Время химер

У Джоанны зудят ладони, отдаются ноющей болью и набуханием потертостей на коже. Привычный топор остается в тренировочном зале, майка пропитана потом, затылок мокрый, а волосы торчат на самой макушке хвостом-ершом. Мейсон выходит из большого зала, сосредоточенно смотря на раскрытую руку, занозы ища, потому что кожный покров жалит и жалит воздух. Видимо, в этот раз она переборщила, стоило меньше махать топором, менять его на что-то, попробовать хотя бы меч — двуручный или более легкий, по одному в каждой руке — или копье взять, а еще есть молот, хотя он страшно тяжеловесен. Но лучше — гаррота. Она призывно манила всю тренировку, лежала и блестела черным металлом. В следующий раз опробует. Всенепременно. Возьмет в руки и представит, как стягивает удавку на шее Кориолана Сноу, или Калисты, или Энобарии — всех этих сук и тварей. Удар приходится в плечо. Резкий, ощутимый, острый, будто спицей по кости. Мейсон морщится, оборачивается. На нее полыхающим взглядом смотрит Энобария. Плечами столкнулись, широкий коридор не поделили, две диких кошки в одной клетке. Они сверлят друг друга глазами, дыры выжигают, потрошат и режут. Энобария вдруг улыбается — растягивает свой красиво очерченный ротик в акульем оскале, зубы вон какие острые, холит и лелеет, бережет. Джоанна лишь бровь дугой изгибает. Не дотерпят они до арены, пасти раскроют, друг на друга кинутся. Это вибрирует в воздухе, повисает плотным ощущением беспокойства и опасности. Искры, огонь и пепел. — Тебе мало, да? — щерится Энобария, шаг вперед делает. Мейсон лишь подбородок вскидывает. Ну, давай, иди сюда, личико алым размалюю. — Еще хочешь? — Ооооооо! — протягивает Джоанна. — А ты не боишься, что я дам сдачи? Бить того, кто в цепях, гораздо проще. — А ты не боишься, что я не остановлюсь? Они замирают друг напротив друга, так близко, что, кажется, чувствуют чужое дыхание на своих лицах, замечают всю неровность и шероховатость кожи, каждый шрам, оставленный тренировками, ареной и самой жизнью. Гневные глаза, раздувающиеся носы, и все искрит кругом, бьет электрическими зарядами, острыми и хваткими. И вот, кажется, Энобария чувствует свою победу. Мейсон молчит, не отвечает, прекрасно зная, что если бы не наказы Калисты, не ее четкие указания, почти приказы, она бы была выпотрошена, словно мешок, набитый человеческим мясом. Сука из Второго воспользовалась бы ножом, кожу располосовала, кровь пустила, заставила бы корчиться и кричать от боли, материть ее грязными словами, выть и биться в агонии. Потому что Энобария умеет играть, умеет наслаждаться. Они обе такие. Джоанна все это знает. Энобария, пожалуй, безжалостнее, чем она. Нет тормозов, нет милосердия, даже его слабого отзвука. Она — машина, робот-убийца, который жаждет пуль, крови и боли, который пальцы с наслаждением ломает. Это в ее глазах, в каждом жесте и взгляде. Энобария улыбается еще победнее, возвышается, распрямляется, поворачивается, бьет конским хвостом гагатовых волос по лицу Мейсон. И та морщится, нос отворачивается. Дрянь, шлюшка капитолийская. Мейсон редко думает. Норов и характер такие, воспитание отца и матери, жизнь сама. Она ненавидит проигрывать, тотально звереет и свирепеет, если земля под ее ногами качается, она привыкла быть на коне, привыкла диктовать свои условия тем, кто ее окружает, навязывать игру, правила игнорировать. И нет, пусть Энобария не думает, что лучше, что значимее, что круче, в конце концов. О! Она сломает ее шею так, что кости торчать будут, позвонки наружу выйдут, и шкуру она с нее сдерет до самого мяса оголенного. Джоанна распаляется. От мыслей, от образов, от желаний. Девушка делает