Время химер

Капитолий мигает тысячами огней, яркими и пестрыми, такими помпезными, что вызывает рябь в глазах. Джоанна опирается о перила, локтями давит, одетая лишь в тонкий халат, накинутый на нагое тело. На талии слабый узел пояса, и при порывах ветра материя идет волнами, обнажает кожу, ноги, втянутый пупок и небольшую грудь, вызывает мурашки. Но девушка не обращает на это внимания. Ее иссиня-черные волосы с бордовыми концами давят на спину, в пальцах мелькает зажженная сигарета. Джоанна стоит, курит и думает, босая на холодном каменном полу балкона. Ярость первых часов и первого дня схлынула, оставив в душе железное убеждение выжить, всем этим сукам и тварям глаза выдрать и хребты сломать. Мусолить эти мысли по-садистки приятно, представлять и воображать, как ненавистные капитолийцы будут захлебываться кровью, харкать выбитыми зубами, кишки по горлу потащат. Джоанна покажет, что значит боль, и месиво вместо плоти, сплошное препарированное мясо. О! Джоанна все это хорошо умеет. Мейсон затягивается сигаретой до самого фильтра, выпускает перечный дым ртом и носом. Девушкам не идет курить, не так ли? Но она никакая не девушка, пусть ее и одели красиво, и в порядок привели. Она собака. Джоанне становится весело от этой мысли, она улыбается, швыряет окурок в бездонную тьму, чтобы он упал на асфальт и был затоптан подошвами чьих-то ботинок или шинами проезжающих мимо машин. Когда Мейсон достает вторую сигарету, ее мысли клубятся вокруг того, что уже произошло. Грация ее боится, это определенно. Сегодня утром глядела широченными глазами, давила в себе позывы открыть рот и что-то произнести. Джоанна на нее смотрела, смотрела, сидя в кресле, а потом сомкнула губы и сказала «бу». Грация подпрыгнула на месте, просто подлетела, завертела головой, завращала глазами. Девушка сидела и нагло улыбалась. А потом у стилистки тряслись руки. Наверное, это плохо — так пугать женщину, издеваться над ней. Над убогими вообще грешно шутить. Они ведь здесь все убогие и зомбированные. Кориолану Сноу удалось одурить весь Капитолий. Кто-то превратился в скотов, как Клавдий, чье имя Джоанна не забудет. Не то, чтобы она злопамятная, просто долги отдавать надо. Смачно и с размахом, больше во сто крат. Кто-то же, как та же Грация, всего лишь овощи, надушенные, яркие, пустые, сломанные куклы с вывихнутыми суставами. Кориолану Сноу не удалось обдурить лишь Дистрикты. Не все, конечно, и не всех людей в нем. Есть идиоты, которые считают, что Панем — это лучший мир, это благость, а многоуважаемый президент — мессия и пророк, бог на земле. Интересно, лавровый венок ему на голову не давит? Грация нарядила ее в зеленый костюм, облегающий, будто вторая кожа. Джоанна чувствовала себя змеей, хитрой, опасной, смертоносной. Она курила перед зеркалом, заставляя стилистку морщиться от дыма в лицо, и позволяла творить из себя скотину на убой — сначала прихорашить, а потом пустить под нож. Мейсон злилась, что костюм неудобный, что впивается под мышками и в промежность, что листья — это банально. Она обругала Грацию, назвала ее идиоткой. Несмотря на красную кожу, женщина бледнела и бледнела, истончалась и истончалась. Неужели она так пугает? Джоанна отбила такт шагов высокими шпильками и покинула комнату, оставив Грацию учиться дышать. Ее слова и действия — всего лишь придирки, способ выместить злость на ком-то, особенно на том, кто принадлежит к ненавистному Капитолию, к обществу собак и тварей, прикрывающихся масками добродетели и добропорядочности. Джоанна не знает, когда стала такой алчущей, ядовитой сукой, когда в душе ее что-то с грохотом рухнуло вниз, и она думает лишь так, всем зла желает, кровь цедит, души губит. Она стала той, кем ее хотел видеть Капитолий. И повторяет это из раза в раз, словно новая шкура жмет и давит. Наверное, она боится собственной человечности, которая вдруг пробивается рядом с ним. А потом был Парад трибутов. Чума выглядел задумчивым и отстраненным. Боится умирать. Джоанна помнит. Она смотрела