувств, что он испытывал до этого момента. Все, что ему оставили — лишь имя. Томас. Его звали Томас. Он перевел взгляд на асфальт под своими ногами и уставился на несколько беспорядочно валяющихся грязно-желтых кленовых листьев. Наверное, сейчас был октябрь. По крайней мере, ему так казалось. Томас не пытался вспомнить, как попал сюда, что с ним произошло, почему он забыл абсолютно все, кроме своего имени. Ему было все равно. Мимо него проходили гуляющие по парку люди, и Томас провожал их безразличным взглядом. Может, его тоже где-то ждут? Может, кто-то волнуется за него и сейчас ищет по всему городу? Томас не знал. И был уверен, что и не узнает. Голова слегка побаливала, а грудь драло ощущение, что он лишился чего-то важного. Чего? Памяти? Или же чего-то другого? И есть ли человек, который даст ему ответ на этот вопрос? Наверное, он должен испытывать страх. Это ведь нормальная человеческая эмоция, верно? Память напоминала белый лист, но Томас видел, что он грубо скомкан. Кто-то тщательно стер с него все до последнего слова, а после смял, побоявшись, что на бумаге остались очертания слов, что некогда на ней были. Начал накрапывать мелкий дождь, и Томас протянул вперед руки, раскрывая ладони и наблюдая за тем, как о них ударяют капли. Интересно, любил ли он раньше дождь? Томас перевернул руки тыльной сторон вверх и заметил на левой ладони что-то странное. Он поднес руку поближе к глазам и, словно зачарованный, стал вглядываться в непонятный рисунок, оставленный кем-то на его коже черной шариковой ручкой. Беспорядочно рассыпанные на ладони звезды соединяли короткие, но четко прорисованные линии. Дождь усилился, но Томас продолжал до рези в глазах вглядываться в свою руку, отстраненно чувствуя, как ручейки воды сбегают ему за шиворот. Где-то сбоку раздался собачий лай, и он услышал, как кто-то бежит по лужам, разбрызгивая воду во все стороны. Некто остановился перед Томасом, и дождь неожиданно прекратился. Он медленно поднял голову и замер. Перед его глазами было звездное небо — темно-синее, с большими желтыми звездами, но… ненастоящее. — С тобой все в порядке? — спросил незнакомый голос, и Томас перевел взгляд с купола зонта, которым его укрыли от дождя, на сосредоточенное лицо высокого светловолосого парня. — Со мной? — отрешенно переспросил он. — Сидишь тут с потерянным видом и мокнешь, — последовал ответ. — Я подумал, может… — незнакомец перехватил зонт другой рукой, и Томас снова уставился на звездное небо, которым была украшена его внутренняя сторона. — Так у тебя все нормально? — немного неуверенно спросил он вновь. — Я не знаю, — честно ответил Томас. — Может, и нет. Я не помню. Парень напротив в удивлении приоткрыл рот, сильнее сжимая ручку зонта. И когда он все-таки собрался что-то сказать, к ним подбежала мокрая, но радостная собака, которая тут же принялась отряхивать шерсть, окатив и без того промокшего Томаса с ног до головы. Пес начал нюхать его ноги, после чего вдруг громко тявкнул и завилял хвостом. Томас только и успел, что отстраниться назад, когда собака подошла к нему вплотную и положила морду на его мокрые колени. — Ты ему понравился, — засмеялся незнакомец. — Как тебя зовут? — Томас, — выдавил он, с опаской наблюдая за псом. — Я Ньют, — на чужих губах промелькнула улыбка. — Составишь мне компанию? — Компанию? — Томас перевел на него непонимающий взгляд. — Предпочтешь мокнуть на скамейке? — Ньют склонил голову к плечу. В ответ он только помотал головой, и в следующее мгновение его подняли на ноги, потянув за рукав куртки. Глядя на Ньюта, Томас чувствовал, что в его голове что-то начинает проясняться, но едва он хватался за одну из хаотично бегающих мыслей, как та ускользала, снова оставляя его в темноте. Ньют притянул его поближе к себе — так, чтобы они оба помещались под зонтом, — и увлек вперед по залитой лужами дороге. Его собака радостно бежала впереди — ее, казалось, вовсе не смущал дождь. Томас поднял левую руку и вновь уставился на неаккуратный рисунок на своей ладони. — Похоже на созвездие Лебедя, — сказал Ньют, и Томас заметил, как тот косо смотрит на его руку. — Созвездие Лебедя? Он кивнул, неуверенно и отчасти смущенно улыбаясь. — Любишь звезды? — спросил Ньют. Внутри Томаса что-то зашевелилось, и он резко втянул носом воздух, заполненный запахом осеннего дождя. Любит ли он звезды? Кажется, это единственный вопрос, на который Томас знал точный ответ. — Да, — его губы растянулись в улыбке, — люблю. — Хочешь, я расскажу тебе легенду про это созвездие? — во взгляде Ньюта промелькнуло что-то, что показалось Томасу почти знакомым. — Хочу, — он не мог перестать смотреть в темно-карие глаза напротив. Глубокие. Почти черные. Ньют широко улыбнулся, и Томас не смог не улыбнуться в ответ. Через несколько минут дождь закончился.

Don't you worry. There'll be a time, when our hearts beat the same. Let life carry. Across the distance I still see your flame.