шаг вперед и резко хватает Энобарию за хвост, тугую черную косу на руку накручивает до самого локтя, заставляя Вторую изогнуться в неестественной позе, шею прогнуть до хруста. А Мейсон все давит и давит, не жалеет, убить стремится. Пока мощный удар раскрытой ладони, во многом женский, не боевой, не приходится на щеку, заставляя кровь под кожей запульсировать. Пальцы разжимаются, волосы скользят по руке. Джоанна матерится, слово «блять» слетает с ее губ с завидной частотой. Энобария держится за шею, Мейсон — за щеку. Это будет взрыв — желание изничтожить, на костях сплясать, рожи расцарапать, глаза выдавить. Джоанна не видит никого и ничего кроме смугло лица с заостренными чертами, акульих зубов и взгляда дикой кошки. Они сцепятся. Прямо сейчас. Прямо здесь. — Джоанна! — чья-то рука, достаточно тяжелая и ощутимо теплая, падает на ее плечо, сдавливает болезненно, куда-то тянет. Вашу мать. Девушка реагирует медленно, даже заторможенно, голову поворачивает. — Я тебя искал, — и голос жизнерадостный, едва напускной, — пошли, пошли, — и уводит, уводит от Энобарии, от всех этих остолбенелых лиц, которые Мейсон только начинает замечать, удивленных глаз, чужого шепотка. Да, цирк устроили. — Не оборачивайся, иди. Голос серьезнее. И знакомый такой. Пелена ярости и злости, ненависти и выхолощенных черных эмоций спадает, и Джоанна может разглядеть идущих навстречу людей: менторов, трибутов, безгласых и работников отеля. Она, наконец-то, понимает, кто предотвратил неминуемую катастрофу, которая грозила перерасти во что-то серьезное, которая бы могла сорвать все далеко идущие планы. Джоанна вдруг со злостью осознает, что могла испортить, напортачить, дыр наделать, след оставить. Идиотка. Она раздражается на себя, на предупредительность собственного спасителя, на Энобарию, выскочившую как черт из табакерки, и снова на себя. Это все характер, норов, гонор, сталь, маты и эмоции. Это все она. — Джоанна, ты… — Какого хера, Мелларк?! — она резко сбрасывает его руку со своего плеча, разворачивается, глазами ядовитыми глядит, острыми, как бритва. — Какого хера ты, мать твою, влез? Пит Мелларк смотрит на нее, моргает, удивление и даже легкая тень если не обиды, то болезненного недоумения стелет его симпатичное лицо. Да, смотри, любуйся, узнавай. Я — сука. Я — тварь. Я — дрянь. Неблагодарная, лишенная человеческих понятий, живущая по волчьим законам волчьего мира. Нравится? Нравится?! У Джоанны бьет в висках, ударяет в самую подкорку мозга, и звезды пляшут перед глазами. Кажется, ее даже пошатывает. Но юноша не предлагает ей более свою помощь. Он, кажется, обжегся об острые углы ее натуры, она ему мозги запудрила, доброй девочкой прикинулась вечером одним. Нет, она другая. Вот такая. Ломаная комедия. Бесталанная пьеса. — Я понял, — говорит юноша, и мальчик на ее глазах меняется, совсем другим человеком становится, гораздо более высушенным жизнью. Джоанна рот открывает, сказать что-то хочет, но, кажется, остается лишь патетика и скупое молчание. Она виновата. Она сорвалась. Да, она сорвалась. Потому что давно на своем пределе. На пределе эмоций, чувств и сил. Жизнь мотает ее, имеет ее, так жестоко и бесчеловечно, грубо, лбом ударяя о стену. И хочется выть, орать о прощении. Пит — прекрасный юноша. Она не имела права так говорить, так скалиться, обвинять его в чем-то, хотя, рано или поздно, Мелларк все равно бы споткнулся о ее сволочную натуру, о неумение благодарить и даже питать это чувство, о все то, чем на самом деле является Джоанна Мейсон. Девушка молча наблюдает, как он уходит, чуть ссутулив плечи. Тот, кто, возможно, мог стать ей другом, в котором она так