хладнокровно и прямо, одной рукой давила на колесницу, и ее накрашенные стальным лаком ногти блестели на солнце. Она держалась надменно, в чем-то по-снобистки. Мейсон ведь уверена, что у нее теперь есть на все право. Право сыпать матами в прямом эфире, право пугать свою стилистку, грозить ей смертью, право быть такой, какой ее взрастил Капитолий. Вы хотели зверя в клетке. Так смотрите, любуйтесь. Только вот зачем оковы сняли? Теперь нет тормозов. Может, даже стоит кого-нибудь убить, топор промеж глаз всадить, острое заточенное лезвие в череп с хрустом. Джоанна усмехается. О! Какие сладкие мысли. Парад — сплошное пятно размытых лиц. Кажется, она даже с кем-то общалась перед тем, как заскочить на колесницу, что-то крикнуть Чуме. Она видела Хеймитча. Трезвого, что удивительно. Видела рядом с ним девчонку, угрюмую и недовольную, почти злую. На Китнисс Эвердин Джоанна пялилась чуть дольше, чем положено. Та вся острая, кусачая. Прямо как она сама. Только вот Мейсон умеет в игры играть, а Эвердин этому не научена. Она видела, как Хеймитч что-то говорил девчонке, как та кивала, потом вскинула на него свои глаза, полыхнувшие, кажется, то ли ненавистью, то ли яростью. И Эбернети мягко скользнул рукой по ее обнаженному плечу. Так мягко, что Джоанне на миг показалось иное. Но она мотнула головой, глянула на Чуму, который поправлял костюм, на вращающуюся рядом с ним Грацию, потом подняла глаза и остолбенела. Финник Одэйр всегда улыбался столь заразительно, что хотелось улыбнуться ему в ответ, хотя бы едва-едва развести губы в улыбке. И вот он улыбался так вновь. Плескал своим обаянием, мужской красотой, уверенностью во взгляде и голосе, силой во всей фигуре. Мейсон хмыкнула себе под нос. Он вырядился павлином, распушил свой хвост, ходил, поддерживал имидж. Джоанна отвернулась. Смотреть на него было не то, что неловко, нет, это какое-то противное чувство, скребущее изнутри. Тогда ей вдруг захотелось курить, отчаянно, так сильно, словно от одной сигареты зависело поступление в организм кислорода. Девушка сжала холодный металл колесницы руками, надавила пальцами. Финник продолжал улыбаться и ни разу не повернул голову в ее сторону. То ли умышленно, то ли нечаянно. Наверное, это к лучшему. Не сейчас, когда надо носить маски, блистать и сиять, махать помпонами, нести свой кровавый венец на голове. Но кое-что все-таки произошло. Произошло, когда колесницы уже выстроились в ряд, когда Чума все еще возился с костюмом. Финник обернулся и посмотрел прямо на нее, посмотрел уверенно, даже не выискивая глазами, словно знал, где она стоит. Джоанна не была готова к такому открытому взгляду, знакомому и честному. Каблуки ей показались слишком высокими, и стальная маска на лице дала трещину. Это длилось мгновение. Ее глаза мазком скользнули по рыжим волосам Энни Кресты и уперлись в пол. Когда Мейсон все-таки осмелилась глянуть прямо, Одэйр на нее больше не смотрел. И сейчас, стоя на балконе, она не может не возвращаться мыслями к тому, что было за день. К маленькому и незначительному эпизоду, который набухает и набухает, разрастается в ее груди. Джоанна кусает губы, поворачивается к перилам спиной, спиной ко всему сияющему блеском драгоценных камней и современных неонов Капитолию. Ветер тянет шторы на балкон, стелет их по воздуху, распахивает халат, и тот съезжает с плеча. Мейсон прикусывает сигарету зубами, поправляет материю, волосы руками взбивает и снова берет никотиновую палочку в пальцы. Она знает, что курит очень много, так много, что похожа на паровоз. И она даже отдает себе отчет в том, почему делает это так часто. Ответ простой и банальный. Это нервы. Это страх. Да, Джоанне Мейсон страшно. Девушка швыряет окурок в зев ночи, берет пачку и зажигалку со стеклянного одноногого столика и заходит в комнату. У них с Чумой номер один на двоих. На втором этаже спит Грация, и иногда Джоанна слышит цокот ее каблуков. Стилистка в этом году исполняет все роли. И если исчезновение Эммета все еще кажется Мейсон