Созвездие Лебедя

I've looked a long time to find you I drifted through the universe Just to lay beside you Anywhere you want me to take you, I'll go But there's things about me That you just don't know Jaymes Young — Dark Star

За те десятилетия, что длилась жизнь Томаса, он привык считать, что время — не настолько важный ресурс, чтобы дорожить каждой секундой. Сложно ценить каждое мгновение, когда ты знаешь наверняка, что мгновений, подобных предыдущим, впереди еще огромное количество. И дело было даже не в том, что жизнь Томаса могла длиться вечно, дело было в том, что эта самая жизнь не была наполнена теми моментами, которые могли бы вдохнуть смысл во все, что тебя окружает — даже в твое собственное дыхание. Дни сменялись днями, годы — годами, но каждый новый миг, каждый взгляд, что Томас бросал на окружающих, каждый новый вздох, что срывался с его губ, — все было прежним, и все, что менялось вокруг него — лишь времена года. Впрочем, даже смену сезонов Томас мог наблюдать только на Земле, ибо в том месте, где жил он сам, всегда царило вечное лето. И когда Томас смирился с тем, что ему не дано познать почти болезненное рвение людей ценить каждое мгновение их жизней, он встретил человека, который переубедил его в том, что это в принципе нужно понимать. Ньют мог часами не делать абсолютно ничего, просто сидя на подоконнике, устремив взгляд ввысь, за облака, и первое время Томас удивлялся, пытаясь припомнить своих прошлых подопечных, большинство из которых не могли усидеть на месте дольше часа — они вечно куда-то спешили, вечно куда-то торопились, будто их подгоняла невидимая сила, яростно подталкивая их вперед и не давая не единого шанса на свободный вздох. И так, постоянно гоняясь за чем-то несбыточным, лишая себя возможности просто остановиться и поднять глаза к небу, эти люди проживали свои жизни, упустив из вида нечто важное. Что именно — Томас так и не смог понять. Тогда. Но теперь он знал Ньюта — человека, который никогда и никуда не спешил. Человека, все существо которого было наполнено чем-то безмятежным и невероятно теплым. Словно он знал о мире нечто такое, что не было дано понять другим. И, глядя на Ньюта, Томас начинал понимать, что те люди, которых он встретил до этого мальчишки, — они вовсе не ценили каждое мгновение их жизней, как привык думать сам Томас. Все было с точностью наоборот. Потому что Ньют был первым, кто смог остановиться посреди толпы людей и поднять глаза к небу. Нечто прекрасное и непостижимо далекое — то, что объединяет всех, но не каждому открывается с правильной стороны. Ньют умел видеть — под тем углом, под которым еще ни у кого не приходило в голову посмотреть. По крайней мере, среди тех людей, что Томас успел встретить за свою долгую и одинаковую жизнь. За все то время, что Томас был Созидателем, он привык к тому, что часто ему приходилось подолгу сидеть на одном месте. Книги он не читал, а другого более-менее сносного в его глазах занятия Томас не знал, поэтому все, что ему оставалось, — просто сидеть и смиренно наблюдать на своим подопечным, анализировать его действия, продумывать дальнейший план творения чужой Судьбы, а иногда и вовсе — дремать, потому что работа работой, но даже Созидателям становится скучно. Но в этот раз все было удивительно по-другому. Томасу не было скучно — впервые в жизни он с интересом наблюдал за другим человеком, почти кожей впитывал его слова, которые были обращены и не к нему вовсе, взглядом цеплялся за каждое движение, пытаясь понять, прочувствовать, узнать. Зачем — Томас не знал. Признаться, он вообще никогда ничего не знал. Он лишь догадывался, но все догадки имеют