отчаянно нуждалась, тот, с кем ей было так просто и легко за долгие месяцы. Хеймитч — это взаимопонимание и алкоголь, Финник — это свора чувств и эмоций, давящая на грудь и не дающая дышать. Друга у нее нет. Пит мог бы им быть. Но она ведь херова блядь. Джоанна себя ненавидит. Дни копятся, сокращаются до часов, до минут, тянущихся длинными тоннелями времени. Мейсон понимает, что устает. Вдруг устает играть в лихую, строить из себя непобедимую. Иногда в ней бунтует ярость, когда приходится выходить и общаться, говорить, нести титул победителя. Наедине с собой она много курит, часто выходя на балкон, ложится прямо там на холодный камень и изучает звездное небо. Джоанна устает яриться, существовать, просто быть. Впервые тяжесть предстоящих событий обрушивается на девушку с поражающей ясностью, с такой отупляющей событийностью, что трудно поверить, что мир кругом взаправду, и она сама сделана не из пластика и пластилина. Тренировки сменяют друг друга, уступают время завтракам, обедам и ужинам, редким разговорам с Чумой, которые теперь полнятся намеками и недоговоренностями — мужчина знает, что грядет. Изредка Мейсон видит Хеймитча, говорящего то с Китнисс, то с Питом. Кажется, он учит мальчишку быть ментором. А девчонка выпирает раздражающей силой и непокорностью. Неплохо было бы сказать ей хоть слово и желательно им не подавиться, но при каждом взгляде на Китнисс Эвердин внутри Джоанны рождается лишь раздражение, природу которого девушка пока понять не в силах. Поэтому она лишь смотрит иногда, не говорит, не подходит. Целая арена предстоит и вся эта очаровательная компания. Мейсон усаживается с задранными на диван ногами и большой миской миндаля, щелкает, как белка, слышит неодобрительный шепот Грации, сидящей на мягком пуфике, обтянутом парчовой тканью в своем ядовитом лиловом наряде в тон красной коже да с невероятным сооружением из платиновых волос на голове. Грация действительно считает, что выглядит нормально? Чума весь день таскает с собой пакет сока. Джоанне отчего-то кажется, что так он маскирует алкоголь. Она даже выхватывает тетрапакет, губами припадает к нему, совершает глотательные движения и чувствует вкус вишни и коньяка. Чуме она возвращает украденное с лихой улыбкой по губам — редкой гостьей на хмуром девичьем лице. Чем ближе арена, тем мрачнее все окружающие, а поступки их отчаяннее. В тот вечера Джоанна узнает, что ей ставят десять баллов. С ее-то яростью могли поставить и больше. Но эти баллы — такая блажь. Они ничего не говорят. Все и так прекрасно знают способности друг друга, Игры друг друга внимательно изучены, каждый проверен на вшивость и на выживаемость. Мейсон уже сейчас с уверенностью может сказать, кто точно сдохнет на этой арене, оставит там свой труп на откуп Капитолию и жадным взглядам зрителей, по старинке просящих хлеба и зрелищ. Только не надейтесь, что и она там будет. После тренировки Эбернети цепляет ее за руку, быстро на ухо говорит, что его девчонка хочет в союзники Тронутую и Долбанутого. Просто прекрасная пара. Принцесса из Двенадцатого, конечно, знает толк в людях. Джоанна кривится, выдирает свою руку из мужской хватки и уходит, не сказав даже слова. У Мейсон не ладится общение ни с кем. Она сама становится агрессивнее, ожесточеннее, ярее и даже бешенее. Она срывает злость на Грации, пугая женщину до такой степени, что та начинает заикаться, грозит всеми острыми, колюще-режущими предметами, откровенно насмехается. Она затыкает рот Чуме, когда тот пытается с ней говорить, и мужчина просто смотрит вслед этой девчонке, играющей в суку. Не обижается. Нет, понимает. У каждого ведь своя форма существования