Время химер

Четвертый Дистрикт узнаваем. Он похож на второй дом, на место, к которому привыкаешь, в котором находишь свою, особую прелесть, родные сердцу уголки. За последние четыре года Джоанна Мейсон провела здесь много времени. Особенно зимой. Когда в Седьмом приходится нахлобучивать шапку, кутаться в утепленную куртку с подкладкой, а руки совать в перчатки или варежки, то здесь можно ходить в кожанке да межсезонных сапогах, не носить головных уборов, чувствовать, как прохладный ветер бьет в лицо, и не ежиться каждый раз. Зимой здесь очень хорошо. Море почти не замерзает, лишь немного индевеет, блестит на солнце замысловатыми узорами. Она была здесь зимой, и в Рождество. Ей нравится этот Дистрикт не меньше, чем свой собственный. А еще девушке нравятся люди в нем. Так уж сложилось, что в Седьмом у нее мало знакомых, а друзей вовсе нет. Все то, что высечено в ее сердце, запаяно в душе, находится здесь. На берегу соленого моря, с пеной, умывающей песок. Речь о Финнике и о тех, кто ему дорог. Джоанна знает Мэгз, и эта старушка вызывает у нее искреннюю улыбку на лице. Она забавная и добрая. Как говорит Хеймитч, классная тетка. Мейсон так тоже считает. Мэгз умная — за ее спиной целый багаж воспоминаний, ворох жизненных страниц. Она редко открывает рот, но умело показывает руками. И Одэйр ее очень любит. Вокруг этой женщины сосредоточена какая-то невероятно теплая аура. Джоанна сама чувствует, что оттаивает, что становится чуть мягче, не так задириста и груба. Словно Мэгз не заслуживает всей этой капитолийской гнили, что свербит внутри, бьет наотмашь. Иногда Мэгз смотрит. На нее, на Джоанну Мейсон, смотрит внимательно, вкрадчиво, словно читает буквы в ее душе, в слова складывает. Иногда Джоанне кажется, что Мэгз много понимает. До самой Мейсон, до того, как все становится очевидным. Финник ей почти как сын. А матери, даже не родные, способны на многое. Есть еще Энни Креста. Странная девочка со смешанным взглядом глаз и рыжиной в волосах. Когда Одэйр их знакомит, то Мейсон ждет от нее безумия. Она ведь сумасшедшая. Все так говорят. Но Энни, кажется, просто слегка не от мира сего. Ее действительно пугают резкие вскрики, агрессия и злоба, она не выносит матов на языке, и Джоанна каждый раз замечает, как тонкая фигура, укатанная в лилейную ткань, вздрагивает. Энни хрупкая и раненая. И, признаться, Мейсон это иногда откровенно раздражает. Ей хочется взять и встряхнуть Кресту, завернувшуюся в кокон собственных эмоций, ощущений и переживаний, закрывшуюся от мира, обросшую самой прочной броней — броней умалишенной девицы. Джоанне хочется назвать ее трусихой или дурой. Просто так. Потому что бесит. Потому что Мейсон не уважает малодушие, побег от себя. Но кое-что Джоанна отлично понимает: сумасшествие — форма выживания Энни Кресты. Как ее — маты, как Финника Одэйра — обаяние, как Хеймитча Эбернети — алкоголь. Способ существования в сдвинувшемся мире. Финник любит Энни, и ей, Джоанне Мейсон, приходится ее принимать, потому что она, в конце концов, всего лишь девушка, иногда умная и вполне нормальная, иногда нездешняя, словно по следу Луны идущая. Она своеобычная, Джоанна же самая простая. И, конечно, Финник. Финник, который показывает ей массу красивых мест Дистрикта, с которым она резвится в воде, хохочет, громко кричит, возмущается, пытается утопить, но терпит фиаско. Ведь Одэйр — это море. Зато она – лес. И лес, как известно, не тонет. Здесь они чувствуют себя детьми, играя и дурачась, возвращая все то, что у них так нещадно забрали. Финник целует Энни, и та прячет лицо у него на груди, смущенная посторонним присутствием Мейсон. Та дергает Кресту за подол юбки, говорит быть проще, она ведь не чужая. Мэгз качает головой, моет фрукты под проточной водой, делает бутерброды и греется на солнце, вытягивая свои старческие ноги, покрытые сетками вен и пигментацией на сморщенной коже. Энни любит жаться к Мэгз, таскать из корзины яблоки и наблюдать странно счастливым взглядом за Одэйром. Иногда ее глаза замирают на Джоанне, и Мейсон всегда это чувствует. Чувствует, что ее рассматривают, взвешивают, оценивают. Может, в