Время химер

У Мэгз проворные руки. Кожа на них тонкая, пальцы все в узлах, вены реки чертят — старческие ладони, но Джоанну поражает то, какая сила в них все еще есть. Мэгз качает головой, смотрит прямо в глаза Мейсон, улыбается, склоняется ниже, направляет пальцы Джоанны, показывая, как правильно завязать узел на тугом канате. У Джоанны Мейсон почти ничего не получается. Она не подходит для такой тонкой, ювелирной работы рыбака и моряка, ей проще топором рубануть. Поэтому девушка лишь выдыхает, обреченно запрокидывая голову, приставляет ладонь ко лбу и окидывает пляж взглядом. Время — полдень. Плечи уже накалились, и макушку вовсю припекает, песок въедается в кожу, но они с Мэгз не уходят отсюда. Старушка высматривает живность на отмели, ловит нескольких маленьких крабов и какие-то водоросли. Джоанна лишь двигает носом. Искупаться бы сейчас, стянуть с себя всю одежду и со всего разбега в море, вынырнуть на поверхность, а потом снова занырнуть. Благодать. Но Мэгз дотошная, все хочет научить ее вязать узлы. Мейсон готова вот-вот сдаться, и терпения уже мало, лишь рычание сквозь зубы. И мысли. Снова так много гребаных мыслей. Финника нет уже неделю. Целых семь дней и ночей она проводит в его доме одна, гуляет по нему обнаженной, потому что на Четвертый Дистрикт нападает такая летняя жара, что трудно дышать. Выходя из дома, Джоанна всегда берет с собой бутылку воды, часто идет, прикладывая ее ко лбу, и, как правило, не гуляет слишком долго. Энни одалживает ей одну из своих широкополых соломенных шляп. Джоанна говорит, что выглядит в ней нелепо и смешно. Креста склоняет голову набок, задумывается, а потом сообщает, что Джоанне пойдет платье цвета зелени. Мейсон открывает рот. Стоит уже привыкнуть, что Креста не произносит обыденных вещей. Джоанна смеется, все-таки забирает шляпу и уходит. Она и платье. Да она носит их только в Капитолии из большой надобности, из желания заказчика и клиента, да на разного рода приемах и вечеринках. Не больше и не меньше. И вот теперь эта огромная шляпа лежит на тумбочке в прихожей, накрывает своим весом связку ключей. Девушка берет ее в руки каждый раз, когда покидает дом. Жара, духота, высокая температура — чувство, что даже вода поднимается испарениями вверх. У Джоанны обгорают плечи, и она носит только футболки с рукавами. Однажды Мейсон внимательно рассматривает себя в зеркало, изучает свою спину, насколько это возможно, и приходит к выводу, что все следы побоев сошли. Это хорошо. Это очень хорошо. Теперь она может носить любые купальники при Финнике и не думать о том, что мужчина увидит что-то лишнее, начнет задавать ненужные вопросы. Этим утром у нее начинает слезать кожа, и Энни, заглянув к ней домой, с усердием пятилетней девочки сдирает весь кожный покров. Джоанне щекотно, она опускает голову, улыбается и вдруг изумляется на секунду. С каких пор Энни Креста вызывает улыбку на ее лице? По всем законам жанра Джоанна должна ненавидеть свою соперницу, клясть ее, материть, желать ада и жерла вулкана с кипящей лавой. Но вместо этого она сидит здесь, носит ее шляпу на голове, говорит с ней и с каждым днем проникается к девочке из Четвертого все большими теплотой и симпатией. Какой-то корявый пасьянс, неверный. Мейсон хмурится и просит Энни прекратить, та послушно убирает руки, затем извиняется зачем-то и уходит. Странная она, очень странная. И вот теперь Джоанна Мейсон сидит на берегу вместе с Мэгз, позволяет себя учить, пальцы фигурами складывает, пряди с лица убирает, глаза щурит. Она делает взмах рукой, мотает головой — бесполезно, не научится, не умеет. Мэгз ласково и совершенно по-старушечьи улыбается и очень проворно для своих лет подскакивает на ноги. Мейсон перекидывает волосы через плечо и замечает спешащую к ним Энни. Та бежит резво, держа руками длинную юбку. Она останавливается, смеется, улыбается так