свойство не оправдываться. С каждым днем Томас узнавал о Ньюте все больше мелких и, казалось бы, совсем незначительных деталей. Впрочем, самому Томасу они не казались таковыми — поразительным было то, сколько смысла он мог уловить в одном лишь чужом взгляде. Теперь. Ньют любил зеленый чай с жасмином, никогда не ложился спать раньше двух часов ночи и постоянно разбрасывал тетради по всем горизонтальным поверхностям, которые только мог найти в доме. Он забавно смеялся и очень медленно читал, бывало, по несколько раз перечитывая одну и ту же строчку. Сначала Томас не понимал, зачем и почему, но теперь знал, что Ньют — человек, который никогда не упустит ни одной мелкой детали. Человек, который умеет читать между строк и видеть то, чего не видят другие. Человек, который всегда будет пытаться найти смысл — даже тогда, когда другие перестают искать. У Ньюта были неестественно длинные ресницы и бледная кожа, что было неудивительным, так как он вырос в дождливом Лондоне, небо над которым большую часть времени было затянуто тучами. За это время Томас успел досконально изучить черты чужого лица, запомнив каждую родинку и каждый шрам. Зачем — Томас уже давно перестал себя спрашивать. Да и нужно ли это? Он вздрогнул и сморгнул невидимую пелену со своих глаз. Чем больше оставалось позади дней, проведенных вместе с Ньютом, тем чаще и надолго Томас погружался в мысли — порой ничего не значащие и отстраненные, а порой сосредоточенные целиком и полностью на Ньюте. Мысли Томаса вертелись вокруг этого мальчишки с волосами соломенного цвета похлеще, чем торнадо. Он не привык думать о ком-то так часто. Он в принципе не привык думать о ком-то. Но теперь Ньют жил не только здесь, на Земле, строя цепочку своей жизни из звеньев ярких, будто первый луч восходящего солнца, воспоминаний, но и в чужой голове — голове Томаса. И строить причинно-следственные связи уже не было никакого смысла. Просто так стало, и вовсе не обязательно понимать, почему. Ньют, кажется, стремился зарисовать звездами каждую поверхность, что попадалась ему на глаза — будь то клочок бумаги, поля в тетради с конспектами или даже оконное стекло, на котором он иногда выводил рисунки созвездий специальным маркером. Тыльные стороны ладоней Ньюта постоянно были перепачканы в чернилах — отчасти потому, что он много и часто писал, отчасти потому, что имел привычку рисовать на них шариковой ручкой маленькие, но удивительно ровные и идеальные звездочки, когда с головой увязал в раздумьях. Томасу было интересно, о чем думал Ньют. И чем дальше, тем сильнее ему хотелось стать видимым, осязаемым и настоящим — для Ньюта. Томас хотел, чтобы его услышали, но Ньют не мог и вряд ли когда-нибудь бы смог. Поэтому все, что оставалось Томасу, — выполнять свою работу. Продолжать делать то, что он делал все эти годы — строить цепочки чужих Судеб так же, как Ньют выводил рисунки созвездий на оконном стекле. Ньют задремал за письменным столом, положив голову на скрещенные руки, и Томас долго наблюдал за его безмятежным лицом, ощущая себя глупцом. Ему никогда не нужно было ничего понимать — нужно было почувствовать. И Томас чувствовал. Что-то странное. Джеймс неслышно подошел к нему и сел возле его ног, неуверенно, но доверительно кладя голову на ногу Томаса. Тот вздрогнул и застыл, одарив собаку взглядом, полным замешательства. Пес поднял на него жалобные глаза, и Томас криво усмехнулся, протянув к нему руку. Пару раз проведя ладонью по мягкой шерсти, он вдруг тихо засмеялся: — Не такие уж вы, собаки, и страшные. Джеймс тихо гавкнул и вильнул хвостом, будто соглашаясь с его словами. Смотря в его умные глаза ярко-голубого