странным, то она не удивляется тому, что на Грацию пали и обязанности ментора. Так уж вышло, что ментором в Седьмом Дистрикте мог быть либо Чума, либо Джоанна. Но вот незадача — они оба трибуты. От Грации, конечно, толку мало. Ходит, глазами хлопает, руками жестикулирует, пальцами с острыми ногтями в лицо тычет, зато умеет вести диалог с капитолийцами, улыбаться как должно. В том, кем быть на арене, она — не помощник. Но ни Чуме, ни Джоанне советы не требуются. Сами знают. А вот в том, как пиарить, привлекать спонсоров и мило улыбаться Грация просто ас. Поблагодарить ее что ли за завтраком? Так она же глаза выпучит и заикаться еще начнет. Вон маникюрную пилочку носить совсем перестала. Бедняжка. Мейсон понимает, что в ней день ото дня копится яд, как гной в открытой ране, что она извергает маты и негатив, что артачится. Способ выживания, защиты в мире без конца и без начала. Девушка выходит из своей спальни, идет в большой зал, где стоят мягкие диваны, в полумраке отливающие серебром. Со стола она тащит яблоко, надкусывает, плод зубами зажимает и ищет в стопке дисков с записями Голодных Игр разных годов Игры с победой Энобарии. Сучка из Второго Дистрикта будет первой, кого Джоанна убьет на арене, мозги расквасит, лицо располосует, заставит эту смуглокожую бабу истерично визжать и отбиваться. Хотя, конечно, просто не будет. Это же Энобария. Тем веселее низвергнуть ее вниз. Когда раздается стук в дверь, яблоко изо рта выпадает, катится по полу, гора дисков едет в сторону, и Мейсон чертыхается сквозь зубы. Она оборачивается, недовольно смотрит в темноту коридора, что скрывается под лестницей, ведущей на второй этаж. Стук повторяется. Черт возьми, действительно кто-то пришел. Джоанна поднимает яблоко, кладет на стол, зажимает найденный диск под мышкой и идет открывать. Она не спрашивает, кто это. Убивать ее некому. Рано. Не хватает помпезности, фанфар, большого занавеса, сцены. Замок щелкает, выходит из пазов, Джоанна несколько секунд просто смотрит, потом усмехается и запускает человека внутрь, тихо прикрывая дверь. Диск она швыряет на стол, берет в руки яблоко и вопрошающе смотрит. — Уже полночь, — констатирует девушка. — И ты, как всякая хорошая девочка, должна уже быть в постели? — Джоанна лишь криво ухмыляется, молчит, с сочным хрустом надкусывает плод, не обращая внимания на плохо застегнутый халат и марево темных волос по плечам. — Я принес вот это, — Хеймитч Эбернети потрясает бутылкой дорогущего ликера. Мейсон смотрит на этикету и даже название узнать не может. — Тащи рюмки. — Ты же из горла привык. — Мейсон… Но Джоанна подчиняется, достает из шкафа две рюмки, ставит на стол и легко падает на диван, взметая тонкую материю бирюзового халата. Она закидывает ногу на ногу, смотрит на Хеймитча, который с деловитым видом распечатывает бутылку и наливает спиртное. В помещении тут же тянет алкоголем. Как бы Чума не проснулся и не пришел на этот запах. Девушка рассматривает мужчину. В одной измятой рубашке, с взлохмаченными волосами, но с искрами в глазах. Довольный. Даже слишком. — Изучаешь? — он кивает на диск и протягивает одну рюмку Мейсон. — Хочу собственноручно сломать сучке шею. — В гневе ты страшна. Джоанна изгибает дугой черную бровь, постукивает пальцем по тонкому хрусталю, голову склоняет. — За что пьем? — За то, — говорит Эбернети, чуть приподнимая рюмку, — что все получается. — Правда? — она оживляется, ведет плечами, чуть вперед наклоняется. — Сначала выпьем, Мейсон. Алкоголь надо пить сразу, пока он еще сохраняет свою крепость. — Знаток. Джоанна выпивает все залпом, запрокидывая голову. Ликер имеет приторный, сладкий вкус. Мейсон морщится. Она любит, когда спиртное горчит, а не сластит на языке. Ставит рюмку на стол, локоть на спинку дивана закидывает, пальцы в замок сцепляет и ждет. Девушка понимает, зачем он сюда пришел так поздно, когда большая часть постояльцев и персонала отеля спит, зачем взял с собой бутылку дорогого алкоголя, которая всего лишь служит