заразительно, бесстыдно и столь бессовестно сияет счастьем. В этот момент и подумать невозможно, что ум ее неверен, тронут бесами. — Финник! — выдыхает Креста звонко. — Он приехал. Вернулся! Мэгз растягивает рот в улыбке, золотые коронки зубов блестят на солнце. Старушка излучает свет и тепло. Джоанна остается сидеть на песке, чуть склоняет голову и приказывает сердцу биться реже, мышцам так не звенеть от острого желания подскочить, побежать, его увидеть. Она должна остаться сидеть здесь, обязана просто. Пусть она и входит в когорту дорогих людей, но все же идет на самом последнем месте. Энни, Мэгз и только потом она. Поэтому не надо. Не надо ничего больше дружбы, и дрожи рук, и пульса под горлом, и этого хаотичного, ярого желания, с которым столь трудно справиться, желания увидеть, прикоснуться, обнять. Боже ж, что с ней стало? Что с ней стало? Нелепый вопрос, неуместные эмоции — просто ком, просто все вместе. Энни стоит совсем рядом, и глаза ее сияют лихорадочным чувством, почти таким, что стыдно должно быть. Но Креста не из тех, кто будет стыдиться своего счастья в перевернутом мире. Мэгз головой кивает, мол, беги, девочка, встречай. И Энни действительно хочет это сделать. Но Финник опережает. Он появляется из-за поворота дороги. И Джоанна видит на нем измятую капитолийскую рубашку бордового цвета и черные брюки. Даже не переоделся. И по-прежнему непозволительно красив. Людям нельзя быть такими. Просто нельзя. Энни не выдерживает. Такая чистая радость бьется во всей ее фигуре, проходится по струнам души. Она срывается с места, словно газель, и Мейсон рассеянно наблюдает, как она бежит, как марево ее рыжих волос вьется за спиной, как она налетает на знакомую фигуру, как Одэйр обхватывает ее плотным кольцом своих рук, поднимает в воздух, кружит, потом ставит на песок и целует. Так горячо, так крепко, с пульсом по губам. Джоанна Мейсон отворачивает голову и смотрит на море. У них любовь, да. Закурить бы. Финник и Энни бредут медленно. Девушка жмется к его боку, иногда чуть приподнимает голову, смотрит на Одэйра и снова прижимается. Он обнимает ее одной рукой, этим верным и крепким движением. Джоанна продолжает сидеть на песке и мечтать о сигарете, когда Финник и Энни, наконец-то, подходят совсем близко. Мужчина выпускает Кресту, обнимает Мэгз, которая обхватывает лицо своего воспитанника, трибута и победителя ладонями с тонкой кожей и прижимается ртом ко рту. В знак особой признательности и любви. Мейсон знает, что у рыбаков свои причуды и свои традиции. Мэгз их чтит, Финник позволяет себя целовать. Он лишь широко улыбается и стискивает старушку, кажется, шепчет ей в макушку, что рад ее видеть. А потом его бирюзовые глаза обращаются к Джоанне. — Здорово, — она руку поднимает раскрытой ладонью к нему, пытается спрятать чувство неловкости, которое появляется тут же, стоит мужчине на нее посмотреть. Финник молчит, не реагирует, лишь продолжает внимательно рассматривать. Мейсон становится неуютно. Его глаза исследуют всю ее. Растрепанные волосы, стянутые в небрежный хвост, мятую футболку выцветшего желтого цвета, обгорелые руки, острые колени, джинсовые шорты все в песке. Джоанна хмурится — здесь что-то не так. Он смотрит странно и не здоровается. В конце концов, Одэйр просто ей кивает и тут же отворачивается. У Мейсон почти открывается рот. Что. Это. Было? Она вскакивает с земли резко, хватает шляпу Энни, нахлобучивает ее на голову и уходит, прежде чем кто-то что-то осознает. Девушка не понимает, что к чему. Да, меж ними не все гладко. Но его не было неделю. Целую чертову неделю! Гребаные семь дней! Так почему надо приезжать, целовать свою Энни, улыбаться Мэгз, а ей даже банального приветствия не сказать. Всего лишь открыть рот и произнести шесть букв. Шесть букв, мать вашу! Джоанна сама не может понять, что ее так злит. То ли его холодность, то ли то, что ожидания