перед шагом за порог. Она грубит Хеймитчу, пока тот не хватает ее за локоть, не сжимает его с такой силой и не объясняет ей максимально вкрадчиво, что он ей не друг, не товарищ, не любовник и, тем более, не отец. Джоанна сверкает гневом глаз. Но Эбернети внимает. И просто обходит его стороной до поры до времени. Перебесится, остынет и тогда можно говорить. Она испытывает чувство вины и стыда перед Питом, поэтому всячески старается избегать Мелларка. Мальчик слишком хороший, чтобы марался об общение с ней. Финника же Джоанна практически не видит. И тем лучше. Апофеоза и апогея эмоции, копящиеся внутри, достигают во время интервью. Тем вечером Грация вьется вокруг девушки как курица-наседка, макияж, волосы да платье поправляет, щебечет что-то, взбудораженная и возбужденная последней возможностью представить своего трибута во всей красе, даже сигарету из рук выхватывает, за что тут же получает жесткими пальцами по запястью, в кокон железный, и паленый взгляд жженых глаз. Женщина лишь воздух через ноздри втягивает, смотрит, боится. Джоанна размыкает пальцы, в зеркало глядит. Она эффектна, выразительна, сексуальна, привлекательна, ярка. Она — победитель прошлых лет, и все в ней кричит об этом, горланит, что есть мочи. Девушка разглядывает себя, головой крутит, встает, ладонями по ткани проводит. Ей нравится. Надо же, ей нравится. Мейсон оставляет Грацию в растерянности и озадаченности. Перед самым интервью Джоанна сталкивается с Китнисс и даже перекидывается парой слов. Девочка — пешка в большой игре, фигура с огромной тенью, которую отбрасывает кто-то другой, ее двигают по доске, словно марионетку, за нити дергают. Плохо быть избранной. Все тебя пользуют, как хотят, в лицо лгут, сволочи и лицемеры. Эвердин почти жаль, если бы Мейсон была способна на это чувство. К тому же, раздражение никуда не уходит, оно множится и растет при каждом взгляде на пресловутую принцессу, светоч и столп самой идеи восстания, надежду каждого человека в гребаных Дистриктах. Когда девушка оказывается на сцене, то эмоции дерут глотку. Они прорываются наружу потоком ругательств, и даже белоснежная улыбка Цезаря Фликермана не сглаживает острую ситуацию. А зал визжит, рукоплещет. Она же дикая, неприрученная, непокорная, лихая. Она сохраняет свой образ девочки с топорами и бешеным нравом. Шоу продолжается, не так ли? Мейсон перехватывает горло от привычной, даже обыденной злости. Спирает все внутри. Но что она может? Оставаться такой же куклой, как и Китнисс Эвердин. Потому что все они не более, чем куклы. А потом эти руки. Горячие чужие ладони победителей, людей, на которых Джоанне плевать. Но они по одну сторону баррикад. Ей не должно быть плевать. И крепко сцепленные пальцы, спаянные в связку из мнимой дружбы, этого патетического единства, в котором такой, как она, никогда не было места. И вверх, ввысь, в вышину. Зрительный зал взрывается яростью, когда летит последняя бомба. Мисс Эвердин беременна. Актеры, какие актеры. Девка не беременна. Это точно, абсолютно, однозначно. Это — попытка спастись, выжить, представить все иначе. Каждый играет, как может, не так ли? Джоанна стучит каблуками по ступеням, когда тухнет свет, когда начинается суматоха. Конечно, это бунт, открытое неповиновение, призыв к борьбе, желание спастись. Конечно, Кориолану Сноу это не по нраву. Президент привык все держать в своих руках, он любит власть и контроль. Но кое-что пошло не по плану, дало сбой в системе. Мейсон натыкается на чье-то плечо, кажется, замечает бронзовые вихры волос, и сердце екает, болезненно и слабо. Глупость. Кто-то хватает ее за руку, заставляет голову повернуть. Среди