предлогом, предтечей к основному разговору. Да, Хеймитч пришел сюда, чтобы поговорить с ней. Подальше от лишних глаз, ушей и ненужных людей. В номере есть камеры, но они записывают лишь изображение, не речь. Так что тем, кто за ними следит, этим псам Кориолана Сноу будет отлично видно, как двое старых друзей сидят и пьют. Мейсон кивком указывает на рюмки. У Эбернети взгляд острый. Да, она умница. И она это знает. — Наша основная задача — спасти Китнисс. — Девчонку? — Да. — Рюмку в ее руки, — потому что она — это символ. Людям она нравится, люди ей верят. И она единственная, кто открыто взбунтовался против Капитолия. Поэтому мы все подохнем, но точно сделаем так, что она будет жива и невредима. — С невредима могут возникнуть проблемы, Хеймитч, — Джоанна делает глоток, указательный палец отставляет, — потому что она лезет на рожон. Я видела ее на Параде. Режет взглядом и нож никакой не нужен. Твоя девочка плохо воспитана. — Вот поэтому она ничего не знает, — вставляет мужчина, вливая себе в горло все содержимое рюмки. — Не знает? — в голосе Джоанны — удивление, и этот широко открытый рот. — И не должна узнать. — Замолкает на мгновение, с мыслями собирается. — Она не позволит, чтобы ради нее рисковали своей жизнью другие люди. Она не допустит этого. Таков ее характер. — Святая. — Есть отчасти. Но она — это ключ. Мы сделаем из нее символ революции, человека, за которым пойдут. Поэтому она должна быть у нас, должна быть способной говорить и драться. — Она просто солдатик, еще одна марионетка, фигура на шахматной доске. Эбернети молчит, теребит пальцами манжеты рубашки, подбородок вниз опускает. Джоанна смотрит на него, изучает. Она ведь не дура и не идиотка. Порой, такая грубая, прямая, открытая, топорная. Но она многое понимает. Она видела, как мужчина говорил с Эвердин, как смотрел на нее на Параде. И тогда подумала — блажь, ерунда, воспаленное сознание. А сейчас Мейсон видит – нет, правда это. Незримая и удивительная правда, перепутье миров. Надо же, она и он похожи еще больше, чем Джоанна могла догадываться. — Она тебе дорога, — изрекает Мейсон. — Я был ее ментором. Девушка молчит, соглашается. Если ему так удобнее, то пусть. Она ведь знает, что такое удобство в притворстве, маска из полиэтилена, которая может порваться в любой момент, но в то же время так эластична, подчиняется любому движению и течению воздуха. — Скажи мне вот что, — она ставит рюмку, тянется за надкушенным яблоком, плод рассматривает, в руках вертит, — кто это мы? — и глаза на Хеймитча. — Кто стоит за всем этим восстанием, за идеей о революции? Ты уж прости, но я не верю, что ты. Ты, — она вновь пальцем с металлическим ногтем на него указывает, — всего лишь посредник, Эбернети. И если ты хочешь, чтобы я была полностью твоим человеком, выкладывай. Я хочу правду. Привычная тишина, которая заполняет паузы в их разговоре, повисает снова. Джоанна замечает напряженную линию мужских плеч и усталость в каждом движении. Она могла бы не давить, не требовать, не настаивать на своем. Но разве Мейсон похожа на альтруистку? В нее врос эгоизм, который не сродни здоровому, почти эгоцентризм жить только и только для себя. Она хочет знать во имя чего все это делает, ввязывается в игру, где ставка — смерть. Потому что они получат смерть. Не на арене, так на войне. И еще призрачный шанс вырваться, смести все бастионы, пошатнуть монолитную каменную фигуру. Джоанна Мейсон не из тех, кто боится рисковать. Она из тех, кто хочет понимать, на алтарь чего она кладет свою жизнь и свою кровь. — Ты слышала когда-нибудь имена Плутарха Хэвенсби и Альмы Койн? И вот тогда Джоанна Мейсон узнает все и даже больше. Она жадно слушает слово за словом, иногда замирая с яблоком у рта, лениво откусывая мякоть и, порой, забывая жевать. Хеймитч не говорит долго, потому что у них нет такой роскоши как время — бутылка ликера вот-вот кончится. Но основу он рассказывает. Говорит о том, что Плутарх Хэвенсби, как девушке уже отлично известно, новый распорядитель Игр, что