душе Кресты больше ребенка, но это умный и внимательный ребенок. Иногда Джоанне кажется, что именно она, Энни, понимает простую истину — Мейсон влюблена и влюблена давно. Довольно часто Джоанна и Финник остаются вдвоем. Мэгз слишком стара, и возраст берет свое. Энни слишком девочка, хрупкая, тонкая и женственная. Поэтому Одэйр и Мейсон вдвоем: заплывают далеко, лазают по скалам, взбираются на небольшие горы, прыгают в воду. Этот Дистрикт — отдушина, истая жизнь, та самая правда, к которой стремишься. Здесь все. И приехать сюда вновь Джоанна действительно рада. Пусть ей и странно, пусть ей и горько, пусть плечи Финника напряжены, слишком проступают под одеждой острыми углами, пусть перед глазами пляшут картинки, нежелательные и грешные. Пусть. Капитолий не должен забрать и это. Забрать дом, своеобразную семью. Мейсон хочется взять Одэйра за руку, заставить остановиться, сорвать с его губ обещание, что все будет как прежде, что они хотя бы попытаются сохранить все, как прежде. Среди этого песка, солнца, соли и воды. Но Джоанне не хватает смелости. Не в том, что касается взаимоотношений людей. Здесь она поверхностна и слаба. Мейсон находится в Четвертом Дистрикте уже несколько дней. И все здесь не так, как всегда. Финника вызывает к себе мэр, и мужчина все эти дни пропадает в доме главы Дистрикта. У Мэгз болят ноги, поэтому она больше лежит, изредка прогуливается до пляжа и мочит ступни в прохладной воде, закалывая седые волосы в пучок. Джоанна приветственно раскрывает ей ладонь и проходит мимо. Энни Мейсон вообще не видит. С той что-то не так, нехорошо, плохо, приступы. Креста и носа не сует из своего дома. Наверное, так иногда бывает. Глаза ее отца пугают Джоанну. Красные, налитые ядреным цветом и болью. Он боится за дочь. Мейсон лишь здоровается с ним и бредет дальше. Она ходит босиком, иногда ранит ступни об острые камни, иногда ветер срывает тонкий платок с ее плеч, на голенях засыхает морская соль, а волосы все растрепаны. Девушка бродит по песчаной полосе, встречает рыбаков в самый разгар рабочего дня, проходит мимо огромного базара, где торгуют морепродуктами, теми остатками, которыми позволяет торговать Капитолий. Ранним утром Джоанна покупает там креветок, садится на одиноком пирсе, на который редко захаживают рыбаки и вообще люди, сидит, ест, думает, смотря на бескрайнюю гладь моря, на то, как играет свет бликами в волнах, на облака, застывшие в небе, словно древние курганы бесплотных богов. Мейсон чистит креветки ловко, будто по привычке. Она набивает пакет ярко-оранжевыми шкурками без белого мяса. И просто сидит. Время идет. Финник не уловим уже три дня. Он уходит рано утром и приходит лишь вечером. В своем доме он отвел ей гостевую комнату на втором этаже. Джоанна слышит скрип половиц под мужскими шагами, когда Одэйр идет в ванную. Вода шумит минут десять или пятнадцать, а потом раздается щелчок замка — спать пошел. Иногда они сталкиваются до полудня. Она — заспанная, зевающая, с измятой подушкой щекой. Он — собранный, в легкой рубашке, чуть встрепанными волосами и с каким-то едва уловимым раздражением в движениях. Они смотрят друг на друга, кивают и расходятся в разные стороны. Он — к лестнице, она — в ванную комнату. Реже задевают друг друга плечами, и тогда повисает чуждая неловкость, слишком тяжелая для воздуха. Джоанна боится поднять на мужчину глаза, а он просто проходит мимо. Всего один раз они перекидываются словами. Обеденное время. Мейсон прикрывает дверь комнаты, перекидывая через плечо полотенце. Из-под футболки торчат завязки черного купальника. Джоанна поворачивается и натыкается взглядом на Финника. Рубашка, в которой он уходил с утра сочного, гранатового цвета, чуть ослабленные манжеты, несколько расстегнутых верхних пуговиц, выглаженные брюки. Явно от мэра. И, скорее всего, туда еще вернется. — Джоанна, — произносит он, и звук его голоса пугает девушку, создает эту странную атмосферу уже-не-будет-как-прежде, — ты прости меня, - нет! Только не сейчас. Только не об этом. А мужчина подходит ближе, вынуждая Мейсон задрать голову. Когда он кладет свои теплые ладони на