цвета, Томас содрогнулся, почувствовав незнакомое надрывное ощущение внутри — казалось, пес говорил с ним. И он знал больше, чем сам Томас. Ньют зашевелился и поднял голову; его взлохмаченные волосы торчали в разные стороны. Он зевнул и окинул взглядом комнату, явно пытаясь сообразить, который час и почему он уснул за столом. Джеймс тут же подскочил, оставляя Томаса, и подбежал к хозяину, вставая на задние лапы и упираясь передними в ноги Ньюта. Пес громко гавкнул. — Ты хочешь гулять? Опять? — протянул он, безуспешно пытаясь пригладить волосы. — Он всегда хочет гулять, — Томас подпер щеку кулаком, воззрившись на него взглядом, в котором без труда можно было прочесть насмешку. — Ну, раз так, то пойдем, — Ньют снова зевнул и поднялся со стула. Пока он неспешно шел вперед по ночной улице, наблюдая за Джеймсом, которого он минутой ранее спустил с поводка, Томас смотрел наверх — туда, где еще недавно вместо звезд видел белые мигающие точки. Природа потешалась над ним — почти все те дни, что он провел в Лондоне, дождей не было, и большинство ночей Томас мог без труда наблюдать на небе уже знакомые созвездия. Правда, лишь в том случае, если Ньют решался выбраться за город, что случалось нечасто. Остальное время Томасу приходилось довольствоваться теми немногими звездами, что проглядывали сквозь огни ночного города. Томас краем уха прислушивался к голосу Ньюта, который разговаривал с Джеймсом, и смотрел на те несколько звезд, что виднелись на ночном небе. И пусть их было почти не видно — Томас знал, что они там, высоко, спрятанные за огнями города. И они больше не молчали — звезды рассказывали истории, создавали рисунки прямо на небесном полотне, показывали ему каждый уголок Вселенной. Звезды жили. И теперь Томас жил вместе с ними. Ньют остановился рядом с ним и тоже запрокинул голову. Томас перевел на него взгляд, уже в который раз чувствуя, как в груди что-то защемило. Ровно посередине. Точно в том месте, где у людей находилось сердце. Они стояли так близко, что пар, который срывался с их губ, перемешался, но Томас знал, что он — единственный, кто видит это. И сейчас он как никогда сильно хотел коснуться другого человека — так, чтобы это почувствовали оба. * * * Томас сидел на склоне холма — там, где он впервые и по-настоящему увидел звездное небо — и смотрел куда-то вдаль. Ньют уснул около часа назад, но в этот раз Томас не отправился к себе домой — он отправился сюда, на эту поляну. Что-то тянуло его к этому месту, и он, кажется, уже знал, что именно. Завтра должен был быть тяжелый день — если Ньют решится, это будет последний день, в который он сможет назвать себя студентом медицинского колледжа. Но Томас знал, что Ньют решится. Они оба знали. Как оказалось в итоге, Ньюта не нужно было вести по правильному пути — его нужно было лишь легонько подтолкнуть в нужном направлении. И если все будет так, как должно быть, через год он уедет из Лондона прямиком в Штаты. Что ж, Америку Томас любил куда больше, чем Англию, поэтому подобный расклад вполне себе… Он оборвал свою мысль и вздохнул, подтягивая к себе ноги и обхватывая колени руками. Упершись в них подбородком, Томас закрыл глаза, прислушиваясь к шуму ветра. Через закрытые веки он увидел всполохи света, но даже не стал открывать глаза — Томас знал, что это Тереза. Она умудрялась найти его в любой точке земного мира. На его плечо легла легкая женская рука, и Томас недовольно замычал в ответ, не имея ни малейшего желания разговаривать с кем бы то ни было. — У тебя все нормально? — услышал он обеспокоенный голос и все-таки открыл глаза. — О чем ты? — Томас взглянул на Терезу, которая присела на землю