он ведет двойную игру, что ему не нравится все происходящее, то, какого апогея достигают масштабы тирании и гнета простого люда, потому что начинает страдать даже капитолийское общество. Кориолан Сноу подрывает и зажимает свою же знать. Это не умно. Мужчина рассказывает Джоанне о том, что Тринадцатый Дистрикт существует, и Альма Койн — его глава. Он говорит, что людям там надоело жить под землей, что они хотят воздуха и неба, и что эта женщина пошла на договоренность с Плутархом, что они вместе готовы объединиться, подорвать все устои сложившегося в Панеме общества, подарить новый мир и новую жизнь. Смена власти — вот как это зовется. И Китнисс Эвердин, ее дух и ее способность идти против правил не во имя эгоизма собственной личности — это то, что им всем необходимо. Ничье более пламя не горит так, как ее. Праведное пламя. Когда Эбернети уходит, Джоанна еще долго сидит на облицованном серебряной тканью диване, не встает, переваривает внутри себя кипящую информацию, имена, события и людей. Хеймитч ей сказал, что к моменту выхода на арену все победители-трибуты, которые участвуют в заговоре, будут об этом знать. Мейсон тогда о Чуме подумала, но по мужскому взгляду поняла, что он — не ее забота. Они хотят новый мир. Девушка хмыкает, догрызает яблоко, рассматривает свои оголенные ноги, все еще пребывая под магией слов и мыслей. Новый мир. Есть ли у них шанс в действительности на иную жизнь? Допустит ли Кориолан Сноу того, чтобы огонь революции взметнулся ввысь? Мейсон берет в руки диск, на котором записана победа Энобарии, вертит его, тянется, кладет на самый верх стопки. Какой теперь смысл в Энобарии? Это теперь не цель. Так, ответвление, если она встретит ее на арене и прошибет топором грудь. Теперь все серьезнее, и ставки так высоки. Опасная игра. А Джоанна понятия не имеет, какой из нее игрок. Хороший или плохой? Она ведь подмастерье на услужении смерти. Поладит ли она с жизнью? Сакраментальные вопросы ее бытия, заключенные в остром теле. С нее все еще никак не может спасть наваждение глобального заговора. И Тринадцатый Дистрикт есть. Ложь. Кругом одна ложь. И люди — лицемеры. Холодная президентская гадюка, улыбающаяся с высокого трона. Что ж, она, Джоанна Мейсон, сделает все, чтобы ядовитой твари отсекли голову и прижгли огнем, дабы на ее месте не выросло две. Как у гидры. На следующий день у нее ожидаемо болит голова. Хеймитч с алкоголем после полуночи — плохой рецепт здорового сна и бодрого утра. Поэтому она сидит с мрачным, измятым видом, бесцветно жует фрукты и даже Чума ее ни о чем не спрашивает, хотя бросает короткие взгляды. Грация обходит Джоанну стороной, говорит только с мужчиной и старается делать это как можно тише. Какая молодец. Быстро учится. К часам тренировок в тренировочном центре Мейсон более менее обретает привычный цвет лица, раскрытые глаза и желание что-то делать. Но задумчивость из ее облика никуда не исчезает. Хеймитч рассказал ей вчера так много, что мозг продолжает анализировать, взвешивать, искать сильные и слабые стороны, в чем-то поступается эгоизмом, иногда потакает ему. Поэтому когда Джоанна оказывается в большом зале, наполненном трибутами всех Дистриктов, то она просто берет в руки топор и не обращает ни на кого внимания. Возможно, ее поведение кажется странным тем, кто ее хорошо знает. Тому же Чуме или этому красавцу из Четвертого. Но Мейсон плевать. Она хочет найти ответ на простой, но для нее сложный вопрос: зачем ей это надо? Все часы тренировок проходят в махании топором, в разрубании стволов деревьев, в метании оружия лесника так, что лезвие врезается в мишень на всю длину. Джоанна понимает, что вновь злится и свирепеет. Иногда берет нож в руки, вертит в пальцах, но возвращается к привычной рукояти, что натерла не одну мозоль на ее сухопарой ладони. Тренировки подходят к концу, а она за целый день не отвлекалась от оружия, не думала ни об огне, ни о маскировке, ни о чем-то ином. Она, как самая настоящая фурия войны, разила и