Время химер

— И что это означает? Джоанна изгибает бровь дугой, смотрит вопрошающе, ожидая ответа. Она, конечно, догадывается, подозревает, но лучше удостовериться из самых первых уст, услышать гнилую правду от человека, который знает все это слишком хорошо. Но вместо ответа Финник кладет свою ладонь прямо меж женских лопаток, давит, тянет девушку на себя, и когда она врезается в чужое тело, когда чувствует жар кожи, носом почти что утыкается в твердое плечо, чуть задевая ключицу, только тогда мужчина склоняет голову и едва слышно говорит. Ах да, она же забыла одно из самых главных правил Капитолия — носить маски, искусно лгать и делать вид, что тебе все нравится. И именно поэтому Джоанна старается расслабиться в дружеских объятиях, сейчас больше похожих на мужские. — Ты ведь знаешь, что они от нас хотят, правда? — очень тихо и вкрадчиво, едва шевеля губами, произносит Финник. — Чтобы мы их развлекали. Везде и всегда. Развлекали любыми способами. Приватные комнаты служат для секса. Иногда для стриптиза с последующим сексом. Ты никогда в них не бывала, верно? — Джоанна качает головой, едва поднимая на своего друга глаза. — А я бывал, — говорит Финник. Джоанна Мейсон всегда знала, что Финник Одэйр — это любимая игрушка Капитолия. Лощеный красавец, такой обаятельный, такой привлекательный, вызывающий, броский — он пьянит. И женщины его хотят. На самом деле, Джоанне страшно думать, что с ним делали, через что он проходил во многих домах столицы Панема и как еще сохранил здравый рассудок и верность одной единственной. Сама она искушена гораздо менее. Подобные приемы для нее в новинку. Хотя было пару раз. Но не такие масштабные, не такие грандиозные, без такого количества гостей. Здесь музыка особая, еда особая, даже мебель и обивка стен не такие. Это очень богатый дом, и создавали его отменные мастера. Мейсон чувствует себя неуютно. У нее колет между лопаток, прямо там, под рукой Финника. Она ведет плечами, заставляя мужчину отстраниться, и тянется за полным бокалом шампанского. Она выпивает его залпом на лихой манер, делая большие глотки, вытирает рот тыльной стороной ладони, совершенно не заботясь о том, как она выглядит со стороны. У Джоанны мандраж, тремор, страх. А Финник смотрит на нее, и кончики его губ дрожат в улыбке. — Что? — с вызовом, напором, почти агрессией. — Ничего, — качает головой, мягко улыбается и протягивает ей руку. — Идем. Калиста не из тех, кто будет ждать. Джоанна берет его за руку, сжимает узловатые пальцы и позволяет Финнику себя вести. Его шершавая ладонь греет, прогоняет навязчивые мысли и плохие образы. Джоанна ведь вспоминает. Она вспоминает о том, как отдала свою девственность парню из родного Дистрикта. Кажется, его звали Боб или Джош. Совершенно простое, невычурное имя. Он был младше ее на один год, и все сопел и кряхтел, пытаясь найти дырку, в которую надо сунуть. Она ему не помогала. Лежала, смотрела в небо и думала о том, что завтра надо срубить деревьев больше, иначе зарплату уменьшат. Ей стало больно лишь на миг, и эта боль заставила изогнуться, запрокинуть голову. Парень над ней все продолжал сопеть и начал усиленно двигать бедрами. Джоанна кривилась, удобнее устроила голову на земле и ждала, когда он кончит. Он кончил, тонко заскулив и застыв над ней на мгновение. Помнится, она ему потом то ли улыбнулась, то ли что-то еще. Она помнит, как вытирала сперму со своих бедер, натягивала штаны, а затем пришла домой и залезла в ванную, погрузившись с головой. Вынырнула лишь тогда, когда легкие стали сжиматься в грудной клетке. Она все сидела, отплевывалась от воды, терла глаза и думала о том, что жизнь — сука, а все кругом — бляди. Паренек потом к ней подкатывал, говорить пытался. Но Джоанне это было не нужно. Он лишил ее девственности и на том все. Лучше ведь он, чем кто-то из этих напомаженных капитолийских пижонов. Ее бы вырвало прямо в постели. Не очень приятно трахать кого-то на