мелькающего блеска пестрых тканей и далекого тусклого света гримерных комнат за сценой девушка узнает рыжину волос, тонкие черты лица и хрупкую фигурку перед собой. Энни Креста одета в воздушное лазоревое платье, ткань мягко струится по ее телу, очерчивает округлости и женские изгибы. Она чиста и невинна, похожая на нимфу или русалку средь пены морской. И глаза блестят. Руки сдавливают ладони Джоанны, пальцы в пальцы впиваются. И тогда девушке все-таки удается различить тревогу и даже страх. Энни выглядит еще страннее, чем обычно, еще надрывнее и тоньше. Даже как-то слишком. И просьба. В глазах уже стоит мольба, готова вот-вот сорваться с уст. Мейсон почему-то кажется, что Креста готова разрыдаться. Сильно, глубоко, до рева из грудины. — Энни? — тихо так, осторожно, насколько она сейчас вообще на это способна, возбужденная происходящей неразберихой, поймавшая волну бунта и надежду на жизнь. — Финник, — отрывисто и хрипло. — Поговори с ним. Прошу. — И так горячечно, как в Четвертом Дистрикте было однажды. — Поговори! - да, у Энни Кресты в глазах стоят слезы, соленые и терпкие, как кровь. — Я никчемная, я слабая, я постоянно плачу и ною, я ничего не могу…- она выдыхает это в сбивчивом ритме, склоняясь, ниже, еще ниже. — Я… Я такая… — зрачки все больше, взор мутнее. — Джоанна! — и миг просветления. — Поговори с ним. Прошу. — И эти слова сказаны самым серьезным тоном, который когда-либо слышала Мейсон. Энни исчезает, сметенная людьми с незнакомыми лицами. Джоанна вдруг понимает, что ладони бьет дрожь, стоя здесь, в роскошном платье, с длинными стрелками на лице и глухо колотящимся сердцем. Энни боится, страшится, в действительности сходит с ума. Она держится на тренировках, среди людей, но она гола и патетична, даже истерична. Ей страшнее всех. И она боится за Одэйра. Мейсон прислоняется к холодной стене и вспоминает. Его потухшие глаза, усталость в линии плеч, иногда пробивающееся безразличие во взгляде, пусть он и пытается играть привычные роли, носить знакомые маски. Ему тяжело, как и каждому из тех, кто оказался по эту сторону баррикад. Как бы плохо и больно ни было самой Кресте, какие бы демоны ни бесновались в ее мозгу, она вполне осознанно толкает любимого мужчину к той, которой он небезразличен. Потому что Энни лишена эгоизма, потому что понимает, что сейчас, забитая и загнанная, испуганная, не может дать то, что ему так необходимо — этот неведомый покой, внутреннюю убежденность того, что все будет хорошо, пусть даже это — матерая ложь. Энни не умеет играть, не умеет притворяться. Ей страшно, ей самой нужна защита и кокон из оберегающих объятий. И ее просьба — это шанс дать Финнику незримое тепло, благость души и сердца. С этим справится только Джоанна. Мейсон понимает это, оставаясь почти одна, вспоминая и вспоминая потные маленькие ладони, лихорадочные блестящие глаза. Энни Креста чувствует, что арена — ее конец, фатальный и неизбежный. И в тот момент Джоанна с поразительной ясностью осознает, что девушке с волосами цвета медь и океаном в глазах не жить. Наверное, это чувствует и Одэйр. Урывает призрачную надежду, сохраняет мнимый шанс, но сердцем чует, как все будет. Джоанна зажимает рот рукой. И так горько становится. Она никогда не желала Энни Кресте зла. Хотя должна была, наверное. И понимание всей дикости ситуации добивает, на колени ставит. Девочка, живи. Ты нужна ему. Джоанна находит Финника в бассейне около полуночи, когда всем уже положено спать, но все-таки кое-какие вольности позволены. Она выскальзывает из номера тенью, с мягкими балетками на ногах, в шортах и тонкой футболке, темные волосы заплетены в косу, перекинутую