в энный раз не оправдываются. Королева дешевых фантазий и локальных драм. Пора уже привыкнуть, что мир ей не даст ничего, если она сама не потребует, силой не возьмет. Такая уж у нее высеченная в граните судьба. С момента приезда Финника Одэйра начинает разыгрываться какая-то третьесортная драма. Словно кто-то копошится за кулисами, срывает представление. Джоанна лишь подпирает голову рукой и старается не обращать внимания. У Финника есть какая-то мутная причина практически не говорить с ней, так сверлить взглядом, что появляется желание проверить свое тело на наличие круглых, правильной формы дыр, и снова молчание, тишина, что давит на барабанные перепонки, довлеет металлом. Лучше бы ругался, лучше бы дал понять, в чем причина такого поведения, что и когда она успела сделать не так. Мейсон вспоминает, что они ссорились иногда. Из-за ее вздорного нрава и склочного характера. Она орала так, что стекла тряслись, била кулаками, шипела, словно змея, фурия и бестия в одном лице. Финник лишь молчал, был спокоен и уравновешен, всегда знал, в какое русло повернуть, чтобы остановить поток ругательств и вулкан эмоций, извергаемый Джоанной. А вот теперь зол он. О да, Финник Одэйр определенно из-за чего-то зол на нее. Может, манеры не те? Может, напортачила она где? Может, в Капитолии пришлось подтачивать за ней углы? Кто знает, кто знает. Она просто каждый день видит его въедливый взгляд, иногда, кажется, замечает что-то в зрачке, едва уловимое и непонятное, но тогда мужчина просто отворачивается, и девушка остается в неведении и незнании. Что, мать вашу, произошло? Мейсон много курит и, как ни странно, Одэйр не возражает. Она почему-то оказывается брошенной и кинутой, но, возможно, ей просто кажется, возможно, ей это даже по нутру. Мэгз не всегда может выйти из дома, Энни дни и ночи напролет проводит в компании Финника. У Джоанны есть сигареты, море и песок. Одиночество ей верный друг и товарищ. Ничего нового, ничего такого, к чему приходилось бы привыкать. И так давно уже привыкла. Иногда в девушке говорит обиженная девочка, маленький ребенок. Как можно вот так приехать и сразу показывать такую холодность и отстраненность? Как можно так себя вести? Это ведь не по Финнику. Он ведь весь спаян из теплого солнца, песка и моря. Он для людей, открыт, практически обнажен. Она знает его таким. И все то, что происходит сейчас, медленно точит, убивает и губит. Джоанне начинает казаться, что она загнется. И даже слезы на глазах. Злые, ожесточенные слезы. Красивый сукин сын. — Финник, в чем дело? — вопрошает она, встречая его как-то на одном из пирсов, без Энни, как ни странно. Мужчина лишь засовывает руки в карманы, поворачивает голову, смотрит на Джоанну, а у нее волосы черные реют за спиной подобно стягу. Она ждет хоть чего-то. Она ведь полнится эмоциями. Они были, они есть, такие яркие, что слепит. Боже, ей так хотелось рассказать об этом морском празднике, поделиться своими впечатлениями, дать понять, что она счастлива была, что рада его возвращению, заглянуть в его глаза и увидеть то, что знает лишь она одна, то, что непонятно даже Кресте — Капитолий, женщины в нем, приемы, крепкий алкоголь, нежеланный флирт. Она, так же как и он, живет в этом. И Мейсон уверена, что в этот раз не было ничего нового, все те же лица, то же поведение, те же ночи и те же постели. Может, ему кто-то сказал что-то черное о ней, такое уверенное, так похожее на правду? Но, Финник, господи, Финник, я ничего не делала. Ничего! Я сидела тут и ждала тебя как подзаборная шавка. Смотри, мать твою, к чему я пришла, до чего докатилась. Ненавижу тебя! Ненавижу! И хочется от бессилия затопать ногами, завопить, запрыгать на месте будто оголтелая девица без мозгов. Хочется, так много хочется, вот только бесполезно. Кто ж знал, что его приезд обернется мрачной тенью? Девочка, девочка, отучивайся