простынях, замаранных в блевотине. Такая грязная мысль. А потом Мейсон настиг Капитолий. Так, изредка. Ее вызывали на приватные встречи один на один. Были разные люди, мужчины и женщины. Лица и имена их стираются, потому что Джоанна Мейсон никогда не была ничьей любимицей. С ней проводили ночи из любопытства, из желания ощутить на себе ее напор, агрессию, ярость и вздорный нрав. Она вызывала интерес, но не привлекала и не манила так, как другие. В этом была ее отрада. К ней не возвращались, ее бросали, прикоснувшись лишь раз. И странная далекая мысль иногда скользила в женском сознании — может, она так отвратительна и столь непривлекательна, так груба и невозможна, что к ней нет желания возвращаться? Один лишь Демьян нарушил эту традицию. И еще один человек до него. Его звали Валентин. И он единственный, кто вызывает в Джоанне приятные воспоминания. Валентин не был красавцем. Не очень высокий, носивший очки он обладал острым умом и отлично подвешенным языком. Он любил много говорить, и Джоанна действительно с ним смеялась. Он водил ее в дорогие рестораны, где были люстры под самым потолком из чистого золота, инструктированные бриллиантами. Он предлагал ей платья и украшения, на что она лишь качала головой. Зато попросила топор. Хороший и прямо по ее руке. Он выполнил ее желание. Лишь с ним одним Мейсон узнала, что в постели может быть хорошо, потому что Валентину было важно и ее удовольствие. Он был странным для Капитолия, непривычным человеком в этом безумном мире, начитанным, эрудированным и очень умным. Говорят, ум его и сгубил, говорят, какие-то его идеи не пришлись по вкусу то ли кому-то из членов правления, то ли самому президенту. Джоанна Мейсон не видела Валентина уже много лет. И он, пожалуй, был единственным из чужих ей людей, о котором она жалела. А еще девушка помнит одну женщину. Ей было около сорока, и она была художницей. Звали ее так же на букву «В» — Виринея. Все ее лицо было сплошной маской — она так часто себя переделывала, что от ее настоящих черт ничего не осталось. Тело покрывали татуировки, и от постоянной краски плоть покрылась морщинами, целой ветвящейся сеткой. Виринею это гложило. Она приглашала Джоанну несколько раз, рисовала с нее портреты, говоря, что ей очень нравится ее лицо, эти острые точеные скулы и выразительные глаза. Они занимались сексом лишь раз, а потом Виринея расплакалась. Джоанна сидела и чувствовала себя странно и растерянно, понятия не имея, нужна ли ее жалость такой женщине, нужна ли жалость от того, кого она купила, словно вещь в магазине. После этого случая Мейсон никогда больше не видела художницу. Были еще безымянные лица и чужие руки. Ее стегали плеткой, заставляли сосать мужские члены, заставляли играть в хозяйку и острой шпилькой давить кому-то на горло. Однажды, она едва поборола в себе желание проткнуть это горло каблуком. Ей делали больно, но чаще — просто пользовали. Брали на время, удовлетворяли себя с помощью ее тела, а потом выставляли вон. Чума у нее как-то спросил, почему она начала так смолить. А потому что было столь паршиво, что только никотин хоть как-то убивал глухую безнадежность внутри. Люди в Капитолии были разными. Странными, необычными, но чаще извращенными эгоистами. Таких не стоит помнить. Таких хочется забыть. И самое страшное, что и победители становились такими. Они черствели, принимали правила игры, забывали себя и свой дом, говорили манерно и вычурно, поддавались своим хозяевам, становились их послушными рабами. Джоанна Мейсон думала, что Финник Одэйр именно такой. И так ей было странно узнать, что он совсем иной, порушить этот красивый образ из стекла, запаянного в бронзу. Финник Одэйр оказался самым настоящим из всех людей, что она встречала в Капитолии. И может именно потому, что сейчас этот мужчина держит ее руку, ей не так страшно. Она ведь боится. Всегда боялась. И всегда жила с этим страхом, маскируя его вызовом, агрессией и острой, словно