через плечо. Девушка старается быть тихой и незаметной. Эта ночь — последняя. Завтра — арена. Завтра начнется все то, через что каждый из них уже проходил. И если Мейсон хочет уважить просьбу Энни, хочет сама наладить контакт с тем, кто все еще дорог, прочно сидит в самом сердце, то шанс на это есть лишь сегодня. Она не ведает, что именно подталкивает ее искать его в бассейне. Может, знание его морской натуры, может, само проведение, может, что-то иное. Но когда Джоанна толкает массивную дверь с огромной круглой ручкой, за которую приходится браться обеими руками, когда заходит внутрь, то видит, как вода отражается от стен, как помещение будто мерцает неоном, а тихие всплески тревожат его поразительную тишину. Огромная комната похожа на вакуум. Мейсон прикрывает дверь с обратной стороны, указательными пальцами аккуратно стягивает балетки за задник, ступает босиком по холодному кафелю. Финник плавает в большом бассейне длиной около ста метров. Крыша в помещении стеклянная — бассейн на самом верхнем этаже отеля. Джоанна подходит тихо к ближнему бортику, садится, ставит обувь рядом с собой, свешивает ноги в воду, ощущая, как прохлада приятно обволакивает уставшие за день ступни. Одэйр поднимает голову над водой, его волосы блестят в полумраке. Мужчина смотрит на девушку мгновение, а потом снова ныряет, позволяя Мейсон сидеть и наблюдать за его плавными размашистыми движениями рук, за напряженными работающими мышцами спины, время от времени показывающимися на поверхности. Финник плавает, как дышит. Джоанне нравится смотреть на это единение человека с природной стихией. Пусть вода здесь — подделка. Сплошная химия — одна хлорка. Она сидит молча около двадцати минут, болтает ногами в воде, слышит всплески, производимые знакомыми жилистыми руками. Одэйр доплывает до одного бортика, отталкивается и плывет к другому, удаляясь от девушки, и она видит только его бронзовую макушку. И снова все повторяется. На Джоанну снисходит покой. Она заражается многомерностью тишины в этом месте, титановым спокойствием воды, молчаливой и степенной. Когда всплеск раздается совсем рядом, Мейсон опускает взгляд, который только что бродил по высокому потолку, звезды сквозь плотное стекло крыши считал. Финник подтягивается на руках, выталкивает свое тело наверх и садится рядом. С него течет вода. Она струится по плечам, рукам, спине и животу. Волосы на руках и ногах прилипают ко все еще хранящей загар коже. Мужчина трясет головой, распространяя брызги, и несколько капель попадают на предплечье девушки. Джоанна стирает их пальцем, глядит на Одэйра, а тот смотрит лишь вперед. И снова приходят эти уже знакомые чувства недосказанности, недопонимая, даже обреченности. Все не будет, как прежде. — Калиста не дает тебе покоя даже сейчас? — Да. — Сука. Она не знает, зачем спрашивает об этой женщине. Может, потому что ярится, когда думает о том, что ему нет свободы и воли. А, может, это память о том, что произошло в доме богатой капитолийки. Или еще банальнее — это ревность, обыденное женское чувство, которое Мейсон искренне считала чуждым себе. Джоанна закусывает губу, смотрит на кристально-голубую гладь воды. Если бы в их отношениях все было чуть проще, чуть надежнее, то девушка готова была бы спорить, что крепкие руки схватили бы ее за лодыжку, стянули бы в бассейн, и она, бултыхаясь, отплевываясь и отфыркиваясь, била бы кулаками по воде, старалась бы поймать эту рыбу, конька морского с лицом ее друга, обхватить его шею и утопить. Шутливо, весело, со смехом звонким. Вместо этого они сидят, не смотрят друг на друга и едва пытаются говорить. — Финник, — его имя привычно