мечтать, вредно это тебе. А Одэйр снова смотрит на море, игнорирует, давит своим безразличием. Джоанна взрывается на месте, почти камень в него швырнуть хочет. Как она там думала? Красивый сукин сын. Да, вот так. Красивый сукин сын. В то утро воздух наполняется сыростью, набухает, словно почки растений весной. Свинцовые облака грудятся над всем побережьем, и Джоанна с какой-то ребяческой радостью думает о том, что будет дождь. Живительная вода неба, без соли, чистая, словно горный ключ. Такие дожди идут в ее родном Седьмом Дистрикте. И тогда Мейсон понимает, что скучает. Наверное, пора собираться и уезжать. Она сделала то, зачем приехала, выполнила поручение Хеймитча Эбернети. Финник согласился участвовать в восстании. Большего от нее не требуется. Теперь можно сесть на поезд, уснуть под мерную качку вагона и стук колес о шпалы. Но что-то держит девушку. Может, эта недосказанность, которая врезается в ее с Одэйром отношения, которая разрастается огромной расщелиной, которая убивает все, что они имеют. Самое ведь паскудное состоит в том, что он не хочет говорить, озвучивать причину. Поэтому приходится безмолвно дохнуть. Как в каком-то пафосном фильме. Мейсон комкает пустую пачку сигарет, думает о том, что мысли в ее голове совершенно одинаковые — все об одном и том же, что так нельзя, что стоит переключиться на что-то другое. Наверное, дом — это самое правильное решение. Тогда стоит прогуляться и купить билет. Девушка выходит на улицу, накидывая на плечи джинсовую куртку. Погода в Четвертом меняется очень быстро. Только вчера стояла жара, а сегодня уже бежит холодный ветерок, волосы ерошит. Джоанна бредет медленно, ступает кедами на камни и песок, она заходит на любимый пирс и стоит там некоторое время, смотрит на море, на то, как потоки воздуха гонят белых барашков. Рядом с пирсом раздается плеск. Мейсон вскрикивает от неожиданности, когда на поверхности показывается голова. Человек. Джоанна выдыхает, смотрит на незваного юношу, который, щурясь, глядит на нее. Они узнают друг друга через несколько секунд взаимного разглядывания. Морской праздник, парень, которого она целовала. Девушка усмехается, и для ее нового знакомого это служит приглашением. Она наблюдает, как он выбирается на берег, надевает светло-голубые джинсовые шорты до колен с торчащими нитками, не застегивает клетчатую рубашку на груди, сует ноги в сланцы и забирается на пирс. Он высоченный, просто под два метра ростом. Выше Финника на целую голову. Джоанна чувствует себя дюймовочкой, складывает руки на груди. Юноша обаятельный, и привлекательный, и такой загорелый, что может показаться черным. Он протягивает ей ладонь. — Курт, — и голос у него молодой, сильный. — Джоанна Мейсон. Она все-таки чинно жмет его руку, понимая, что они затевают какую-то игру. Но мальчик ей понравился еще в ту ночь. Так почему бы и нет? Мир на Одэйре клином не сошелся. Пускай так. Пускай голос разума шипит, ведает о том, что это все маски, способ дыры залатать, обиду скрыть, ор из глотки задавить. Симпатичный юноша, с которым она целовалась, ей не нужен. Джоанна лишь усмехается. К черту мысли. К черту совесть. Все к черту. — Та самая? — Да, та самая. Обычно, она никогда не представляется полным именем, не говорит о том, что выиграла Голодные Игры и принадлежит к сонмищу победителей. Обычно она прячется за своим именем и острым взглядом, хлесткими словами и матами на языке. Но сейчас иной расклад. Притворяться осточертело, осточертело быть кем-то другим: хорошей подругой, замечательным человеком, такой верной и такой понимающей. Просто задрало. Хочется быть собой. Хочется язвить и злословить, поносить словами правительство, драть горло криками о том, чего она так жаждет, флиртовать с этим симпатичным мальчишкой, который смотрит на нее с явным интересом в глазах. Она не из тех, кто будет сидеть и ждать, не из тех, кто