Время химер

Хруст отрубаемой ветки дерева сродни хрусту человеческих костей, когда их дробит железо. Разницы никакой. Даже легче. Джоанна Мейсон отлично это знает. Остро заточенный топор взлетает вверх и вновь опускается вниз. Во все стороны летят щепки. Девушка замирает лишь на мгновение, убирает пот со лба, вытирая его запястьем правой руки, морщится, глядя на то, как встает солнце, пробивает свои косые лучи сквозь густые пихты и ели. Хвойная зона. И запах свежий. Особенно по утрам. Джоанна ведет носом и вновь крепко хватается за топор. Сегодня у нее будут мозоли на ладонях. Если не мозоли, так точно грубая кожа. Дура-стилистка будет вопить, визжать своим капитолийским тоненьким голоском. Мейсон иногда действительно думает всадить ей пилочку для ногтей, с которой женщина не расстается, прямо в горло: выдрать из рук, замахнуться и так глубоко в плоть, что тупая сучка в пергидролевом парике широко раскроет рот, закатит глаза и грохнется на пол. Тело. Туша. Раздражает. Как там ее зовут? Эмма? Эмилия? Хер с ней. Джоанна вновь вытирает пот со лба, едва отдергивает футболку, прилипающую к влажному телу, и снова заносит топор. Очередной удар о дерево отзывается легким дребезжанием в мышцах. Даже чуть больно. Сильно замахнулась. Это все злость, ярость. Такая кипучая, как лава, такая вязкая, как сгусток смолы. Мейсон опускает топор, задирает голову и смотрит на небо. А погода-то как назло хорошая. Насмешничает, издевается. Позади раздается скрип открываемой двери, тихая возня, шарканье ногами. Джоанна слышит щелканье зажигалки, чувствует, как тянет никотином. Оборачивается. Чума стоит с сигаретой в зубах, сонный, в растянутой футболке и старых пижамных штанах, чешет спину и смотрит на нее. Мейсон криво улыбается, чуть прищелкивает языком и вновь обхватывает твердую ручку топора. В Деревне Победителей занято всего два дома: ее и Чумы. И, как ни странно, в каждом живет лишь по человеку. Дом Чумы иногда оживает. К нему приходят женщины, редко одни и те же. И Джоанна прекрасно знает, что творится за закрытыми дверьми. К ней не приходит никто. И она уже давно привыкла. У них тут свое одиночество на двоих. У нее — откровенное, прямо в глаза, у него — латентное, скрытое. Вот так и живут. Чума выиграл так давно, что не помнит и сам. Он не любит говорить о своих Играх. А она и не спрашивает. На кой-черт надо? Она со своими живет. Кровь, мясо, кости, крики и снова кровь. И странное, сладкое чувство, с которым топор входил в плоть. Ей это почти нравилось, она почти бесновалась. Из нее ведь лепят урода. Так получите, мать вашу, получите. Злость — как форма жизни. Она постоянно, везде, в ней, по венам, вместо крови. Джоанна снова щерится и раскалывает ствол дерева напополам. — Утро, между прочим, Мейсон, — мужчина повышает голос, говорит, она поворачивается. — И что? — вопрошает недовольным, звенящим тоном. — Такая необходимость рубить деревья, когда люди спать еще хотят? — Я сегодня еду в Капитолий. Чума замолкает. Для них обоих сразу становится все понятно. Вызывают, значит. И не просто так. Победители — марионетки на нитях, надувные куклы с размалеванными лицами. Победителями вертят во все стороны, не считают за людей, лишь за красивые и удобные игрушки. Чуму редко трогают. Ему уже за сорок. Его квадратный подбородок оброс щетиной, волосы постоянно взлохмачены, хотя высокая и широкоплечая фигура еще хранит мужские силу и стать. Но разнеженным и избалованным капитолийкам больше нравятся красивые мальчики, чем зрелые мужчины. В этом счастье Чумы. Его оставляют в покое. А ведь с Мейсон не все так просто. Ее не особо любят, но среди капитолийских мужчин всегда