ее покатые плечи, Джоанна думает о том, что все это очень плохо. Вся вот эта острая, обнаженная близость, такая ярая, что задыхаешься. И улыбаться правильно не получается. Вообще никак не получается. Лишь смотреть. — Мэр меня совсем замучил. У него там с Капитолием проблемы, и я — это одно из средств решения проблем. Но уже завтра я буду свободен. — Девушка молчит, хлопает ресницами. Она такая дура. Финник — гостеприимный хозяин и хороший человек. Ему неудобно, что она страдает бездельем. Нет, это для нее благо. Вот чувствовать его руки на своей коже — это мучение. Сладкое и болезненное мучение, изуверская пытка. — Джоанна? — Да, — она заставляет себя улыбнуться, — все хорошо, — выпутывается из его рук, выскальзывает из ладоней. — Я не маленькая девочка, Финник. Я найду, чем себя занять. Он кивает, смотрит на нее еще мгновение и уходит. Джоанна чувствует, как из горла со свистом выходит воздух. Раньше было не так. Не было этого напряжения, которое, кажется, становится постоянным спутником ее общения с лучшим другом. Не было этой недосказанности глаз, когда за радужкой, в самом зрачке они видят правду. Каждый из них помнит, что было. Но каждый предпочитает молчать. В принципе, в этом есть резон. Прикинуться, что все хорошо, нацепить маску и носить ее теперь всегда. Что ж, Капитолий побеждает раз за разом, а они проигрывают, потому что всего лишь мелкие сошки, муравьи, которых топчут ребристой подошвой. Невзначай, не задумываясь, просто так. Ход жизни, так сказать. Мейсон фыркает, сдергивает полотенце с плеч и спускается вниз, идет к морю. Джоанна часто плавает одна, рискует, надевая купальник, ведь на ее теле все еще красуются отметины Калисты и Энобарии. Мутные, не такие заметные, но достаточно явные, если подойти близко, если внимательно посмотреть. Когда Финник вновь войдет в ее жизнь плотным сгустком энергии и своими невозможными глазами, то тогда она не станет снимать футболку. Белая кожа с легкой желтизной — это почти привычно, это вот-вот сойдет, но то большое, расплывчатое пятно на спине под лопатками странного цвета: то ли гной, то ли синяк, то ли что-то еще, грязное и садистское — оно все еще есть, все еще красуется. Нельзя, чтобы Одэйр его увидел. У мужчины возникнут вопросы, а Мейсон не найдет, что ответить, как бы так красиво соврать, чтобы поверил. Поэтому ткань на теле — это безопасность для души и запрелых ран сердца. Ведь его забота ей как щепки под ногти. Дружеская забота. А она хочет иной. Врать-то зачем? Джоанна плавает долго. Она находит себе уютную бухту, спрятавшуюся меж крутых скал. Добраться туда не так просто. Нужно пройти через редкий лес по торной дороге, на которой красуются следы от шин машин и торчит измятая ими же трава, свернуть в небольшой залесок, продраться сквозь колючие кусты, посадив себе на кожу пару царапин, отвести несколько веток от глаз, потом подняться по скальной гряде, вынырнуть из травы и леса, соприкоснуться макушкой с небом, обойти несколько больших валунов по краю обрыва, где внизу плещется и гудит море, точит камни, просит дань, а потом спуститься по тропке с редкими сорняками, острыми камнями и пыльной землей. Обычно Мейсон оставляет свои вещи на огромном плоском валуне, одним своим боком привалившимся к морю. Она складывает там футболку и шорты, скидывает кеды и ныряет в воду. Глубина здесь большая, внизу — острые камни и тянущиеся с самого дна водоросли. Но здесь никого нет. Можно долго лежать на спине, раскинув руки и ноги, чувствовать, как вода бултыхается в ушах, ощущать соль на лице и шее, смахивать капли и смотреть на солнце. И не думать, не анализировать, не возвращаться мыслями к тому, что снедает, тревожит, не дает покоя. Четвертый Дистрикт — волшебное место. Но эта бухта — особая. По крайней мере, для Джоанны. Несколько раз девушка купается здесь обнаженной. Один раз днем, а другой — поздним вечером. Вода обнимает приятно, лечит все ссадины и синяки, очищает ее тело и даже душу. Она остается до тех пор, пока небо не темнеет, швыряет гальку в воду, уже одетая и обутая, вся соленая, с мокрыми волосами. Мейсон возвращается знакомой