лезвие топора, ненавистью. — Финник, — говорит Джоанна, когда они идут по длинному коридору, который скрывался за той самой дверью с серебряной ручкой, — мы должны будем трахнуться с хозяевами, верно понимаю? — вот так вот просто, грубо и без обиняков. Чтобы по факту и по делу. — Верно, — отзывается он. — Или с их гостями. Все, что прикажут. Чаще, Мейсон, это оргии. Вот для чего служит приватная комната. Чтобы все развлекались со вкусом и сладко. — Обнадеживает, — иронично хмыкает она где-то за его спиной. Они доходят до очередной двери. Такой большой, высокой, перекрывающей весь коридор. Финник дергает ее на себя, и дерево поддается. Дверь скрывает за собой комнату. Джоанна ждет древнеримской помпезности и запаха благовоний, ждет множества лиц и едва слышный шепоток. Но вместо этого она видит небольшую комнату квадратного размера без окон. Все стены увешаны коврами, и под ногами тоже приятный ворс ковра. Стоит несколько подсвечников, и люстра свешивается с потолка. В ней также плавящийся воск зажженных свечей. Мейсон действительно чувствует запах благовоний, но не терпкий и не приторный, а скорее возбуждающий, будящий сознание непристойностями. Это специально. Особая комната, атмосфера полумрака, интимности и приватности — капитолийская вседозволенность. В комнате всего три человека. Калиста, которая тут же поднимается с кресла, видя двух победителей, и ее смоляные локоны мерно покачиваются в такт каждому движению, Демьян, развалившийся на полу у софы. Его платиновые волосы распущены, рассыпаны по плечам, в руках он вертит бокал, полный вина, словно пьет кровь, совсем рядом стоит початая бутылка. Он небрежен, раскован, расслаблен. В комнате есть еще один человек, не знакомый ни Одэйру, ни Мейсон. На вид мужчине лет сорок или пятьдесят. Морщины окольцовывают всю его шею, кожа собирается складками, глаза — две маленькие точки на поросячьем лице, губы сальные, в чем-то измазанные, пальцы у него толстые и короткие, и ремень брюк явно сдавливает его живот — пуговицы рубашки вот-вот лопнут. У него нет пестрого цвета кожи, каких-то татуировок, нет серег в странных местах — ничего нет. Человек выглядит совершенно обычным. Но его внешность так же отталкивает, как внешность сводных брата и сестры притягивает взор. Если мне надо будет раздвинуть ноги для него, то, клянусь, я откушу ему его стручок. Джоанна брезглива, и ничего не может с этим поделать. И даже годы, проведенные шлюхой в Капитолии, не изменили этого, не вытравили из нее брезгливость, лишь запрятали куда-то глубоко и далеко, чтобы позволить ей время от времени пробиваться на поверхность. — А вот и они, — сладко поет Калиста, с грацией пантеры подходя к Финнику, тут же опутывая его своими изящными пальцами. Мейсон они почему-то напоминают ветки на суку — так и хочется обрубить. — Позвольте представить, — тянет хозяйка дома, томно улыбаясь, — это наш многоуважаемый гость Клавдий. Он — член правления. И он заинтересовался вами обоими. Это честь, — произносит Калиста, выразительно смотря и на Финника, и на Джоанну. Мейсон чувствует, как у нее скрипят зубы и сводит челюсть. Нет, не привыкла она быть таким откровенным товаром, хотя, по сути, была им всю жизнь. Но не так явно, не столь открыто. Что ж, похоже дикарка из Седьмого слишком привыкла к маскам вежливости, к мутному мороку идеальной жизни где-все-хорошо. — Финник Одэйр, — продолжает хозяйка дома, чуть тяня мужчину вперед, — самый молодой победитель из всех. Смертоносный, опасный, красивый и отлично умеет угождать. — Демьян фыркает куда-то в бокал, лицо Клавдия же не выражает ничего. — Джоанна Мейсон, — продолжает представление Калиста, цепляя девушку за локоть, крепко перехватывая его, почти стягивая чужую кожу женскими пальцами. — Победила благодаря хитрости, изощренности и игре в дуру, — говорит женщина, смотря на Джоанну, и в ее взгляде явно читается простая истина. Калиста действительно держит Мейсон за