слетает с губ, — я должна тебе кое-что сказать, — мнется, затылок пальцами чешет, мужчина же голову поворачивает, внимательным взглядом вкрадчивых глаз изучает ее профиль и общую измятость фигуры. — Прости меня, — девушка не знает, насколько это правильно, но в данный момент чувствует, что все же верно, — я не должна ничего от тебя хотеть. Она сидит и просит прощения за свои чувства, за свои желания, за надежды, что время от времени рождаются в ее сердце. Просит прощения за то, что сама не замечала так долго, что спало и множилось в глубине души. Наверное, это все-таки неправильно. Люди не должны извиняться за то, что умеют чувствовать, за то, что эти чувства иногда не вписываются в рамки и понятия. Просто так бывает. Бывает, что путаешься, много думаешь. Когда Джоанна с ним, то забывает обо всем. Об арене, о заговоре, о смерти, которая неизбежна для большинства. И да — не перестает чего-то ждать. Она просит прощения за то, от чего так и не отрекается. — Я хочу ее спасти. — Одэйр говорит, и тут же о Кресте. Джоанна знает. Почти готова. Хотя все равно бьет, холодом отдает. — Я должен ее спасти, — и в голосе звенит такое отчаяние. Мейсон отмалчивается, что отвечать, не знает. Она чувствует, ощущает и понимает всю силу его желания. Энни — его светоч в этом паскудном мире, девушка, которую он любит, с которой жизнь связать готов. Только вот не будет платья белого, и звона свадебных колоколов, хора русалок — их ждет арена и смерть. Сказать ему, что он спасет, что защитит, что убережет? У Джоанны Мейсон все-таки есть сердце, чтобы так безбожно лгать. Арена — это рок каждого победителя. И не все пройдут ее дважды. Мейсон бултыхает ногой, колено разгибает. Она знает, что за мысль сидит в ее голове, какое желание тревожит ее душу. Предательское, страшное, мелочное, не достойное той, кто входит в круг доверия Финника. Какая-то часть человеческой несовершенной натуры Джоанны Мейсон хочет, чтобы Энни Креста умерла, погибла там, не вернулась, не выжила. Чтобы он остался одинок, чтобы посмотрел на нее теми самыми глазами, этим взглядом, которого она приказывает себе не ждать. О да, Джоанне хватает сил признаться себе в темных желаниях. Только вот она знает еще одно — она будет помогать. Защищать Двенадцатую, защищать Хеймитча, Финника и его Энни. Она будет подставляться под удары чаще других, потому что она — единственная, кого в этой бойне не жалко. — Как умерла Мэгз? — Сердечный приступ. Ее сердце не выдержало новости об Играх. Джоанна кивает, кусает нижнюю губу, а потом на ноги поднимается. Чувство неловкости душит ее изнутри, обхватывает горло, давит и давит. Все, не о чем им говорить. И это то, к чему они оба приходят. Не остается тем, тают близкие люди, нити рвутся. Мейсон кидает на мужчину взгляд украдкой. У него согбенные плечи. Если бы мир был иной, она бы подошла к нему, расправила, ладонями провела. Но прикасаться к нему сейчас — сродни личному безумию. Поэтому девушка позволяет себе лишь косой взгляд. Не так она хотела поговорить, не о том узнать. Больше тепла виделось, больше понимания, взглядов глаза в глаза, слов общих. Но нет этого. И неизвестно будет ли еще. Разве легче ему стало от того, что она была здесь? Не права Энни, совсем не права. Давление с сердца уходит, но рождается неприятный зуд. Джоанна еще сильнее кусает нижнюю губу, балетки берет и медленно бредет к большим дверям. Чего она хотела? Что она ждала? Улыбки его? Слов добрых? Она знает, что теперь на арене они будут действовать сообща, биться друг за друга, стараться друг друга спасти. Но друг в лице Финника для нее потерян навсегда. Ее друг остается за поворотом судьбы, там, где