дорогой, минует острые камни и хлесткие кусты. В доме Финника не горит свет. Но обычно мужчина приходит около полуночи. Джоанна щелкает выключателем, разуваясь в прихожей, она стягивает футболку через голову и ведет плечами, морщась — купальник на ней мокрый, снять бы его поскорее. Девушка замирает на мгновение, колупая ногтем царапину на ладони, которую получила сегодня, зацепившись рукой за кусачий камень. Джоанна не слышит шагов. И вздрагивает всем телом от неожиданности, когда к ней обращаются. — Откуда это у тебя? — вопрос тихий, тон утлый. — Это Капитолий, да? Мейсон оборачивается резко, скрывая от чужого взгляда собственную спину. Энни Креста стоит на пороге гостиного зала с растрепанными волосами, в белой легкой юбке из хлопчатобумажной ткани ниже колен, в простых сланцах на босу ногу — мизинцы касаются земли время от времени. На ней застиранная футболка и связанная чьей-то доброй и заботливой рукой кофта. Маминой, скорее всего. Она почти нормальная. Если бы не этот голос и не эти глаза. — Я гуляла, — произносит Энни, — проходилась по берегу моря. Врач, который приезжает несколько раз в полгода, говорит, что в сумерках мне это особенно полезно. Да и мне нравится, — тихо добавляет девушка. — Я случайно заметила тебя. — И виновато так, словно ее поймали на подглядывании, словно нельзя. — Ты шла сюда, к Финнику. Я знаю, что он сейчас у мэра. Он заходит ко мне каждый вечер, рассказывает. — Энни улыбается, любовно обнимает косяк руками, лбом к нему прислоняется. Джоанна смотрит на нее, забывая моргать. Все-таки слишком странная эта Креста, а ее кажущаяся нормальность так обманчива. — И вот мне захотелось с тобой поздороваться, — голову клонит, руку протягивает, все эти свои истонченные пальцы, слишком хрупкие, так, что Мейсон боится прикасаться. — Здравствуй, Джоанна. Девушка жмет Энни руку, чуть смыкает в своей ладони, легко и невесомо. Все-таки ведь умеет так. Креста говорит так много, слишком много. Обычно она больше молчит, обычно лишь смотрит своими знающими глазами на высеченном солнцем лице с броскими мазками веснушек. — Я сейчас нормальная, — снова улыбается Энни. — Ты не бойся. Мне действительно лучше. Иногда, конечно, бывает, — тянет она, — но не сейчас. — И смотрит внимательно, жжет умными глазами всю фигуру победительницы из Седьмого, — так это Капитолий? Джоанна знает одну вещь — врать Энни бесполезно. Это, видимо, особенность всех умалишенных, сумасшедших, безумных, нездешних и странных людей — они знают, где правда, читают ее по глазам, видят в душе. Им не соврать, как ни пытайся. И Кресте вон уже не нужен ответ. Она просто видит. — Да, Капитолий, — нехотя, сквозь зубы говорит Мейсон. — Как жаль, — тут же отзывается Энни, прижимаясь спиной к косяку, складывая руки на пояснице, ладонями давя на дерево. — Больно было? — Да, больно. Джоанна всегда чувствует себя странно, оставаясь с Энни наедине. Она не знает, о чем с ней говорить, как себя вести, как реагировать на ее вопросы, как не делать больших глаз на предложения невпопад, слишком откровенные мысли и слова. Кресте все это кажется естественным. Она словно стоит выше правил и догматов общества, выше этой зажатости большинства. Она уверена, что можно спрашивать и говорить обо всем, что натурально и правдиво. Действительно ребенок. — Зачем нужно кому-то причинять боль? Это же ужасно, — в голосе Энни — негодование. Мейсон прикрывает глаза. Она иногда еще думает, что в Одэйре говорит жалость, что он не хочет бросать эту девочку на произвол судьбы, ее такую пенную и морскую, с речами и мыслями, за которые ее заклюют стервятники, что зовутся обществом. Она, Джоанна, конечно, такой же стервятник, как и все. Ее почти раздражает, что Креста тут говорит, лезет в душу легкими словами и невинными глазами. Будь Мейсон злее, воспитай ее Капитолий, она бы оттаскала Энни за волосы, не поверила бы всему этому: безумному экстерьеру, маске непорочности. Но Джоанна знает — это правда. Финник как-то говорил, что и до Игр Креста не понимала насилия, не признавала доминирования одних людей над другими, мира хотела во всем мире, будучи трибутом столько