находятся те, кому по душе приструнить ее норов, ощутить на себе эти искры из глаз. Ее нравится подчинять. Иногда ее требуют женщины, которые хотят испытать новые ощущения. Джоанна лишь прищуривает глаза. Она вынуждена подчиняться. Все они, победители, вынуждены подчиняться. — Сигарету дай. — Нет. Вредно, Мейсон. Она цокает языком, запрокидывает голову, швыряя топор на траву. — Ты как Хеймитч, — тянет она, беря с обтесанного пня бутылку воды и выливая ее себе на голову, тут же тряся своими короткими багряно-черными волосами, распространяя вокруг себя брызги. — Как кто? — переспрашивает Чума. — Хеймитч Эбернети, — повторяет девушка. — Победитель из Двенадцатого. — А! — оживляется мужчина, — помню. С бутылкой не расстается. — Ага, его атрибут. Джоанна Мейсон обрывает разговор с Чумой так же легко и незамысловато, как его начала. Она берет свой топор и идет в дом. Оружие с грохотом отправляется на большой стол в зале. Его нужно почистить и привести в порядок перед отъездом. Джоанна смотрит на часы. Девять утра. Поезд прибудет в десять. И примерно через двенадцать часов она будет в самом центре страны. Час на платье, макияж, прическу, верчение вокруг этой писклявой дуры-стилистки, ее постоянная манера тянуть гласные буквы, и, вуаля, можно идти на заклание. Мейсон точно не знает, куда ей предстоит пойти. Знает только, что это богатый и роскошный прием в одном из поместий, что стоят как можно дальше от шумного и галдежного центра Капитолия. Там, наверное, дома все из прочного камня в два этажа, длинные балконы, огромные окна, и стены увиты плющом, а клумбы такие пестрые, что рябит в глазах. Джоанну редко приглашают на приватные вечеринки. Она для многих, словно кость в горле, слишком ярая, языкастая и безбашенная. И Мейсон рада. Потому что она знает, что происходит на таких вот приемах. Праздник — красивый фасад, за ним скрывается оргия. Приглашение — вежливое требование явиться туда в обязательном порядке. Как правило, туда зовут несколько победителей. И девушка думает, что сегодня будет не одна. Как ей сказали по телефону, по этому большому и грузному аппарату с длинным проводом и круглой трубкой, тематика вечера — Древний Рим, следовательно, соответствующие наряды. Дура с визгливым голосом должна была уже обо всем позаботиться. Джоанне совершенно неинтересно, в какую аляповатую ткань затянут ее кожу сегодня вечером. Пережить бы. Не свихнуться бы. Мейсон вдруг замирает на мгновение. Если там будет Финник Одэйр, все станет гораздо легче. Джоанна Мейсон принимает душ, потому что не хочет, чтобы от нее несло потом. В одном полотенце, которое она спускает на бедра, обнажая свою небольшую грудь, девушка разгуливает по дому. Как говорит Чума, у нее есть странная привычка не задергивать поздним вечером шторы и ходить иногда обнаженной. Он говорит, что у нее фигурка ничего, угловатая, конечно, и костлявая слегка, но подтянутая и стройная. Смеется, подтрунивает. Глаза-то добрые. Мейсон лишь кривой дугой изгибает бровь. Она любит проказничать и развлекаться. Бунтарство у нее в крови. Всегда и везде. Вот и сейчас она сидит, чистит топор и чувствует, как свежесть утра прокатывается по все еще влажным плечам. Потом она начинает собираться. Натягивает футболку, джинсы, щелкает пряжкой ремня, зашнуровывает высокие сапоги, обнимающую всю голень на такой грубой и высокой платформе, накидывает на плечи джинсовую куртку, ерошит волосы и идет на станцию. В кармане гремят ключи от дома, а больше Джоанна Мейсон с собой ничего не берет. Она разваливается на скамье на перроне, пока ждет поезд. Иногда кидает взгляд на лес за спиной, который прячет небольшие, приземистые домики