somewhere.

Вонщик держит крепко. Гладит шею пальцами, тепло дышит в ухо и прижимается к спине. У него всегда тёплые руки, крепкие объятия и цепкий взгляд. Тэгун чувствует его на себе. И смотрит в ответ, когда Вонщик перегибается через плечо и кладёт руку ему на ладонь, переставляя пальцы по клавишам и собирая аккорды в мелодию. Ноты ложатся на бумагу, бумага наполняется красками, краски заполняют Тэгуна до краёв. Вонщик заполняет его до краёв, полностью. Они мало разговаривают. Вонщик часто рассказывает Тэгуну, как оно могло бы быть, если бы не. Тэгун внимательно слушает, но не верит. Ни единому слову не верит. Он ведёт пальцем по контуру татуировки на вонщиковой ключице и вместе с этим забирает себе немного тепла. Немного смелости, немного «могло бы быть если» вместо «если бы не». Вонщик злится. Снова. Он мечется по комнате, пока Тэгун вжался в спинку кровати и старается даже не смотреть. Закрывать глаза страшно – это будто лишиться даже слуха. Тэгун слышит, как бьётся стекло и пугается: только бы не зеркало, не зеркало. И поднимает голову. Зеркало цело; Вонщик смотрит на своё отражение, застыв посреди комнаты. Дышит сбито, а смотрит затравлено, с опаской, как дикий зверь на конкурента. Тэгун едва успевает ухватиться за его руку. Он пятится на несколько шагов и держит так крепко, как только может. Ему страшно. Вонщику страшно тоже. Он вырывается из тэгуновой хватки, пытается отцепить от себя чужие пальцы, почти рычит, но не отводит взгляда от своего отражения. – Не смотри, – чужая рука ложится на его шею и сдавливает совсем слабо, чужой голос выдохом на полу-хрипе опаляет шею. – Смотри на меня, – он не пускает, прижимается теснее и просит. Ещё раз. И ещё. Тычется носом в плечо, в шею, куда достаёт, уже не держит – обнимает. Вонщик находит в себе силы отвести глаза. Для Тэгуна он находит силы. Тэгун учит Вонщика смотреть в зеркало. Говорит «смотри на меня» и держит крепко поперёк плеч. Вонщик смотрит в его отражение, рассматривает руки, ловит слова, рикошетом отлетающие от стеклянной поверхности, находит глаза, которые смотрят в его собственные, и выдыхает. В комнате темно и взгляд Тэгуна очень ясный и тёмный, затягивает, поглощает всё. Тэгун медленно моргает и дышит в вонщиково плечо. Он красивый и знает это. Вонщик цепляется за паутинки краски на своей коже, тэгуновы пальцы следуют за его взглядом и останавливаются на шее, за мгновение до того, как Вонщик смотрит себе в лицо. В его выражении нет ни грамма ненависти и от этого кажется, будто в отражении кто-то совсем-совсем чужой. Тэгун улыбается. Вонщик учит его рисовать. Музыкой, кистями, телом. Он переставляет его пальцы по клавиатуре фортепиано, рисует на стенах красным и зелёным, и танцует. Тэгун повторяет за ним и забывает про свою неуклюжесть. А когда Вонщик обнимает его, забывает обо всём остальном. Вонщик обнимает его всё чаще. Вокруг Вонщика льются краски, внутри него кипит жизнь, выплёскивается через край, он этим делится охотно и без сожалений, отдаёт части себя Тэгуну, который берёт с жадностью, копит в себе, теплеет раз за разом всё ощутимее. Танцует всё искреннее, поёт громче, играет чувственнее. Вонщик улыбается себе в зеркале и Тэгун готов расплакаться. Все вокруг говорят ему, что Вонщика нет.