будет хоронить себя ради одного мужчины, который, увы, недоступен. Джоанна другая. Поэтому она говорит с Куртом, поэтому спускается вместе с ним с пирса, идет по песку, иногда хмыкает, даже улыбается, изредка смеется. Она всегда видела Четвертый Дистрикт глазами Финника Одэйра, и глазами Курта он, в принципе, такой же. Только этот юноша беспечный, иногда слишком резкий в суждениях, иногда такой очаровательный в своем максимализме, что девушка запрокидывает голову и громко хохочет. По-мужски, не по-женски. Но вот такая она. Пусть смотрит, любуется, знает. — Сколько тебе лет, Курт? — Семнадцать. — Семнадцать, — тянет она, закусывая губу, — я хочу есть, Курт. Отведи меня в какое-нибудь кафе или как у вас называются морские забегаловки? Ему семнадцать, и она старше его всего лишь на три года, а кажется, что между ними пропасть длиною в несколько десятков лет. Джоанна ощущает себя старухой, потасканной и избитой миром, не доверяющей людям, язвительной и саркастичной дрянью, которая давно не верит ни во что хорошее. Она присасывается к этому мальчику, как пиявка, черпает в нем силы, выжимает жизнь. Это все, конечно, красивая лирика, но Мейсон чувствует себя именно так. Плохо, грешно и так паскудно. И знает причину. Она у нее на все одна. Финник Одэйр. Джоанна давит вздох, закусывает губу и тут же мотает головой, когда — о черт! внимательный парень — Курт наклоняется к ней, спрашивает, все ли хорошо. Прекрасно, просто прекрасно, что аж выть волком охота. Это у нее характер такой, дьявол в душе, бес в сердце. Курт действительно приводит ее в какую-то недорогую забегаловку. Он просит не смотреть на внешний вид, на бедное убранство помещения и скрипящие столы, он говорит, что здесь вкусно готовят. Джоанна ему верит почему-то. Парень честный. По глазам видно. Девочки, наверное, за ним увиваются. Она покупает сигареты, закуривает одну и задает провокационный вопрос о девчонках да подружках. Юноша стесняется, мнется, верит головой, чем вызывает улыбку на ее губах. Три года разницы, а контраст небывалый. Ему осталось два года Жатвы: этот и следующий. Мейсон понимает, что хочет, чтобы он никогда не узнал, что такое быть трибутом, бегать по арене, что такое на самом деле Голодные Игры. Им приносят заказ, официантка, жующая жвачку, пялится на Курта, Джоанна в наглой манере щелкает у нее перед носом пальцами, и та зыркает недобрым взглядом. Мейсон весело, Курт снова смущен. Просто святая невинность. Это забавляет. Мужчины, с которыми она привыкла общаться, совсем другие. Даже Финник. Финник, увы, отравлен Капитолием, как и она. Они уже видоизменены, души их подточены, эмоции другие. Курт начинает рассказывать о себе. Говорит, что его отец рыбак, и дед был рыбаком, и прадед. Говорит, что мать работает учительницей начальных классов в сельской школе. У него есть две сестры, и обе младше его. Он говорит о простой жизни, ведает это бесхитростным языком. Джоанна сидит и понимает, что давно никого вот так не слушала, что было слишком много Финника, или Капитолия, или Игр, или всего сразу. Она давно не вела простецкую беседу об обыденном, давно не отключалась от своего привычного мира, все злословила, ярилась и артачилась, гнула маты и пальцы, злилась. Она давно не была такой расслабленной и беспечной, давно так не тянуло улыбаться. А, может, это просто комок эмоций, засевший в груди. Может, она вот-вот и не выдержит. Потому что с Финником когда-то было так же. Нет, даже больше. С Финником было так хорошо, что это даже пугало. Теперь-то девушка знает причину, и все эти чувства в месте за грудиной, и ядовитый туман мыслей. Просто перебор. — Каково это было, Джоанна? Голос Курта отвлекает, возвращается в реальность. Мейсон ерзает в кресле, моргает, непонимающе смотрит и тут осознает, что юноша спрашивает про Игры. Про гребаные Голодные Игры, испоганившие всю ее жизнь. Она не хочет