всего Седьмого Дистрикта. Люди уже проснулись и спешат куда-то мимо перрона. Одна девочка, лет десяти, смотрит на Джоанну в упор. Мейсон неуютно под этим детским, пристальным взглядом. Девочка еще не знает, что ее ждет. Жатва часто косит слишком много юных колосьев. Джоанна вытирает нос рукой и вскакивает на ноги, когда раздается знакомый гудок. Она устраивается в привычном вагоне, закидывает ноги в тяжелых сапогах на соседнее сидение и едет в легкой полудреме всю дорогу. Она действительно засыпает через некоторое время, проваливается в сон, словно соскальзывает в вату. Ей снится чернота, разбавляемая перестукиванием колес. А еще почему-то морник. Прошлые Игры. Мальчик и девочка из Двенадцатого. Лихо придумано, ребятки. Девушка просыпается с тяжелой головой. Она никогда хорошо не спала днем. Кожаная обивка сидения хранит отпечаток подошвы ее сапог. Джоанна поправляет на себе куртку, легко одергивает ее полы и выходит из вагона, ступая на капитолийский перрон, в город, разукрашенный неоновыми огнями и лицами инопланетян. Мейсон катается одна уже несколько месяцев. Победителям больше доверяют, и вокруг них постоянно не вьются сопровождающие. Зато они встречают их на перроне. Девушка видит своего стилиста. Это низкая, тонкая и очень хрупкая женщина с высоким, визгливым голосом и кричащим алым париком на голове. Она стучит своими каблуками, семенит ногами, словно сороконожка, пока подходит к Мейсон. Джоанна подмечает, что та снова сменила цвет кожи. Теперь она отдает фиолетовым оттенком, словно ей наставили массу синяков. Но женщина улыбается, и морщины в уголках ее глаз становятся еще отчетливее. Как же ее зовут? Джоанна силится вспомнить. Эмма или Эмилия? А может вообще Джемма? Мейсон цокает языком. К черту. — Джоаааааааннааа, — протягивает ее стилист. — Идем, — прерывает ее девушка. — Не хочу тут торчать. Джоанна Мейсон знает, куда идти. Она направляется твердым, уверенным шагом, даже не прислушиваясь к стуку каблуков за своей спиной. Эмма-Эмилия-Джемма постоянно сетует, что Джоанна отказывается ездить на капитолийской машине, большой и удобной. Но Мейсон, во-первых, ничего от Капитолия не надо, а, во-вторых, ей нравится ходить. Это даже забавно: смотреть на все эти размалеванные лица неестественных цветов, вычурные костюмы, конструкции домов, держащиеся на хитрых механизмах. Цирк уродов. И в этом цирке, в большом натянутом красно-желтом шатре, Джоанна Мейсон чувствует себя самым большим уродом из всех. Так оно бывает. Пластмассовый мир кругом не меняется. Не меняются однообразные, манерные лица, отличающиеся лишь цветом кожи и париков, не меняются девицы, хлопающие ресницами, и женщины в летах, молодящиеся так, что это аж смешно. Не меняются напыщенные франты, щеголи и пижоны, и дородные толстяки с таким животом, что он едва поддерживается ремнем брюк. Капитолийцы стрекочут, словно сороки, перемалывают в своих ртах последние сплетни, жеманно хихикают и живут беспечной жизнью, а где-то там, за капитолийской чертой роскоши и богатства, есть холод, и голод, и смерть. Фарс. Ядовитый, тупой фарс. Джоанна злится и сильно хлопает дверью привычного магазинчика, который содержит Эмма-Эмилия-Джемма. Та, пища, словно мышь, влетает за Мейсон. Напротив большой витрины во всю стену раскинулся кинотеатр, завлекает и манит, шаловливо мигая лампочками, которые высвечивают название «Осьминог». Дурость. Ну кто так называет кинотеатры? Хотя Джоанна не знает. Она никогда не видела кино на большом экране. — Садись, садись, — приговаривает Эмма-Эмилия-Джемма, — буду делать из тебя человека. Она воркует и кудахчет, словно курица-наседка над своим потомством. Мейсон это