рядом с ним, отмечая про себя, что выглядит она слегка удивленной. — Я уже и забыла, как это — заставать тебя где-то, кроме дома, — последовал ответ. — Что-то случилось? — Вовсе не обязательно было следить за мной, — пробурчал Томас. — Ничего не случилось. — Разумеется, — невозмутимо сказала девушка, садясь в ту же позу, в которой сидел сам Томас. Они молчали несколько минут, а может, и больше — Томас уже давно потерял счет времени. И когда он уже совсем забыл о присутствии Терезы, ты вскинула голову к небу и зачарованно протянула: — Надо же, сколько звезд на небе. Томас вздрогнул и медленно, мучительно медленно поднял глаза наверх. Наверное, природа и в этот раз пошутила над ним — созвездие Лебедя было точно над их головами. И Томас так же, как и тогда, отчетливо видел белоснежную птицу, парящую на просторах ночного неба. — Видишь это созвездие? — Томас, сам не понимая, что он делает, поднял руку и указал наверх. — Оно называется созвездием Лебедя. Я плохо помню легенду о нем, но, кажется, там было что-то о сороках и небесном мосте, в который они выстраиваются раз в год, чтобы влюбленные могли встретиться друг с другом, — он скривил губы в горькой ухмылке и перевел взгляд в сторону. — А вон там, кажется, созвездие Персея. А чуть дальше — Пегаса, — Томас вдруг замолчал и опустил глаза, посмотрев на Терезу. Девушка смотрела вовсе не на небо. Тереза смотрела на него — прямо, открыто, изучающе, но Томас, как ни старался, ничего не мог прочитать на ее лице. Тереза опустила взгляд, но тут же возвела его к небу. Томас увидел, как по ее лицу пробежала тень улыбки. — Теперь буду знать. — Ты о чем? — О созвездиях. Я не знала, как они называются. — Я сам недавно узнал, — неуверенно ответил он, покрепче обхватывая руками свои колени. Тереза вдруг дотронулась до его плеча — осторожно, едва касаясь, и он отчетливо почувствовал, что она хочет что-то ему сказать. Томасу неожиданно стало невыносимо страшно, и он лишь судорожно вздохнул, всей душой желая, чтобы Тереза убрала руку с его плеча. — Хочешь, сходим куда-нибудь? — спросила она, застав его врасплох. — Куда? — он поднял голову с коленей и каким-то ошалелым взглядом уставился на Терезу. — Ну, в кино, к примеру. Завалимся в какой-нибудь земной кинотеатр и сядем на задние ряды. И за билеты платить не надо, — она улыбнулась. — Кино — это по части людей. Ты знаешь, что я не смотрю его. — Том, — вдруг позвала Тереза. — Что? — он повернулся к ней. — Какой же ты дурак, — она рассмеялась. Томас предпочел не уточнять, что она имела в виду. И что Тереза хотела сказать тогда, когда дотронулась до его плеча минутой ранее. * * * Сегодня Томас впервые в жизни столкнулся с такой вещью, как недосып. Нет, он был наслышан, что этот самый недосып случается, когда редко и мало спишь, но ни за что бы не поверил в то, что такое однажды приключится и с ним. Перемещаясь в комнату Ньюта, Томас лихорадочно пытался припомнить, когда он в последний раз спал положенные ему три часа. Несколько дней назад? Неделю? Или больше? Голова гудела, глаза — слипались, то и дело хотелось зевнуть. Томас с легким раздражением потер ладонями обе щеки в попытках прогнать это странное состояние. Спать захотелось только больше. Шел десятый час утра. Ньют сидел на столом, аккуратно выводя буквы на каком-то документе. Томас подошел поближе, заглядывая ему через плечо. Уже спустя секунду его губы растянулись в довольной и немного счастливой улыбке. — Молодец, — Томас хотел было протянуть руку, чтобы потрепать Ньюта по голове, но вовремя остановился. Тот продолжал писать слово за словом, не замечая даже мельтешащего позади него Джеймса, а Томас, как