о них говорить. Это девушка знает точно. Зачем? Рассказать ему о том, с какой силой из перерезанной артерии хлещет кровь? Рассказать ему о том, что человеческие кости подобны пластику или древесине, что ломать их ничего не стоит? Рассказать ему о том, с какой силой лезвие топора может войти в череп? Или лучше поведать, как под ударами биты из дерева или железа деформируется тело, неестественно изгибаются руки, колени в иную сторону смотрят? Он хочет знать, как хлюпает и чавкает кровь, как ею можно поперхнуться? О! Джоанна уверена, что этот мальчик никогда не видел трупов или, что еще хуже, умирающих, которые вот-вот станут лишь горой воняющей плоти. Он живет в Четвертом Дистрикте у вольного моря, и жизнь его сладка. Она благодарна за праздник, за танцы, за поцелуй. За все, в конце концов. Но хватит. — Не будем об этом, — отрезает девушка. Мейсон еще сидит, еще смотрит на море с террасы недорогого кафе, рассеяно отвечает на вопросы Курта о том, нравится ли ей здесь, где она была. Она говорит, что знакома с Финником Одэйром. Так, ради любопытства и реакции юноши. Курту эта новость не нравится. Джоанна громко хохочет, а на улице начинает идти дождь. Он хочет заплатить за нее, она качает головой, не позволяет, говорит, что давно самостоятельная девочка. Он хочет проводить ее, Мейсон вновь отказывается. Она быстро пробежится до дома по песчаной полосе. А дождь лишь набирает силу. Стучит и стучит, тарабанит и тарабанит, высекая одну ему известную дробь. Джоанна Мейсон рада дождю. Она бежит под ним, трясет головой, чувствуя, как липнут волосы, как промокает вся одежда. С неба льется ливень, Мейсон запрокидывает голову, широко раскрывает рот и ловит воду языком. Сумасшедшая. Двинутая. Просто безумная. Она замечает Финника Одэйра все на том же пирсе, где уже спрашивала его, вопрошала, ответа требовала. И сейчас она решается. Просто вопрос ребром, просто чтобы ответил. Если бы не было Энни, если бы вся ситуация была чуть проще, она бы подошла к нему и резко, без разговоров впилась бы в губы, заставила бы его поцеловать в ответ, добилась бы этого, как добивается всего в этой жизни. Но дождь продолжает хлестать с неба, и ничего не меняется. Финник промок так же, как и она. Волосы, одежда. Джоанна оказывается рядом быстро, хватает мужчину за руку, разворачивает его к себе, дергает с такой силой, что он даже морщится, смотрит на ее пальцы, обхватившие его запястье, а потом в ее глаза. Гневные, болезненные, такие острые глаза. — Что происходит?! — кричит она, стремясь быть громче дождя. — Финник! Ответь! Он молчит, склоняет голову, явно думает, а потом, видимо, принимает какое-то решение. — Это ты мне скажи, Джоанна! — и голос его режет ей слух, хлесткий и сухой, все еще бесконечно злой. — Что означают слова Энобарии о том, вся ли твоя шкура зажила?! — с неба что-то падает с громким хлопком: то ли вода, то ли мысли. — Почему твоя шкура должна зажить?! Дождь наполняет мир какофонией звуков. Он отбивает трель и такт по крышам домов, по деревянному пирсу, бьет по морю и земле, закладывает уши, шумит так, что Мейсон не слышит собственных дум. Она лишь видит глаза Финника и все понимает. От и до. Он узнал. Энобария ему сказала. Он все знает. Он понял, что с ней было что-то не то, не в порядке, не так, как всегда. Он волновался, выходит, злился на нее за молчание, за эту губительную немоту. Это почти до дурости окрыляет. Она. Ему. Важна. Всегда была. Джоанне хочется расхохотаться, беспечно и счастливо, но лицо Финника излучает совсем иные эмоции. Он требует ответов, тех самых, которые ему не понравятся. Тогда ей стоит открыть рот, перекричать шум ливня, воду рукой с лица убрать, все эти капли, застывшие на ресницах и кончике носа. Но Одэйр сжимает ее руки, ждет, заставляя их обоих мокнуть под сильнейшим дождем, который лишь нарастает с каждой секундой. — Меня избили! — громче