somewhere.

Никто никогда не должен узнать, нигде ни в коем случае не должны услышать, никаким образом ни от кого не должно быть новостей. О том, что они сегодня умрут. Юнги встретил Чонгука уже не помнит когда, не помнит где и не помнит зачем. Да и как встретил. Не то чтобы. Чонгук помнит всё в подробностях и предпочитает не вспоминать. Это не было ни неловко, ни стыдно. Просто чужие окровавленные руки и одежда и чужие попытки зажать особенно больные раны в полубессознательном состоянии, просто. Кто это такой и что случилось он узнал уже в больнице. Шестая попытка самоубийства. Опять неудачная. Чонгук подумал, что даже он не настолько невезучий в своих стремлениях. Чонгук тихо проходит в палату, чувствуя себя неуместным и пыльным. А ещё он почему-то чувствует за это существо ответственность и то, что пожалеет об этом чувстве. Кой хрен его дёрнул связываться с суицидником? Но что-то внутри не даёт ему повернуться и так же тихо выйти отсюда. Поэтому он проходит дальше, а потом, потоптавшись неловко, садится на стул прямо рядом с кроватью. Мин Юнги лежит среди белых стен, маленьким клочком по-лисьему рыжих волос. Тонкий и ужасно уставший, с тёмными кругами вокруг глаз, туго перебинтованными запястьями и капельницей, торчащей из тёмных вен под прозрачной кожей. Провода, тянущиеся к изголовью кажутся куда внушительнее. Он хмурится, чуть ворочается, шурша жёсткой хлопчатобумажной тканью простыней и пододеяльника, а потом со вздохом открывает глаза. Смотрит удивлённо. Обычно этот стул пустовал, но он неизменно ждал того, кому сможет врезать. Вот удача-то. – Какой-то мудак меня каждый раз да спасёт. Но ты один – остался. Юнги не врезал Чонгуку по морде ни когда вышел из больницы, ни когда тот припёрся к нему с кучей яблок. Юнги яблоки терпеть не мог и не ел с детства, но эти оказались неожиданно вкусными, и он сгрыз целых три. – Жизнь говно, – глубокомысленно заявлял Юнги, когда они возвращались домой из очередной маленькой поездки. На этот раз они взяли на прокат внедорожник и отправились на юг, к морю. У Чонгука имелись права, а у Юнги плед и полторы пачки сигарет на двоих. Юнги угнетает тот факт, что всё хорошее заканчивается или приедается, а Чонгука радует невозможно то, что в эти четыре дня Юнги улыбался больше, чем за всё время с первого дня их встречи. Чонгук на четыре года младше Юнги, но чувствует себя порой заботливым хёном, который должен время от времени надавать непутёвому мелкому пинков. Чтобы жил, искал для себя что-то и ёб твою мать положил наконец нож на место и таблетки затолкал обратно на полку. Потому что собирай вещи, вари пять литров кофе и не забудь плед, мы на ночь выезжаем за город и нет, всё будет хорошо, обещаю. И потому что завтра мы идём гулять и не вернёмся до самого вечера и стой, ты куда? Курить? Я с тобой. – Куки, я – ничто, пойми это, – он кутается в куртку, зарываясь носом в покоцанный, но всё ещё мягкий мех на капюшоне, и смотрит на маленький огонёк сигареты, тлеющий между пальцами. Потом вздыхает, растворив в холодном воздухе облачко белого пара, и бросает сигарету вниз. Они сидят на крыше дома, в котором живут, и смотрят вниз, на далёкие огни соседних районов и в непроглядную темноту прямо под носками собственных ботинок. Эта чёрная жижа плещется у самого края, она хочет утащить и проглотить Юнги с концами, и прямо сейчас. Чонгук этого, конечно, не видит. – Я такое же ничто как и ты, знаешь, – Чонгук двигается ближе и заваливается на хёновский бок, засунув руки в его карман. Там находится зажигалка с металлическим корпусом, об которую тоже можно погреться. Юнги вздыхает как обиженный гений. – Тебя это как-то не смущает. – И тебя не должно, – Чонгук так и не смог выбить из головы Юнги эту навязчивую идею выпилиться из этого мира. А ведь он всё ещё чувствует эту ответственность за мелкого хёна. Мы в ответе за тех, кого спасли от смерти от потери крови, от передоза таблетками, от второй и, возможно, последней попытки сигануть с балкона. Мы в ответе за тех, кому подарили столько радости и счастливых моментов, сколько они не переживали за всю свою ёбаную жизнь. Чонгук думает о первом, Юнги о втором и оба удивляются, как они ещё не заебали друг друга и не плюнули на это всё. Как Чонгук не бросил пытаться и как Юнги не бросил доказывать ему, что он безнадёжен. Юнги ест себя в минуты одиночества и называет эгоистом и последней скотиной. Чонгук с ним соглашается, но ничего не может поделать со своей, чтоб её, любовью. Юнги оказался романтиком, хотя и очень своеобразным. Притащил бензин и сказал, что хочет так, последний раз, раз уж вместе, раз уж. У них уговор: если Юнги решится теперь, то пусть, если нет – то ещё лучше. Но главное условие – сделать всё вместе. Потому что Чонгук без Юнги уже не протянет, Юнги без Чонгука – тем более. Вокруг воняет бензином что пиздец, так, что дышать вообще никак, ещё и окна закрыты все. Чонгук сидит на кровати позади Юнги, который вертит в пальцах зажигалку и, похоже, сомневается. Зажигает её медленно, нехотя,(он всё делает в таком темпе, но сейчас как-то особенно) и смотрит на маленькое пламя. Смотрит долго, а внутри первый раз внезапно появляется страх. За Куки и за всё то, что он умудрился сделать для такого как Юнги. Для того, для кого вообще не стоило бы дёргаться. – Хён, – Чонгук, вздохнув, ложится к нему на колени урчащим большим котом, ворочается и с удовольствием задувает маленький огонёк зажигалки, – отмывать всё это будешь сам. И смеётся. Глупо, как, пожалуй, может только он в такой ситуации. – Это ты виноват, – говорит Юнги и ещё бубнит что-то о красоте момента.