последний и круглый дурак, стоял рядом с Ньютом и смотрел на свою ладонь, которая почти касалась чужих светлых волос. Он осторожно провел пальцами в воздухе и судорожно выдохнул. Томас не знал наверняка, почувствует ли Ньют его прикосновение. Ему никогда не приходило в голову проверить. И сейчас, смотря на чужие волосы, которые в лучах утреннего солнца и вовсе казались налитыми золотом, Томас не мог определиться, хочется ему сократить эти несколько миллиметров или нет. Хочется проверить или нет. Он опустил руку, отходя на пару шагов. Ньют вдруг дернулся и застыл. Томас с замирающим сердцем смотрел на то, как тот разворачивается на стуле и смотрит на то место, где он стоял. Именно туда и никуда больше. Томас в ужасе попятился, встречаясь спиной с книжным стеллажом. Сердце быстро застучало, напоминая ему о том, что оно у него, оказывается, все-таки есть. Ньют поднялся со стула и подошел к книжному стеллажу, медленным взглядом обводя полки. Томас боялся пошевелиться и сам не понимал, почему — ведь он знал, что Ньют не может его видеть и чувствовать. Но, несмотря на это, внутри поселился дикий и невыносимый страх того, что сейчас, вот сейчас, всего через пару секунд его существование раскроют. И страшным было не это. Страшным в сознании Томаса представлялся тот момент, когда Ньют посмотрит ему в глаза. Действительно посмотрит. Ньют сделал несколько шагов в сторону и остановился прямо перед Томасом, складывая руки на груди. На какой-то миг тому показалось, что тот смотрит не на книги за спиной Томаса, а прямо на него. И взгляд его был глубже всех морей и океанов вместе взятых. Ньют перевел взгляд выше и шагнул вперед, поднимая руку — кажется, он собирался достать какую-то книгу с верхней полки. Томас задержал дыхание, когда чужое лицо оказалось в паре сантиметров от его собственного. Он никак не мог найти в себе сил на то, чтобы опустить глаза, и продолжал смотреть и на ресницы Ньюта, которые вблизи были еще длиннее, и на его темно-карие глаза, настолько темные, что было сложно отличить зрачок от радужки, и на рисунок его губ, и на… Ньют вытащил книгу с полки и отступил назад, поворачиваясь к Томасу спиной. А тому показалось, что земля уходит у него из-под ног. И это было странное чувство. * * * Томас сидел на крыше высотного здания — того самого, в котором находилась его квартира — и болтал ногами, уставившись на землю, что была где-то далеко внизу. Он никогда не боялся высоты, точнее — он так думал, потому что за эти годы, уже давно выстроившиеся в бесконечную линию, Томасу ни разу не приходила в голову мысль забраться на крышу какого-нибудь здания и сесть на самом краю. И сейчас, когда в лицо нещадно бил ветер, мешая дышать, Томас, словно зачарованный, смотрел вниз, пытаясь разглядеть тех, кто шел по улицам, и внутри все замирало от страха и чего-то сродни восторгу. Томас попытался вздохнуть, но в лицо ударил новый поток воздуха, который, казалось, вот-вот подхватит его и унесет куда-то далеко-далеко. Волосы были безнадежно растрепаны, и Томас не без улыбки вспомнил такую хорошо знакомую светлую шевелюру, которую ее хозяин даже не пробовал причесывать чаще раза в пару дней. Томас достал из кармана пиджака пачку сигарет — ту, что он накануне стащил из одного магазина, — и уставился на нее пустым взглядом. И когда его глаза заслезились, а рисунок на упаковке будто отпечатался на сетчатке, заставляя его сморгнуть, ветер слегка стих, и Томас воспользовался моментом, неумело прикуривая. Наблюдая за Ньютом, который курил сигарету за сигаретой, Томас уверился в том, что в этом процессе кроется некая тайна, секрет, и лишь просвещенные могут узнать