раздражает, но она всего лишь сцепляет зубы и терпит. Так надо. Ей казалось, что со смертью всех родных, у президента Сноу не осталось рычагов давления на одну из победительниц, на такую, как она. Но рычаги всегда есть. Случайные друзья и знакомые, тот же Чума или красавец Финник Одэйр, или этот несчастный алкоголик Хеймитч Эбернети, целый Седьмой Дистрикт, в конце концов. И вот она продолжает быть забавной марионеткой в чужих руках, такой беспомощной, что это рождает агрессию и ярость. Но Джоанна Мейсон ничего не может с этим поделать. Так-то. Щуплая женщина вертится вокруг нее на своих тонких шпильках, и цокот каблуков разносится по всему помещению. Цок-цок. Цок-цок. Цок-цок. Шаг то туда, то сюда. Капли воды попадают на ее юбку-карандаш сиреневого цвета, а блузка расстегнута так сильно, что Джоанна даже видит линию груди. Силиконовой, судя по всему. Одно из первых предложений, которые Джоанна Мейсон услышала в Капитолии, став законной победительницей Игр, было что-то вроде: «Крошка, не хочешь накачать своих деток». Помнится, тому парню она разбила губу, познакомила его лощеную физиономию со своим острым кулаком. Больше к ней с подобными предложениями не подходили. Дикая. Неприрученная. Нецивилизованная. Эмма-Эмилия-Джемма обрабатывает Джоанну столь тщательно, будто та находится на хирургическом столе. Она бреет каждый волосок на ее теле, придает коже гладкость и нежность, словно атлас. Это даже как-то неестественно. Моет и сушит волосы, тут же наращивает локоны, чтобы придать объем, и закручивает их в высокую прическу, выпуская некоторые пряди, приятно щекочущие Мейсон затылок и виски. Джоанна смотрится на себя в зеркало. Она выглядит женственной и для нее это удивительно. — Сегодня ты будешь сверкать, — с придыханием заявляет Эмма-Эмилия-Джемма. Девушка недоверчиво морщится. А на ее тело уже натягивают золотую ткань, словно оборачивают очень дорогой шуршащей фольгой. Материя, вязкая и гладкая, льнет к коже, обнимает грудь, оставляя плечи и лопатки открытыми, обхватывает бедра, зажимая их в своих узких тисках, и оканчивается чуть ниже колен. Эмма-Эмилия-Джемма крутится на месте, поправляет платье. Джоанна чувствует себя змеей. Богатой, золотой, дорого украшенной змеей. Платье сжимает ее тело так крепко, будто действительно вторая кожа. На ее плече появляется браслет, на пальцах — кольца, в ушах — серьги, на ногах — туфли, состоящие из большого количества тонких плетений и на кружащей голову платформе с высоченным каблуком, на ногтях – лак. И все такое золотое, что пестрит в глазах. В кожу Мейсон Эмма-Эмилия-Джемма втирает сандаловое масло, на плечи сыплет какую-то пудру и все приговаривает, что Джоанна будет конфеткой. А девушка вспоминает тематику вечера. Древний Рим. Она, конечно, богато одета, но если она и римлянка, то инопланетная. — Прекраааааасно, прекрааааасно, — стилист рассматривает, вертит Джоанну. — Ты готова, миииилая, — и пальцем с длинным ногтем проводит по подбородку Мейсон. Кожу едва жжет. Такая фривольность. Особняк действительно большой, и яркий, и пестрый. Дорогой дом истинных капитолийцев. И здание в два этажа, и широко распахнутые двери, манящие всех внутрь, и толпа галдящих, смеющихся, пьющих гостей. Шепчутся, стреляют глазами, пританцовывают с бокалами игристого шампанского или красного вина. Джоанна видит такой броский калейдоскоп лиц. И все разных цветов: зеленые, красные, оранжевые, розовые, разукрашенные всеми цветами радуги, с длинными ресницами, задевающими брови, в невообразимой обуви и таких вычурных нарядах, что ее золотое, словно слитое из металла платье, кажется слишком простецким. Джоанна видит Энобарию, победительницу