дуру. Сучка. — Дикая и неприрученная. Клавдий, — поет эта женщина, и тогда становится ясно, что Калисте от него что-то необходимо. То ли деньги, то ли благословение. Весь этот прием — ради этого человека, весь этот фарс — ради его расположения, все это капитолийское блядство — ради него одного. — Они сделают все, что вы захотите, все, что вы прикажите. — Мы — не вещи, — срывается с губ быстро и непроизвольно, так, что Джоанна и сама не замечает. Все взгляды устремляются на нее. Вот она, ее основная беда, извечная яма, в которой она увязает по горло, пачкаясь грязью. Ее нрав, ее характер, та ярость, которая – уже, о да! — кипит в жилах. Потому что это унизительно, что тебя вертят словно на продажу, демонстрируют как зверька, которого родители собираются приобрести для своего малолетнего ребенка. Это так оскорбительно, так не по-человечески, что Джоанна не сдерживается в который раз. Калиста смотрит на нее с ненавистью, ее брат — с плохо скрываемым любопытством, Финник — обеспокоенно, вон какая складка пролегла меж бровей, и лишь в глазах представителя правления, человека по имени Клавдий мелькает едва зримый интерес. — Не вещи, говоришь? — голос у человека сухой и хриплый, - да, — вдруг соглашается он, — вы — не вещи, вы — рабы. Покорные и верные своим господам. Мы вас кормим, поим, позволяем рожать детей и воспитывать их, даем образование, именно мы позволяем вам побеждать, становиться звездами в глазах всего Панема, допускаем к такой жизни, — Клавдий чуть разводит руками. — И вы за это должны нам быть благодарны. Ноги лизать должны, девочка, песок есть, по которому мы ходим. Вы рабы. Запомни это. Народ нам нужен, да. А кто такие вы, победители? Да никто. Поэтому ты будешь вертеться, как юла, если я скажу. Все происходит быстро, моментом. Джоанна дергается вперед с лицом, перекошенным от злобы, ярости и вопиющей обиды. Ей хочется убить, растерзать, изничтожить эту правительственную мразь, сидящую и рассуждающую о том, кто и что может, кто и на что имеет право. Рука Финника хватает Мейсон за запястье, крепко так. Пальцы у него жесткие и твердые, а она никогда раньше этого не замечала. Но останавливает Джоанну Мейсон не это. Ее останавливает звонкая пощечина, расчерчивающая ее щеку красным цветом. Калиста бьет сильно и хлестко, так, что девушку едва ведет в сторону Одэйра, и тут же обе его руки удерживают ее на месте. Хозяйка дома пышет гневом, ярится. А Джоанне плевать. Никто и никогда еще не говорил так прямо, не называл вещи своими именами. Кориолану Сноу нравится играть в кошки-мышки, прятаться за красивыми словами и пышными фразами, обращающимися в словесную пыль. Клавдий же глядит ей прямо в глаза и называет ее шелудивой собакой, недочеловеком. Скотина. — Простите, — говорит Калиста, — простите. Они все сделают. Все. И она в том числе. — Это забавно, — отзывается Клавдий. — Серьезно. Такой норов, — он чуть подается вперед, — такая сталь, такой характер, — мужчина вот-вот улыбнется. — Но рабы должны быть покорными, — жестко добавляет он. — Раздевайтесь. Оба. — Пусти, — шипит Джоанна сквозь зубы, пытаясь сбросить с себя руки Финника. — Веди себя умнее, Мейсон, и спокойнее, — говорит он ей на ухо. — Ты делаешь хуже только себе. Слышала, что он сказал? Нам с тобой стоит раздеться. Джоанна злится на эту хладнокровную сучку Калисту, на ее спокойного и безучастного брата, сидящего здесь сторонним наблюдателем, злится на этого правительственного ублюдка, злится на покой, звучащий в голосе лучшего друга, но больше всего она злится на саму себя. Потому что не умеет быть умнее, не умеет гасить эмоции, позволяет им есть собственное нутро. Она вот такая вот неправильная девочка, деревянная кукла, у которой сломался заводной механизм, и теперь она работает со сбоем. Раздеваться. О да, этого следовало ожидать. Сейчас эта мерзкая тварь начнет ее лапать, и она позволит ему себя отыметь. К тому же, он еще, похоже, мальчиков любит. Выродок. — Я