somewhere.

Кухня в темноте утопает и сигаретном дыме. Джинхван вообще-то не переносит сигаретный дым на дух, но сейчас как-то всё равно. Свет горит в коридоре, но это видимость не сильно улучшает. Зато уютно. Ханбин сидит напротив и не курит тоже. Он одну или две сигареты нервно и быстро выкурил, а теперь притих и одну за другой молча жжёт, покачивая головой под какой-то заунывный трек, что у него в телефоне на повторе играет. Для атмосферы, наверное, жжёт. Было бы неплохо открыть окно, но холодно на улице и это бы всё испортило. Джинхван локтями по столу сползает, руки вперёд вытягивает и ложится на прохладное стекло щекой. Кончиками пальцев толкает пепельницу. Ханбин наблюдает. В песне повествуется о неудачных отношениях, но не то, чтобы сейчас причиной молчания было что-то подобное. Ханбину просто опять хреново. Он вдруг назад откидывается и кашляет громко, а потом чертыхается и спешно тушит сигарету. Снова обжёгся. Джинхван встаёт за кремом. В соседней комнате уже пару часов как спят все остальные. День, переполненный криками, визгами, шутками и один из настолько немногочисленных сейчас, что был как глоток свежего воздуха в потоке цикла «учёба – работа – ночь». Каждый из ребят подрабатывает, а Дживон уже работает, потому что не поступил. Благо, добрая тётка выделила ему место в своей забегаловке. Все вымотались, а Ханбина после такой огромной дозы позитива накрывает сильнее. Джинхван на друга смотрит и думает, что совсем не удивится, если он сейчас вытащит бутылку соджу из-под стола. И правда, совсем не удивляется. Ханбин алкоголь в себя заливает и вдруг говорит, что скоро сопьётся такими темпами. Джинхван замечает, что они пьют не так и часто, а в ответ получает что-то про ментальный алкоголизм. Он не совсем понимает, что имеется в виду, но соглашается. Ханбин всегда казался светлым и взаимно-добровольным лидером в их компании, простой и понятный, улыбкой наружу. А на деле дыры, тонкая, чтоб её, душевная организация и иголки. Цыганские иглы вдоль и поперёк кожи острыми концами внутрь. Джинхван уже не раз этими иголками покололся, пытаясь под кожу к Ханбину пробраться. Каждый раз будто забывая, что они колют с двух концов, и каждый раз ближе, каждый раз больнее, руками и грудью в кровь. И потом долго зализывать раны, надеясь, что шрамов никаких не останется. И по кругу, только обороты больше. Из окна сильно дует, деревья снаружи покачиваются, шуршат и телефон заглушают, где в сотый раз знакомый голос утверждает, что чьи-то отношения уже не спасти. Свет в коридоре всё так же не улучшает видимость, но и не даёт глазам к темноте привыкнуть. Из ночного воздуха будто краска чёрная ещё больше заливает помещение. Кухня тонет в этой краске. Хотя бы не в сигаретном дыме. Лица Ханбина не разглядеть при всём желании. Он стоит у самого окна и чуть ли не по пояс высовывается оттуда. Они сейчас на седьмом этаже и Джинхван бы уже полетел вниз, если бы его не держал или не ловил никто. Не словят. Он со своего места нагретого встаёт и сзади к Ханбину подходит. Обхватывает руками за талию, к спине сгорбленной прижимается, и кажется ему, что вот оно, снова, ощетинится сейчас, снова своими иглами себя будет колоть, и его заодно. Снова «нет», «прекрати» и «пожалуйста..». Сейчас больно будет, уйти придётся и одного оставить, наедине с недопитой бутылкой соджу и окном нараспашку. Страшно. Секунду он ждёт, другую, а потом холодные пальцы его ладошки накрывают, сжимают слабо совсем и Ханбин шаг назад делает. Дышит глубоко и, представляет Джинхван, губы облизывает. Всегда так, когда на нервах. – Спать пойдём? – спрашивает Джинхван тихо, осмелев, и подбородок на чужое плечо кладёт. Ханбин кивает, не поворачиваясь. А утром смотрит на спящего рядом Джинхвана, рассматривает его лицо и фигурку хрупкую, смотрит, как по его телу серые полоски света из-за штор струятся и понимает, что где-то всё-таки ошибся. Нельзя его было ломать, хоть и не специально это вышло. И что дурак он, раз до сих пор не наплевал, и сам Ханбин дурак, раз так вёл себя. Хён вдруг двигается во сне ближе и под боком клубком сворачивается, мостится, хмурится, нос морщит. Почуял, видать, что Ханбин иглы свои прятать стал.