не было жестокой партии, где глаза его смеялись, где жизнь била ключом. Мой друг. — Джоанна! Она удивленно застывает, оборачивается, на Финника глядит. Мужчина сидит в пол-оборота, смотрит на нее глазами, в которых бьются самые разнообразные чувства: от тоски до ярости, налезают друг на друга, топчутся, давят. — Давай выживем, — говорит он, и мир Джоанны снова взрывается. Девушка кивает — слабое движение подбородком под взглядом бирюзовых глаз. Одна фраза меняет полюса, ориентировку, расстановки. Когда Мейсон возвращается в свой номер, то бросает балетки у самой двери, босая идет до комнаты, там стягивает одежду, обнажаясь, ища пачку сигарет, а потом все такая же оголенная выходит на балкон, курит на ночном ветру. У нее сердце в груди набатом, и пальцы дрожат. Но это не чувство неизвестности, это что-то совсем иное. Завтра будет арена, завтра будут Игры, завтра будет смерть и кровавый пир, завтра она возродится валькирией, дочерью Ареса. А сегодня она уже знает, что он с ней. До сих пор сердцем с ней. Капитолий не убил, не отобрал, лишь сильно надломил то, что они имели и продолжают хранить. Следующее утро проходит смазано и блекло. Чума невыразительно жует, работая челюстями, Джоанна запихивает себе в рот еду, запивает, зная, что это — последняя возможность, как следует поесть, что дальше лишь на износ, на пределе организма. Мейсон хотела бы увидеть того же Хеймитча, взглянуть ему в глаза и понять, что да, все так и есть, что они друг за друга, что жизни их с хрустом не переломятся, что страх не кусает за пятки. Вместо этого Джоанна отчего-то слушает дрожащий голос Грации, наблюдает ее вымученные улыбки. Та вдруг всхлипывает по-настоящему и убегает, стуча каблуками. Игрушки терять не нравится? Костюмы из эластичной ткани они надевают прямо в номере. Мейсон возится с молнией на спине, оправляет материю, смотрит на себя в зеркало. Термостойкая, не пропускающая влагу ткань навевает разные мысли. Она лежит на теле, словно вторая кожа. Девушка шнурует высокие сапоги с армейской подошвой, такой зазубренной, что ею можно убить, и следы она будет смачные оставлять. От арены зависит. Ее первая арена была полна деревьев, кустарников и мягкой земли, на которой отчетливо бы виднелся отпечаток подобного сапога. Джоанна встает, придирчиво оглядывает себя в зеркало, выходит, требует ножницы у заикающейся Грации, слезы которой смывают слой краски с женского лица. Вот что она плачет? Раздражает. Грация взвизгивает, когда первые грязно-червонные локоны летят на пол, а потом следующие — Мейсон обстригает себя по самые плечи. Да, вот так лучше. Не будут мешать, лезть в глаза, хранить ненужные пот и жар тела. Чума прикладывается к пакету с соком и алкоголем. Они смотрят друг на друга, рождают симбиоз. Остальное — туман. Планолет, центр, комната с металлическими стенами, прозрачная капсула, рой мыслей. Джоанну никто не сопровождает. И девушка сосредотачивается. Она встряхивает руки, переступает с ноги на ногу, пробует удобство костюма и обуви, глаза закрывает, чтобы очистить сознание, чтобы понять — впереди лишь Игры, впереди борьба, бойня с самыми лучшими. И если она хочет быть полезной, если хочет выжить, то ей надо найти в себе ярость, возбудить злость и гнев, задушить весь сентиментализм. Стать той, кем должна быть, той, что бурлит в крови, вены лопает. И когда солнце ослепляет, когда голос Клавдия Темплсмита разрезает гул в ушах, тогда Джоанна Мейсон понимает, что начинается самая серьезная игра в ее жизни. Игра, где ставка не просто смерть. В этой Игре ставка одна — свобода. Леди и джентльмены, Семьдесят Пятые Голодные Игры объявляются открытыми!