из Второго Дистрикта. Та, словно кошка, гибкая, холеная и опасная, скалится своими острыми зубами. Мейсон смотрит на нее в ответ. Они играют в гляделки пару секунд, а потом Энобарию отвлекают, зовут, и до ушей Мейсон долетает ее деланный смех. Девушка передергивает плечами и направляется внутрь дома. Поместье явно древнее и фамильное. С виду оно выглядит, как богатый особняк, но суть и нутро у дома многовековое. Здесь люстры, свечи и канделябры, музыка на странный манер, отдающая солнцем, песком, соленым морем и почему-то кровью. Музыка Древнего Рима. Здесь мужчины и женщины, разодетые как патриции тысячи лет назад, и легкий игривый шепот женских губ. Здесь пахнет сексом и развратом. И эти плавные изгибающиеся танцовщицы на своих постаментах, словно ожившие статуи богинь. Обнаженные по пояс, а то и полностью, они описывают восьмерки своими бедрами, и их полные груди едва колышутся в такт движениям. Обитель похоти и порока. А потом Джоанна поднимает глаза наверх и на балконе второго этажа видит того, кого хотела меньше всего увидеть. Калиста — богатая и уважаемая женщина в Капитолии. Мейсон не знает, откуда у нее состояние и деньги, но она часто устраивает подобные приемы ради развлечения. И часто приглашает на них победителей. Калиста красива красотой Древнего Востока, рассказы о котором дошли на страницах старых потрепанных фолиантов. У хозяйки дома миндалевидные глаза гагатового цвета, густые черные волосы и фигура с томными изгибами. Даже с такого расстояния Джоанна видит, насколько плохо ткань прикрывает женское тело, которое манит столь многих. Калиста больше всего из победителей жалует Финника Одэйра. Мужчина ей как-то рассказывал, что иногда столь откровенно устает от общества этой жадной до плотских утех женщины. Говорил, что она ненасытная и очень похотливая. Говорил, что хочет не только его тело, но и душу. Джоанна в тот миг думала, что у дамочки не выйдет. Ведь в сердце Финника Одэйра есть лишь одно место — место для Энни Кресты. У Калисты есть сводный брат Демьян. Красивый, как и его сестра. Кожа у него белая, волосы пепельные, сам высокий, плещет обаянием, а глаза — черные точки, холодные. Джоанна оглядывается. Демьяна она не видит. А он должен быть. Потому что только он мог потребовать, чтобы она, Джоанна Мейсон, явилась сюда. Она с ним спала пару раз. С таким красивым, чуждым, и дивилась его жесткости и жестокости. После встреч с ним у женщин, как правило, болит между ног. И у Джоанны болело. Калиста же ее терпеть не может. И Мейсон знает, в чем причина. Финник Одэйр. Эта избалованная, себялюбивая женщина, заласканная комплиментами за свою красоту, хочет владеть Одэйром, как владеют товаром. Хочет, чтобы он был ее. Сука. О да. И если Энни Кресту она не видит, ибо та не бывает в Капитолии — кому нужна маленькая, напуганная, сумасшедшая девочка? — то Калиста видит ее, Джоанну, видит, как красавец из Четвертого Дистрикта относится к своей подруге, каким теплом вспыхивают его удивительного лазурного цвета глаза, как обнимает ее иногда, обхватывает за плечо рукой, этой своей широкой ладонью, и Мейсон чуть склоняет голову. Он относится к ней столь человечно, что Калиста видит и завидует. А Джоанне, этой несуразной, опасной девочке, так любящей бросать вызов всему миру, нравится злить злаченую суку. Пусть, пусть помучается. Платье жмет и стягивает плоть, мешает дышать. Девушка чертыхается и подхватывает с подноса мимо проходящего официанта бокал с чем-то шипучим. Пригубляет, морщится, ведет носом и смотрит вперед. И видит. В центре зала в небольшом углублении округлой формы рассыпан песок. Похоже на небольшую импровизированную