дождя, выше шума, — Энобария и Калиста избили меня! Из-за тебя, между прочим! — вдруг вспоминает девушка, и это рождает яд внутри. Да кто он такой, чтобы допытываться и дознаваться? Он ведь причина тому, что она ходила в синяках и гематомах. — Калисте не понравилось, что ты меня хотел! — а вот это уже в самое лицо, так, что мужские зрачки расширяются, радужку перекрывают. Они стоят, обнажая чувства, снимая их слой за слоем. Джоанну мотает из стороны в сторону по эмоциям, бросает, как мячик для пинг-понга. То радость, то злость, то эйфория, то ненависть, то счастье, то ярость. Она вся такая непоследовательная, неправильная, непослушная. Неидеальная девочка в скособоченном мире. — Надо было сказать мне! О! Так он еще ее и обвиняет? Теперь Джоанна Мейсон начинает злиться по-настоящему. — И что бы это изменило, Финник?! — она дергает руки, запястья из его пальцев вырывает. — Чтобы это изменило?! У меня бы не болело все тело?! Или это стерло бы тот факт, что ты сунул в меня свой член, и все началось именно с этого?! Все наши разногласия! Твои и мои! Напирает, наседает, рычит, путает чувства, тасует эмоции. И клокочет внутри, вибрирует, отдает чем-то страшным. А мужчина смотрит на нее этими невозможными глазами, красивыми, как сам бог морской. Красивый Финник Одэйр, желанный Финник Одэйр. Да на кой-черт он вообще вошел в ее жизнь этой своей обаятельной улыбкой, обезоруживающей мужественностью и теплом души? Не надо ей этого. И его не надо. Все их слова — игры да маски. Она влюбилась в него, а он никогда не будет ей принадлежать. Баста. Вот так вот. Это в ее глазах. Это в его глазах. И дождь их роднит. Желание ударить рождается само собой, Мейсон даже руку поднимает, но ее почти сбивают с ног все те эмоции, которые вдруг взрываются, накопленные до состояния воздушного шара, резкого хлопка. И это Фииник. Это не она. — Ты думаешь, я этого хотел?! — он орет, он действительно орет. — Ты моя подруга, Джоанна! Подруга! Я не хотел тебя трахать или иметь, или называй это как хочешь! Не хотел! Нас заставили, мать твою! Заставили! Ты думаешь, что я так просто все забыл, скосил под дурака?! Да я помню, что такое быть в тебе! Понимаешь?! Помню! Я помню, какая ты! Но ты же подруга! Подруга! Так почему я помню и знаю, такие вещи?! У меня есть любимая девушка! Я люблю ее, Джоанна! Люблю! А еще есть ты! И я хочу, чтобы ты оставалась мне другом! Мы не должны позволить Капитолию это забрать! — И поэтому во мне нельзя видеть девушку?! Слова срываются с губ прежде, чем Мейсон осознает. Она обнажается, оголяется, теряет все тайны брошенной фразой. Мужчина моргает, смотрит на нее. Девушка глядит в ответ. Ну право же, он же знал, и она знала. Так к чему ломать комедию, играть во весь этот фарс? К чему? Стоит побыть взрослыми людьми и постараться разобраться во всем этом дерме, в котором они увязли по самое не хочу. Дождь продолжает стучать и стучать, словно насвистывает какую-то веселую песенку. — Джоанна, — тихо и едва различимо, а у нее сердце под горлом бьется, — я знаю, чего ты хочешь. Но я не могу тебе это дать. — У Мейсон что-то перехватывает внутри, дышать тяжело становится. Сукин мир, гребаная жизнь, ебанутые чувства. Как она все это ненавидит! — Давай попробуем остаться друзьями, прошу. И глаза у него ласковые, теплые, такие родные, те самые, к которым она так привыкла, те самые, которые она так любит. И ей бы согласиться, ей бы кивнуть, ей бы принять то, что правильно и верно. Но Джоанна ведь иная, лихая, миром затертая, на правила плюющая, хочет много, жаждет высоко, берет дорого. Мейсон лишь выдыхает, замирает, головой качает. — Нет, Финник. Нет. — И снова головой мотает. — Хватит, Финник! Просто хватит! — взрывается в такт дождю, с голосом по брызгам, — ты больше не спрячешься за маской! Никто из нас не спрячется! Потому что все уже не будет, как прежде! Не будет!