раз задавала ему всего один вопрос. Зачем? Одэйр не мог на него ответить. А после Игр стала вот такой: все же собой, но слегка другой, чуть видоизмененной где-то в каркасе своей личности, в алгоритме души, в ритме сердца. — Энни, — как можно мягче, — я хочу помыться. Я вся соленая. Ты не против? — О! Что ты, — тут же оживляется, беспокоится, отходит от косяка, - иди, конечно. — И добавляет спустя мгновение. — Прости, что так много говорю. И так странно. Просто не обращай внимания. Я еще погуляю и дождусь Финника. Он приносит мне конфеты из дома мэра, представляешь? Они такие вкусные. Могу и тебе одну припасти. Джоанна кивает, скупо улыбается. И когда Креста уже ступает за порог, вдруг окликает девушку. — Энни! — та поворачивается, смотрит через плечо, через ворох ломких, плохо расчесанных рыжих прядей, — только ни слова Финнику о моей спине, хорошо? — Почему? — изумляется та. — Они ведь сделали тебе больно. — Да. Поэтому и не надо. В его жизни достаточно боли. К тому же, все почти зажило. Креста думает мгновение, скользит взглядом по Джоанне. Мейсон стоит и пытается понять: распознает ли девушка напротив страх, боязнь, всю эту мешанину чувств и эмоций в груди. Потому что их слишком много. Ее и Одэйра стало связывать так много. И последнее — лишнее и ненужное. Джоанна ждет, Джоанна выдыхает. Она не хочет вопросов, не хочет яростного взгляда бирюзовых глаз, не хочет жжения в мужском голосе. Не надо о ней беспокоиться. Пусть беспокоится о той, кто сейчас стоит на ступенях его крыльца, кутается в вязаную кофту. Эта девушка стоит беспокойства. Ведь он выбрал ее. Так пусть не разменивается, не дарите ей, Джоанне, крохи того, что она так хочет получить всецело. Потому что это жестко. Это так жестоко, что хочется выть. Мейсон кажется, что проходит целая вечность, когда Креста все же кивает. — Ты права, Джоанна, — соглашается она. — Я не скажу ему. И оставляет девушку стоять и думать, в чем же причина: она согласилась потому, что уразумела словам, или потому, что прочитала в напряженной фигуре и остром взгляде много больше, чем Джоанне хотелось бы. В тот вечер Финник приходит ночью. Часы отстукивают половину второго. Мейсон не спит. Не потому, что ждет, беспокоится, заламывает себе пальцы и падает в обморок. Нет, ей банально не спится. У нее в крови бурлит азарт, клокочет море, хлесткая соль. На самом деле, она прямо сейчас пошла бы купаться. Но не одна. И не потому, что страшно и боязно, а потому, что просто не хочется. Джоанна сидит на подоконнике распахнутого настежь окна, согнув ноги в коленях, курит одну единственную сигарету, которую позволяет себе здесь. Одэйру, конечно, не понравится, но кто сказал, что он узнает? На улице тихо и спокойно, даже фонари не горят, ветра нет, и трава застывает очертаниями карикатурных зубьев. Мейсон рассматривает силуэт леса, его глухую тень, слушает шум моря, ведь Деревня Победителей находится практически на самом берегу, стоит лишь обогнуть рощу лиственниц и выйти к соленой воде, увидеть барханы волн. Море бьется мерно, гудит и говорит на привычный лад. Джоанна швыряет сигарету в открытое окно, мысленно просит прощения у Финника и именно тогда видит его. Мужчина выходит из дома Энни Кресты, спускается по ступеням и направляется прямо сюда. Джоанна знает, что ночь скрывает ее. И поэтому девушка беззастенчиво рассматривает Одэйра. Луна услужливо вырисовывает его фигуру, и Джоанна замечает измятую и плохо застегнутую рубашку, всклокоченные волосы. Мейсон фыркает. Все просто, так банально, что даже смешно. Нет, правильно ведь. Энни — девушка. Странная немного, невпопад говорящая, чуть не здесь и не сейчас, но она девушка. Уже достаточно взрослая, любящая и желающая все то, что желает каждый. К тому же, у этих двоих ведь любовь. Кто сказал, что они не могут спать друг с другом? Да почему она вообще сидит и думает об этом? Почему ее так это уязвляет? Джоанна давится воздухом. Уязвляет. Вот оно. Стоит напомнить себе, что Финник Одэйр не принадлежит ей, и даже Капитолию не принадлежит, хотя девицы там думают иначе. Финник Одэйр принадлежит Энни Кресте. И нет ничего постыдного