хочу, — говорит Клавдий, беря протянутый Демьяном бокал вина, — чтобы ты, — он указывает пальцем на Финника, — трахнул ее, — и кивок головой в сторону Мейсон. — Что? — это одновременно слетает с губ Джоанны и Калисты. Этот обескураженный, искренне удивленный звук. Хозяйка дома наматывает на палец цепочку на шее, вертит ее в руках, мнет звенья, и рот ее приоткрывается в удивлении, а в глазах — такая надежда на то, что слух ее подвел. Калиста очень большая собственница, она ревнива и жадна. Она не хочет, чтобы к Финнику прикасались другие женщины. Джоанна же чувствует, как у нее дергается бровь — нервный тик, и руки дрожат — тремор. Она кидает осторожный взгляд на человека, которого всю жизнь зовет другом. Переспать с ним? Просто так. Взять и переспать. Джоанне кажется, что ей не хватает воздуха. Нет, нет, нет. Это все порушит, убьет, изничтожит, превратит в прах и пепел те единственные отношения, которыми она действительно дорожит. А руки Финника замирают на поясе шелковой рубашки, и он поднимает голову. У него дергается кадык, и мужчина смотрит, ожидая продолжения. Лишь один Демьян не выказывает никаких эмоций. Он вытягивает свои ноги, чуть отбрасывает волосы и снова пригубливает вино, ожидая продолжения презабавного представления. — Все просто, — Клавдий чуть причмокивает губами, облизывая свои пальцы, — виноград, кстати, у вас очень вкусный, — кивает он Калисте, — так вот, все просто. У тебя есть член, — взгляд на Одэйра, — а у тебя — дырка, куда этот член можно вставить, — взгляд на Мейсон. — И я хочу, чтобы вы это сделали. Чтобы она стонала и металась под тобой, победитель из Четвертого Дистрикта, Финник Одэйр, да? — и кивнув сам себе, Клавдий продолжает, — мне совершенно не нужно, чтобы кто-то из вас прикасался ко мне. Я устал, да и как-то не очень люблю сам участвовать в процессе. Зато мне нравится смотреть. Сделайте так, чтобы и вы мне понравились. — Он удобнее устраивается на софе, чуть елозя плечами по жесткой спинке. — Я жду. — Делайте, как сказано, — раздается звенящий чем-то темным и вязким, словно смола, голос Калисты, — живо. И вот тогда мир становится глухими, немым, сотканным из ваты и стекольных осколков. И движения все замедляются. Пальцы деревенеют, не слушаются. Джоанна может лишь видеть, как Финник молча и смотря так серьезно сбрасывает со своих плеч рубашку из белого шелка, как ткань привидением опускается к его ногам, и его твердая грудь чуть блестит в сальном свете свечей. Она с отрешенностью наблюдает за тем, как мужские пальцы развязывают завязки на бриджах, и как Одэйр с привычной легкостью обнажается. О да, ему привычно. Она уверена. Глаза Мейсон натыкаются на его член. Ей кажется, что она смотрит бесконечно долго, но проходит всего пара секунд. Ей до дикости сложно и страшно поверить, что они действительно сделают это. Финник не улыбается. Он просто ждет, когда она избавится от одежды. Он так странно молчит, и Джоанна понимает, что выбора у них нет, что он сегодня действительно окажется в ней. Наверное, об этом мечтает каждая вторая женщина, девушка и девочка в Капитолии. Но он ведь друг, настоящий, самый дорогой, человек, ближе которого у нее нет никого. Ну почему, почему все должно быть так? Она ведь потом не сможет, будет вздрагивать, а еще хуже — захочет видеть в нем мужчину, так, как хочет видеть давно. Если она почувствует, узнает, какой он, то все, крах. Он никогда не будет для нее просто другом. Насмешки судьбы, жестокое развлечение других людей. — Не стой, — в ее мысли врывается шипящий голос Калисты, и пальцы женщины дергают молнию ее платья. — Раздевайся. Платье падает на ворс ковра золотым облакам, обнажая женское тело. И, наверное, впервые за долгое время Джоанна Мейсон робеет от своей наготы. Потому что все не так, все неправильно, исковеркано и вывернуто наизнанку. Дурной мир. Она чувствует лопатками и затылком мягкий ковер, двигает по нему плечами, удобнее устраиваясь. В