арену. Гости собрались одним большим кругом, кричат, смеются, делают ставки. О да, делать ставки стоит. Потому что двое сейчас будут драться. Джоанна усмехается. На Финнике Одэйре нет ничего, кроме набедренной повязки. Его грудь, спина, обнаженные руки и ноги — это литые и совершенные мышцы под кожей. Он чуть трясет своей головой, и его бронзовые волосы сверкают в свете свечей. Хорош. До одури. До неуместной дрожи в коленях. Джоанна понимает, что пялится на него тем самым взглядом, которым на Финника всегда смотрят женщины. Она одергивает себя, снова делает глоток и переводит взгляд на его соперника. Финник и Демьян действительно похожи. Оба слишком красивы для людей, оба слишком совершенны. У Демьяна длинные волосы завязаны в хвост, и так же нет ничего на теле, кроме набедренной повязки. Капитолийки визжат и томно вздыхают, лица их искажаются похотью, желанием, жаждой утех. И такой хохот стоит, гвалт и гомон. Танцовщицы продолжают извиваться на своих постаментах. И странная аура этого места кусает Джоанну между лопаток. Девушка ведет плечами и все смотрит вперед. В руках у Финника — привычный трезубец. В руках у Демьяна — два клинка. Огонь и холод. Море и лед. Искристое обаяние Одэйра и самоуверенная улыбка его соперника. Это шуточный поединок, развлечение для толпы, услада для женских глаз. Джоанна бросает взгляд наверх. Калиста, облокотившись на перила, с кошачьей ленцой во взгляде наблюдает за тем, как ее брат и ее любовник сходятся в поединке. Мужчины кружат друг против друга, танцуют, и тела их сверкают, лоснятся в полумраке этого места, словно все гости действительно сделали шаг в былое. Финник ухмыляется, салютует каким-то девушкам, от чего из их ртов исторгается томный вздох восхищения. Финник играет толпой, собирает овации. Демьян же сосредоточен. Они нападают друг на друга неспешно. Скрежет металла не сулит опасности. И когда на груди Одэйра остается алый росчерк, он лишь смеется. Хорошо играет. Так думает Мейсон, осушая бокал. Финник побеждает Демьяна, приставляя к его горлу острые зубья трезубца. Пепельные волосы разметались по песку, бронзовая грудь Одэйра вздымается и опадает. Мужчина швыряет трезубец на арену. И одна из девушек, еще очень молодая, почти юная, ловит Одэйра за шею и целует в губы. Он не теряется, сжимает ее подбородок пальцами, отвечает, а затем отстраняется с мягкой улыбкой. Обаяние, красота, врожденная мужественность и безмерная привлекательность — вот что такое Финник Одэйр. Бокал в руках Мейсон едва трещит — слишком сильно сжала. Калиста на балконе смотрит вязко и зло. Не нравится, что трофей трогают. Джоанна Мейсон иногда не понимает, как он может так жить. Все эти руки, гуляющие по телу, чужие языки, похоть женщин и мужчин, служение клоуном на потеху публике, этакой обезьянкой, бесконечно любимой и желанной, и оттого не имеющей ни своей воли, ни права выбора. Джоанна боится его об этом спрашивать в те тихие вечера, когда видит его самим собой, приезжая в лоно Четвертого Дистрикта, к соленому морю и песку. Такого спокойного, молчаливого, отстраненного, такого настоящего. Мейсон любит это время. Потому что эта та истая жизнь, которая для них запретна. Без масок, вдали от Капитолия, вдали от цирка уродов. Девушка задумывается лишь на мгновение, а мужчины уже исчезают с импровизированной арены. Там затевается новый поединок. Джоанна видит Энобарию, сверкающую своими остро заточенными зубами. Ей нравится убивать. Почти как Мейсон. Джоанна признается себе в этом удовольствии, в страшном, паскудном удовольствии, которое она обрела на арене Голодных Игр. И это пугает, но не так, как должно. Зубы Энобарии скрипят друг