и противоестественного в том, что они любят друг друга, выражая эту любовь духовно, ментально, физически. Ее не должно это злить, не должно вызывать ревность, не должно быть больно. Пока Мейсон переваривает и переламывает в себе новые, незнакомые эмоции, мужчина скрывается в доме. Она не слышит, как он поднимается на второй этаж, как шумит душ, как скрипят половицы. Они слишком поглощена всеми этими мыслями, разнузданной завистью и горечью на языке. С этим надо справляться. Пережить. Переболеть. Как всегда. Джоанна спрыгивает с окна, валится на кровать, кутается в покрывало и лежит еще несколько часов, пока под утро не засыпает. Череда дней тянется, наполненная привкусом разлада. Все дело в том, что Одэйр больше не ходит к мэру, все дело в том, что их отношения иные. Это нельзя заявить прямо и просто, это не бросается в глаза. Но Финник и Джоанна оба чувствуют и оба знают. Они разговаривают, смеются, проводят время вчетвером или втроем, но никогда — вдвоем. Мэгз вкусно готовит. Мейсон хвалит ее стряпню. Энни жмется к теплому мужскому телу, склоняет голову, и Финник целует ее в макушку, носом зарывается в беспорядок волос. Они так просты вместе, так натуральны, что Джоанне хочется исчезнуть. Мэгз рассказывает истории, которые когда-то рассказывала Финнику в детстве. Мужчина возмущается, спорит, говорит, что все помнит иначе. Энни улыбается, греясь в его объятиях. Мейсон ковыряет пальцами песок, слушает, усмехается. Мэгз ведает о горящем море, о русалках, кашалотах, морских коньках. Она знает так много добрых, поучительных сказок. Одэйра действительно хорошо воспитывали. Иначе и быть не могло — ведь это делала Мэгз. Потом старушка переходит на истории Дистрикта. И одна врезается в память Мейсон, созвучная ее душе. В Дистрикте на одном из южных побережий есть Плачущий камень. Он гордо стоит в воде в нескольких метрах от берега, выпирает в самую высь, пузатый, наливной, обласканный солнцем, весь залепленный водорослями и ракушками. Его прозвали так, потому что когда-то жила-была на свете русалка. Она приплывала к нему, пряталась за его выступами и наблюдала за людьми, что часто бывали на том берегу. Веселились, купались, готовили рыбные снасти. Человеческая жизнь привлекала ту русалку. Однажды русалка заметила юношу. Он был симпатичным, с добрыми глазами и громким голосом. Он часто со своими друзьями нырял со скалы, что нависала над заливом. Русалка скользила по камню руками, пряталась и пряталась, ласкала хвостом водоросли и наблюдала. Она влюбилась в паренька, что приходил на берег каждый летний день. А осенью он исчез. Она приплывала к камню и зимой, и весной, но лишь в первых числах месяца июня увидела юношу. Он стал чуть старше, но доброту свою не растерял. И еще кое-что изменилось. Раньше на берегу голосили его друзья, а теперь он гулял с девушкой. Девушку русалка не рассматривала. То ли боялась, то ли плохо видно ее было, и не запомнила ничего, кроме ядреной черноты волос и белого платья. Он гулял с этой девушкой по берегу часами, разговаривал, поцеловал там впервые, заставил ее рассмеяться. А русалка запрела и сникла. Она приплывала к тому камню каждый день. Она смотрела, подглядывала, любовалась, запоминала движения и магию человеческой жизни. В одно из лет юноша не вернулся, а она все так же продолжала плавать к тому камню, таиться в его тени. Та русалка умерла от тоски по любимому, истлела, словно больная проказой, превратилась в пену морскую. И с тех самых пор, когда дуют ветра, этот камень скулит и ропщет. Воет. То, как говорят местные жители, плачет одинокая русалка, отдавшая свою любовь человеческому юноше, который никогда ее не знал. Грустная история. Джоанна смотрит на Финника, на то, как он смыкает руки на талии Энни, что-то говорит ей и поднимает взгляд. Они встречаются глазами, отблесками догорающего в воде солнца, смотря друг на друга, на мгновение обнажая все, что так сложно и неоднозначно. Мейсон чувствует себя той русалкой из поверья и страшно боится закончить, как она, сгинуть из-за тоски, этого едкого сплина под кожей, в душе и сердце. Все ведь не просто. Их разговоры не просты, смех натянут, взглядов нет, подколов да смешков, нет легкости, понимания с полуслова, с одной тональности голоса. Они другие. Словно чужие. А Джоанна знает — они боятся. Оба. Закрылись, закупорились. Старые добрые друзья, но больше не родственные души. Той ночью Мейсон снится море и камень. Она обнаруживает у себя рыбий хвост, а по берегу бродят две фигуры. У девичьей — огонь в волосах.  — Финник, нам надо поговорить, — ставит Джоанна его перед фактом на следующий день, когда Энни снова слегка не в себе, и отец не выпускает ее из дома, когда у Мэгз вновь болят ноги. — И желательно там, где нет лишних глаз и ушей. — По его взгляду девушка понимает, что он думает о том самом, о чем она страшится даже помыслить, забивает в себе, ставит табу, запрет. Ибо нет. Ибо двинется. И тогда Мейсон качает головой. — Это от Хеймитча Эбернети. Есть кое-что, что может тебя заинтересовать. Касающееся… — девушка замолкает, ищет слово, безобидное слово, которое бы подошло, которое бы Одэйр понял, — всего, — наконец, многозначительно выдает она, думая, что облажалась с подогнанным определением. — Жизни всех людей, Финник. – Вот, так яснее. Мужчина молчит, буравит ее взглядом, а она задирает голову, не боится смотреть в глаза. В конце концов, речь сейчас об ином. О Хеймитче, о том, что он ей поведал, о восстании. Именно ради этого она сюда и приехала. Настало время выполнить задуманное. — Можем, — наконец, соглашается Одэйр, — я знаю тихий и далекий остров. Там нас никто не услышит. — Остров? — удивляется она. — Да, Джоанна, остров, — а он улыбается, этой знакомой, теплой улыбкой. — Бери купальник и идем. Финник ведет ее на юг. Они отдаляются от деревни широкими шагами, молчаливые и сосредоточенные на дороге, потому что она непроста. Сначала это просто песок, изредка вода, но потом появляются камни, через которые приходится перелезать, а впереди высится скала и по ней вьется тропка. Гораздо круче, извилистее и опаснее той, по которой ходит Джоанна к своей любимой укромной бухте. Но мужчина явно знает, куда идти. И девушка наступает на его следы, идет прямо за ним, иногда руками цепляясь за камень. Когда они забираются на самый верх, Мейсон чуть не съезжает вниз. Это все волнение то ли от высоты, то ли от того, что они вдвоем. Финник обхватывает женскую фигуру руками, прижимает к себе, заставляя носом ткнуться в очертания ключицы под тканью футболки. Джоанна ловит преступные мгновения. Стоит, вдыхая его запах, ощущая тепло его тела, мягкость жилистых рук. Он настоящий, такой живой, что дурманит. Она издевается над собой, гвозди вбивает. — Все хорошо? — и голос тихий, совсем над ее ухом. Мейсон лишь кивает, отстраняется. Все хорошо. Да. Почти. — Смотри, — а он не отпускает ее спину, рукой давит под лопатками, придерживает. Наверное, беспокоится, что она может случайно поскользнутся. — Нам вон туда, — и рукой показывает. Джоанна прослеживает глазами направление мужских пальцев. И невольный вздох вырывается из ее груди. Это ведь так красиво. В Седьмом Дистрикте нет моря, нет таких удивительных вещей, нерукотворных, созданных лишь природой. Синяя, темная вода бьется о камни, к берегу она голубеет, ласкает песок. С южной стороны скалы, по которой им еще только предстоит спуститься, море имеет большую глубину. Словно обрыв. Нет ничего. Ни земли, ни камней, лишь волны. И, действительно, дна совсем не видно, но среди водной стихии Джоанна замечает полоску песка, едва скрытую белой пеной, ведущую к скалистому островку в метрах так двести или триста от них, будто тонкая нить, связующая и прочная. Вроде, не очень далеко, но так, что захватывает дух. — Там хорошо, — снова слышит она мужской голос над ухом. — Я прихожу туда иногда, когда хочу побыть один. И там нас точно никто не услышит. Слишком сложно добраться. Мейсон лишь кивает. Они спускаются вниз. Он — зная куда ступать, ловко и быстро, она — аккуратно переставляя ноги, время от времени не чураясь его руки. В самом конце Джоанна просто позволяет Финнику обхватить ее крепче и поставить на мокрый песок, бухнуть в воду по щиколотки. Мейсон пальцами цепляется за его