его. Кажется, Ньют знал, ибо раз за разом возвращался к этому занятию и даже и не думал о том, чтобы остановиться. Томас решил, что хочет если не узнать, то попытаться — ему казалось, что даже попытавшись, он сможет лучше понять то, что творится в человеческой душе, которой — Томас был уверен — сам он лишен. Вдохнув в себя первую порцию дыма, Томас зашелся в сильном кашле, чуть не выплюнув из себя легкие. Во рту неприятно горчило, горло царапало, глаза разъедало от едкого дыма. Томас кашлянул в последний раз и с недоверием уставился на тлеющую сигарету, зажатую меж его пальцев. Наверное, еще месяц назад он бы просто выкинул ее и никогда в жизни больше не брал в руки (кому он врал — месяц назад ему бы даже не пришла в голову мысль о том, чтобы закурить), но сейчас Томас лишь шумно сглотнул, пытаясь избавиться от неприятного вкуса табака, и затянулся во второй раз. Кашляя во второй, а потом и в третий раз, Томас отмечал про себя, что горчинка на кончике языка, что сперва показалась ему чуть ли не противной, понемногу становится все более приятной, а после и вовсе — привычной. Когда он закурил вторую сигарету, едва контролируемые приступы кашля сошли на нет, а перед глазами перестал плыть пейзаж от слез, капающих из глаз, разъедаемых дымом. Затягиваясь снова и снова, Томас думал о том, что сигаретный дым какой-то странный: впуская его в свои легкие, Томас впускал не только его, но и известное ему лишь отчасти чувство, какое бывало, когда он смотрел на Ньюта — словно он проглотил раскаленный кусок железа, и тот теперь выжигал его желудок. Томас смотрел на дым, что покидал его легкие, и с каким-то пьяным удивлением впускал в себя мысль о том, что струйки сигаретного дыма, что клубились в воздухе, складывались в облака, затем — в рисунки, а позже — в целые сюжеты. И когда ветер подхватывал эти сказки, сотканные из дыма, унося их вдаль, Томас прикрывал глаза и вновь затягивался. Это было странное чувство. И, кажется, теперь он знал, как оно называется. * * * Ньют валялся на полу; его лицо скрывал сложенный лист бумаги. Рядом с ним лежал мобильный телефон, который пиликал с равными промежутками во времени — через каждые пять минут. Ньют лежал в таком положении уже целую вечность, упорно игнорируя телефон и пряча лицо под бумагой, надеясь на то, что она спасет его от гнева матери. Томас сидел рядом, с трудом подавляя в себе желание схватить телефон и швырнуть его в раскрытое окно. С каждым днем температура на улице падала все ниже, а вчера и вовсе стукнули заморозки, и теперь в комнате при открытом окне становилось совсем холодно. Ньюта это не останавливало — он надевал две кофты и продолжал упорно распахивать окно настежь, на мгновение задерживая дыхание, когда ему в лицо ударял ледяной воздух, принесший с собой запах опавших листьев. Томас закрыл одной рукой себе рот, а другую протянул к листку бумаги, что лежал поверх лица Ньюта. Помедлив пару секунд, он подцепил лист двумя пальцами и сбросил его с чужой головы. Ньют тут же подскочил, начав вертеться на месте. Заметив Джеймса, который скакал у его ног, он выдохнул, кажется, решив, что это пес сбросил с него бумагу. Томас не выдержал и тихо рассмеялся, прогоняя мысль о том, что он дурак. Может, он и дурак, но пока он имел возможность наблюдать за такой забавной растерянностью на лице Ньюта, это не имело ровно никакого значения. Смех Томаса неожиданно оборвался, когда он вспомнил о том, что осталось всего два дня. Два дня — и его работа будет закончена. Два дня — и ему придется уйти. Два дня — и он исчезнет из чужой жизни так же, как сотни раз до этого. Два дня — и он больше никогда не увидит Ньюта.