комнате повисает звенящая тишина, такая плотная, такая массивная, что придавливает к полу. Джоанна не хочет смотреть. Она закрывает глаза. И лишь чувствует, как знакомые ладони ложатся на ее колени, разводят их в стороны. Она ощущает, как ее кожа соприкасается с чужой. Ей в ноздри вдруг ударяет морская соль и еще какой-то незнакомый запах. Так пахнут мужчины Четвертого Дистрикта. Девушка чуть изгибает шею, ощущая всю эту близость, чувствуя чужие взгляды, жалящие, словно яд ос-убийц. Финник прикасается к ней пальцами между бедер, мягко и плавно, даже нежно. Проводит вверх, вниз, ныряет внутрь, и Джоанна понимает — он пытается сделать ее мокрой, возбудить. А она лежит и ничем ему не помогает. Они ведь в одной упряжке. Девушка облизывает пересохшие губы и не открывает глаз — так легче представить, что они вдвоем, что это — другой мужчина, а не ее друг. Нет, Мейсон не против, она просто не хочет убить то, что разбивается в этом мире с легкостью — она не хочет ломать их с Финником отношения. Но она помогает ему: обхватывает его запястье и направляет пальцы чуть ниже, и тело ее вздрагивает, реагируя на смелые ласки. Она кусает губы и чуть учащеннее дышит, пока узловатые и такие знакомые фаланги ласкают ее едва навязчиво, но осторожно. Джоанна ладонью чувствует напрягающуюся мужскую плоть. Она сжимает член рукой, большим пальцем обводит головку, и, кажется, Финник скрипит зубами. Они должны друг друга возбудить, покрыться легкой испариной томного желания. И да, Джоанна это чувствует. Тело, физиология — убийственная простота. И девушка вдруг ощущает все: Финник наваливается на нее всем весом своего сильного, красивого и тренированного тела. Его мышцы еще никогда не казались ей такими острыми, словно выточенными в камне, она чувствует его сиплое дыхание на своей шее, и это давление между ног. Он проникает легким толчком, и она вздрагивает, едва сжимая зубы, едва выдыхая. Не открывать глаз, только не открывать глаз. Лишь слушать эти звуки: мягкое шуршание ковра, движение их тел, мерные шлепки, с которыми мужчина начинает толкаться в ее податливую плоть. И Джоанна отвечает, вскидывает бедра. Ее ладони против ее воли скользят по плечам Финника, туда, на его шею, пальцы цепляют его бронзовые волосы, и она раскрывается так широко, забывая обо всех, кто есть в этой комнате. Потому что телу нравится, потому что соски ее ноют от напряжения, потому что тугой узел закручивается в самом низу живота, а тяжелое дыхание Одэйра все продолжает щекотать ей шею. Они движутся в унисон друг другу, поймав одну волну. И Джоанна начинает вибрировать. Не врут в Капитолии, ни капли. Финник Одэйр прекрасный любовник. И это может заявить она, та, кто не получила от него прелюдии и поцелуев. Они просто трахаются. Джоанна напоминает это себе, и гнется с тихим стоном, когда его бедра замирают, и горячий член пульсирует глубоко в ней. Ей не хватает воздуха, даже если она широко раскроет рот. Финник дышит шумно и очень напряженно. Джоанна Мейсон открывает глаза. Одэйр поднимает голову и смотрит на ее лицо, влажное, раскрасневшееся. Девушка глядит в ответ. Они молчат, но в этом молчании есть что-то страшное, и в этом взгляде глаза в глаза. Джоанне кажется, что она слышит хруст их сломавшихся отношений. Какое отвратительное блядство. Финник скатывается в сторону, вынимая из нее обмякший член, и тут же вскакивает на ноги. Джоанна все еще едва дышит. Горло ее пересохло, а глаза почему-то становятся солеными. — Возбуждает, — тянет Клавдий, застегивая ширинку своих черных брюк, и Мейсон понимает — он удовлетворял сам себя. — Вы меня порадовали, — смеется мужчина. — А теперь свободны оба. — Выметайся, — шипит Калиста, заставляя подняться Джоанну на ноги и засовывая ей в руки платье и туфли. Хозяйка дома толкает девушку к самой двери, за которой уже скрылся Финник, а потом разворачивает лицом к себе. — Слушай меня внимательно, — цедит Калиста сквозь зубы. — Ты