о друга. Сучка из Второго входит в раж. И Мейсон отворачивается, попутно поднося бокал к губам. И тут же вздрагивает от неожиданности, когда теплые мужские руки ложатся на ее талию, а обнаженными лопатками она чувствует шелк рубашки и твердую грудь. Демьян? Он, должно быть. — Мейсон, — произносит знакомый, с легкой хрипотцой голос. — Одэйр, — усмехается она, едва запрокидывая голову, ощущая, как его дыхание щекочет ей висок. — Пришла полюбоваться на меня? — Не будь таким самоуверенным. Меня пригласили. Она поворачивается к нему лицом, встречая хитрый прищур глаз, тень улыбки на губах и его прямой, чуть насмешливый взгляд. Пожалуй, из всех победителей, которых знает Джоанна, именно Финник лучше всего адаптировался к Капитолию и к жизни в нем. Мейсон умеет подыгрывать Одэйру, флиртовать в этой фривольной манере, словно они хорошо знакомые друг другу любовники, усмехаться одними глазами, прижиматься к нему на всех этих вечерах и приемах. Она знает, что щит для него. Щит от жадных глаз и рук. Как и он щит для нее. Лучше они будут напропалую флиртовать друг с другом, становясь частью капитолийской жизни, ее неизменным течением, чем позволят чужим людям пользоваться собой. Этот мужчина ее друг, ее лучший друг, и так будет всегда. — Тебя ревнуют, — говорит Джоанна, кося глаза на Калисту. Та жжет взглядом дыру в двух фигурах. Да, хозяйка дома совсем не любит победительницу из Седьмого Дистрикта — Пошла она к черту, — лаконично выдает Финник, склоняясь к уху Мейсон, и та смеется. Они двусмысленные, свободные, опасные, тягучие здесь в Капитолии. И такие простые, настоящие, лишенные притворства, лжи и мишуры дома, среди хвойных лесов Седьмого Дистрикта или на берегу соленого моря в Четвертом Дистрикте. Здесь они оба играют, и выживают лишь благодаря этому. Ее губы оставляют след на стекле бокала. Финник смотрит хитро, сжимает своими ладонями женскую талию. Джоанна выгибает шею. Ей весело, ей действительно хорошо. От его присутствия. Иногда ей кажется, что они заигрываются, что слишком стараются. Но каждый раз она вспоминает о том, какой Одэйр виртуоз, видя его дома, видя его рядом с сумасшедшей девочкой по имени Энни Креста. И тогда все женщины блекнут. И лощеные капитолийские красавицы, и она, его лучшая подруга. Игрок. Такой игрок. — Ты вся сверкаешь, — подмечает мужчина с улыбкой. — Мой стилист мне это обещала, — подтверждает Джоанна, выставляя вперед палец. Они кружатся среди гостей, и взрывов смеха, и громких голосов, среди алкоголя и ароматов горящих свечей. Мейсон хохочет, пьяная чуть больше, чем положено. Финник продолжает лукаво улыбаться и прижимать ее к себе. И Джоанна знает: это — дружеские жесты. А еще — защита. От незнакомых мужчин, от темных желаний капитолийцев. Никто ведь к ним не подходит, потому что они вместе. Мейсон ждет Демьяна, Одэйр — Калисту. Но их нет. И к черту. Лучше бы они забыли о них. Джоанна согласна провести весь вечер в обществе лучшего друга, слегка пьяная, едва безумная. — Мейсон, Одэйр, — они синхронно поворачивают головы, — вас зовут, — незнакомая девушка с яркого голубого цвета волосами кивает в сторону какой-то двери. — Вас обоих там ждут. Приказ хозяев дома. — Сейчас придем, — говорит Финник, и в голосе его проскальзывают каменные нотки. Джоанна поднимает на него глаза. — Что такое? — тихо спрашивает серьезным тоном без тени веселья. — Знаешь что это? — он смотрит на нее. Она поворачивает голову и впивается взглядом в черную монолитную дверь с серебряной ручкой. Потом вновь возвращает взгляд к мужскому лицу. — Нет. Не знаю. — Это приватная комната. И эти несколько простых слов совершенно не нравятся Джоанне Мейсон.