somewhere.

Джиён живёт в городе-призраке. Это обитель дешёвого алкоголя, пустых дорог и обшарпанных мотелей. Свет в их коридорах тепло-жёлтый и его хочется сменить на что-нибудь другое. А лучше разбить лампочки к херам и больше никогда не видеть ни их, ни этих коридоров, ни этого города. Кажется, когда-то он жил где-то Не-Здесь. там было всё совсем по-другому, только вот как? Наверное, сложнее в разы. Почему-то так кажется. Здесь всё просто и прозрачно как вот эта бутылка у него в ногах. Здесь некому смотреть, не к кому идти. И некому идти к тебе. Из далёкого, сложного и душного Не-Здесь Джиён помнит одно имя, и оно бьёт в виски молотком, в горло тошнотой, а под рёбра тягучей болью, которая остаётся дольше, чем нужно. Воспоминаний нет. Есть боль, тоска и чёртово имя. Сынхён. Иногда кажется, что с Той Стороны, от Не-Здесь совсем недалеко и можно добраться своим ходом, но город накрывает туманом, мосты зажигаются жёлтыми глазами фонарей, слишком жёлтыми, чтобы не резать глаза и Джиён проклинает их как все те лампочки в гостиничных коридорах. Где-то на окраинах вспыхивают цветы, которые видно даже с моста, и по дороге шуршат невидимые шины. Джиён идёт по пешеходному переходу, но резко сворачивает и на слабых ногах плетётся к центру дороги. С четырёх сторон на него светят яркие прожектора фар, и они тоже слишком жёлтые. Джиён выпускает пустую тару из пальцев, опускается на колени, а после заваливается на бок, чувствуя под щекой шершавый, тёплый от дневного света асфальт. Машины не сигналят и даже уже не светят, они не трогают его и не тронут, перекрёсток пуст. Мотельная комната выглядит донельзя уютной и Джиён её встречает несильным приветственным ударом плечом о косяк. Только чёртов торшер в углу мозолит глаза тёплым свечением из-под бра. На него невозможно смотреть, а под рукой так кстати оказывается бита. Стекло рассыпается под ногами, и ноги всё же подгибаются. Осколки цветастых стёклышек режут кожу, но двигаться откровенно не хочется, а боль нисколечко не отрезвляет. Если он сейчас уснёт, то эта штука будет снова стоять целой и невредимой в углу. Поэтому Джиён пялится в стену, водя когтистыми пальцами по дереву биты, и пробует на вкус чужое имя. Смеётся, когда обнаруживает, что оно тоже тепло-жёлтое. Всё было слишком просто. Коридор всё ещё узкий и очень режет глаза ярким светом. Джиён, всё ещё смеясь и наплевав на торшер, который к его возвращению уже починят, идёт, натыкаясь на стены и разбрызгивая алкоголь по полу, собственной дорогой одежде и коже. Белая шёлковая рубашка уже обзавелась рыжими пятнами, стала неприятной и теперь липнет к телу, а на брюках ничего не видно, тем лучше. Джиён чуть успокаивается, прислоняется к одной из стен и, зло ударив рукой по стене рядом с собой, сползает на грязный пол. И смотрит. Смотрит на чёртовы лампочки до слепоты, тёмных кругов перед глазами и нового приступа тошноты и тупой, фантомной боли в груди. Бутылка какого-то дешёвого пойла, на которую хватило денег, норовит выскользнуть из потной ладони, а самого Джиёна пошатывает так ощутимо, когда он снова пытается встать. Джиёну плевать. Он сейчас не помнит даже собственного имени и просит Бога о том, чтобы никогда не вспомнить. Ни своё, ни его. Но ничего не получится, потому что Бога нет.