ответишь за то, что себе позволила. Уяснила, дрянь? — и тычет пальцем в лицо. Джоанна Мейсон вдруг улыбается. Ей плевать. Ее достали, доконали, довели до края. — Вы заставили меня переспать с лучшим другом, — на удивление спокойно произносит она. — Ты думаешь, что способна меня еще чем-то напугать? Ошибаешься, — тянет Мейсон. — Я вот о чем думаю, — добавляет она с кривой ухмылкой по губам, — от чего ты бесишься сильнее: от того, что я нагрубила твоему дражайшему гостю или от того, что Одэйр меня хотя бы хочет, в отличие от тебя? Джоанна не знает, врет она или нет. Она лишь знает, что ее телу было хорошо. Всего лишь мимолетные ласки и касания, но ей было хорошо. И он так странно смотрел. Думал об Энни, наверное, думал о том, что все теперь будет иначе. Калисте же хватает ее слов. Хватает, чтобы позеленеть и ударить Джоанну Мейсон во второй раз за этот вечер. Девушка лишь облизывает свои губы, языком поддевая выступившую кровь, и смотрит с вызовом, задирая подбородок. На хуй тебя, тварь, на хуй. — Капитолийская сучка, — шипит Джоанна на манер хозяйки дома и хлопает дверью перед самым носом оторопевшей на мгновение женщины. Она знает, что поплатится. Обязательно. Всенепременно. Поплатится. Но чувство острого удовлетворения в душе этого стоит. Мейсон странно, когда она осознает, что у нее дрожат руки. Она сжимает пальцы в кулаки. Дрожь не проходит. Она шмыгает носом и чувствует влагу на глазах. Мать вашу. И дышит глубоко и часто. Девушка надевает платье в женской уборной. Косметика течет по ее лицу, оставляя грязно-черные разводы. Джоанна не плачет. Это просто пот и вода из-под крана. А ее колотит. Где-то там, внутри. Вот и все. Конец недосказочки. Не будет больше ни Финника, ни его улыбок, ни его тихого голоса. Бляди! Джоанна швыряет пластмассовую мыльницу на пол с той силой, с корой на арене била топором, и та разбивается вдребезги о кафель. Уже легче, уже спокойнее. Но все так же паршиво. И да, мать вашу, это слезы на ее лице. Слезы. Финник, Финник, Финник… Она не сможет. Она будет вспоминать. Ей надо пережить. Ей необходимо время. И может тогда, когда он будет прикасаться к Энни Кресте, она не будет вспоминать, что он однажды сделал с ней по злой прихоти разнеженных капитолийцев. — Ты влюблена, да? Собака ты потасканная, — говорит она своему отражению. — Как это банально, Мейсон. Возьми себя в руки. Он — твой друг. А это забудется. Просто чуть позже, — тихо добавляет девушка, опуская голову. Джоанна Мейсон уходит из особняка быстро и поспешно, сталкиваясь с кем-то из гостей, задевая плечом и острым локтем, наступая на ногу, даже и не думая извиняться. На улице ночь, и девушка обхватывает себя руками. Зябко. И небо холодное, а звезды ледяные. Шаги по гравию раздаются громко, и Джоанна оборачивается. — Стой! — а он совсем рядом, так близко, и волосы его взлохмачены, словно он постоянно запускал туда пальцы, — Джоанна, — произносит Финник, — мне кажется, что нам надо поговорить. — Не о чем. — Сухо. Слишком сухо. Не может. Не сейчас. Она все еще чувствует, как кончик его носа едва касается ее шеи, как он глубоко внутри, тянет, растягивает и толкается. — Джоанна… — Нет, Одэйр! — вдруг взрывается она. – Нет! Отвали от меня. Не сейчас, ясно? — и шипит, будто змея. Королевская кобра. — Я не хотел, — совсем тихо говорит он. — Знаю. Она оставляет его одного на дорожке, покрытой гравием. Волосы его лохматит ветер, рубашка липнет к телу, а мышцы под кожей зудят. Он действительно не хотел. Не хотел, чтобы все было так. Не хотел давать ей надежду на то, что губительно для Джоанны Мейсон. Он ведь ей нравится. И Финник это знает. И она бы нравилась ему, если бы не было Энни Кресты. Но у него есть Энни, а у нее — одиночество. И больше ничего. И трещины бегут, быстро-быстро, юрко-юрко. Не будет, как прежде. И это знание убивает ее, и так давит на его сердце. Человеческие отношения — штука хрупкая. А друзей терять больно. Очень больно.