плечи. Слишком много контакта. Чтобы не упасть, чтобы не оступиться. Но все равно слишком. И они оба это понимают. И тогда в ее голову закрадывается мысль: он-то с заботой, а она — специально. Каждое касание, как выстрел в самую цель. Что ж, выходит играть в мазохистку ей все-таки нравится. Девушка внимательно смотрит себе под ноги, когда они начинают движение. Полоска песка сокрыта водой, она покатая и неровная, иногда сильнее уходит на глубину, поднимая уровень моря практически до колен, иногда можно шлепать практически самыми подошвами. И так странно и непривычно наблюдать мир из моря, из самого его синего чрева, из этой волнующей глубины, чувствовать себя кем-то иным, вдыхать морской воздух, чувствовать запах соли, слышать галдеж чаек, дивиться, как многообразен и своеобычен мир. И ничто ему нипочем. Ни войны, ни диктаторство, ни тирания. Мир живет себе, создает то, что считает нужным, оригинальничает, разбавляет серые краски. Джоанна бы хотела такой мир. Только такой мир. Когда они оказываются на острове, то девушка видит, что тот действительно состоит из одних острых скал, площадь которых едва больше ее комнаты в доме Финника. Камни нагреты солнцем, и Мейсон ловко на них устраивается. Одэйр остается стоять, осматривается по сторонам, мочит ноги в воде. — Здесь бывают приливы? — она спрашивает, задирая голову в который раз, приставляя руку козырьком ко лбу и щурясь от яркого солнца. — Бывают, — кивает мужчина. — Но остров не уходит под воду полностью. Остается торчать парочкой скал. Зато дойти до него становится невозможно. Джоанна хмыкает, вытягивает ноги, откидывается на руки, запрокидывает голову, жмурится, подставляя себя солнцу. Ей нет разницы: смотрит ли на нее Финник, о чем думает в этот момент, как часто сам вспоминает то, что произошло между ними по прихоти тех, кто держит их за рабов. Наверное, реже, чем она. Мужчины так не рефлексируют, не жуют эту мысленную жвачку. На это способны лишь женщины. Голова такая, мозги, психология. — Так о чем ты хотела поговорить? Мейсон садится ровно, вновь щурится, пытаясь отыскать глазами чужие глаза, но солнце мешает, слепит, и она видит лишь размытое пятно вместо черт лица. — Я хотела поговорить с тобой о восстании. И тогда Финник садится рядом, просто падает на камень, сгибая ноги в коленях, ставя на них локти. И смотрит так внимательно. Его взгляд говорит одно — рассказывай. И она говорит. Говорит о том, что встретила Хеймитча Эбернети в Капитолии, что он поделился с ней мыслями и соображениями, что она согласилась, потому что жить такой жизнью невозможно, хотя идея эта может погореть, и тогда совсем не факт, что от них всех хоть что-то останется. Она говорит о том, что Эбернети просил ее завербовать и его. Одэйр молчит. Молчит достаточно долго, чтобы начать беспокоиться. Он смотрит на море, спокойное и размеренное, наблюдает за чайкой, плавающей совсем рядом, ныряющей головой в воду, выискивающей рыбу. — Кто инициатор этого всего? — спрашивает он и смотрит на Джоанну. Та жмет плечами. — Мне Хеймитч сказал. Я не знаю. — Вряд ли это он, — тянет Одэйр. — И я думаю так же. — А как восстание будет происходить? Он хоть что-то тебе сказал? Джоанна лишь качает головой. — Плут, — смеется Финник. — Но в этом есть резон. Незачем открываться людям, в которых не уверен, пусть ты и считаешь их своими друзьями. — Одэйр чешет затылок пальцами, вертит головой. — Хорошо, я согласен. Будь, что будет. — Согласен? — в голосе — неподдельное удивление. — Так просто? — мужчина смотрит на нее, непонимающе хмурится. Она ведь за этим сюда приехала. Радовалась бы. — Я согласилась после… — осекается, голову отворачивает, глядит на зубчатую скалу на берегу, — я согласилась не сразу, — исправляет она сама себя. – Но, видимо, не стоит всех мерить по себе. Финник молчит, дергает тряпичный браслет на левом запястье, сжимает его пальцами, снова смотрит на море. Он какой-то странный. По крайней мере, именно так кажется Джоанне. — У меня есть причина, чтобы согласиться. Пауза. Почти пафосно драматическая и неприятно царапающая позвоночник мгновенной тишиной. — Мы с Энни женимся.