разила, ожесточенно, зло, желая искромсать. Когда Мейсон натыкается на чей-то взгляд, то видит, что смотрящие глаза полны страха, даже ужаса и еще сочувствия. И только когда Джоанна проходит мимо, то понимает, что это была Энни. Она напугала Кресту своим поведением. Что поделать, если она не нежная, не мягкая и не ласковая? Если ей ломать и разрушать проще, чем строить и возводить? Ей даже это нравится. Садистка херова. Около девяти вечера Джоанна находит в своих вещах плеер и наушники, надевает спортивный костюм, включает музыку и спускается вниз. Она наматывает круги вокруг отеля, сбиваясь со счета. Мейсон фиксируют камеры, но ей традиционно плевать. Бегать ей не запретят. Она бегает и все прокручивает в голове грядущие события. Джоанна приходит к нескольким выводам. Первый. В ней усиливается страх, но страх не арены, а неудачи и того, что может последовать после. Второй. Она понимает, что готова биться и бороться за свое место под солнцем, что ей надоело быть марионеткой на веревочках, которая должна улыбаться, кивать, делать книксены по взмаху чужой руки, проявлять вежливость и заинтересованность, когда мозги хочется по стене размазать, черты лица в кровавую кашу превратить. Она — человек. И она заслуживает того, чтобы жить, а не существовать. Третье. Ей хочется мести. Сладкой, влажной и липкой мести. Так, чтобы можно было умыться алой кровью, слизать ее с пальцев, разворотить грудную клетку врага, полить его бензином, бросить спичку и заставить медленно гореть, участок за участком. Да, она хочет мести. И комбинация из этих трех факторов служит весомой причиной для согласия, для участия, для борьбы и для риска. Джоанна бегает около часа, до тех пор, пока мышцы в голенях не начинают деревенеть, каменеть, наливаться металлом, знакомой сталью, словно к ее ногам привязывают свинцовые гири. На входе в отель девушка сбрасывает со своей головы капюшон, хвост из-под куртки выдергивает. Она идет быстрым шагом, но в большом кафе, в которое переходит холл, Мейсон замечает Пита Мелларка. Она замирает. Он сейчас ментор Двенадцатой, девчонки, на которой держится вся эта авантюра, идея о восстании. Такой сосунок и уже ментор. Почву бы прощупать, пообщаться, словами зацепиться. Джоанна знает, что выглядит не слишком презентабельно, но не это сейчас важное и главное. Поэтому девушка просто делает шаг вперед. — Не занято? — она равняется со столиком юноши, заставляет того голову задрать, оторваться от тарелки с сэндвичем. Джоанна не дожидается ответа на свой вопрос, она просто отодвигает стул и садится, складывая локти на стол. Ярко-голубые глаза смотрят на нее с легким удивлением, вилка так и замирает в воздухе. Юноша мил — так решает Мейсон, бесстыдно разглядывая его. Светловолосый, симпатичный и теплый. Трудно объяснить последнее впечатление, но она не чувствует враждебности, лишь недоумение и даже озадаченность. Мелларк не из тех, кто будет устраивать скандалы и сыпать словесной грязью. Джоанна заключает это, просто смотря ему в глаза. И потом улыбается. — Ты ешь, ешь, я просто хочу познакомиться, — а он продолжает смотреть. — Я Джоанна Мейсон, Седьмой Дистрикт, — и руку протягивает. — Я знаю, — отзывается Пит, пожимая ее худые пальцы. Ладонь теплая, обволакивает странным чувством. — Знаешь? — она хмурится, переспрашивает, чуть вперед наклоняется. — Ну да, — Пит вдруг опускает глаза, — лифт… Джоанна сидит, молчит, а потом вдруг начинает хохотать. Она смеется громко и звонко, заставляя администратора за стойкой регистрации оторваться от работы и бросить на нее недовольный взгляд, заставляя людей, идущих по холлу к лифту, замереть. Мальчик забавный. И смущается так очаровательно. Только вот Мейсон не обмануть. Он опускает глаза из приличия и воспитания, а не потому, что испытывает стыд — он ведь видел ее обнаженной. Актер. Может, потенциал даже больший, чем у Финника. — Тебе понравилось, Мелларк, я уверена. Нет, все-таки своим нахальством она вводит людей в ступор. Даже эта вчерашняя выходка после Парада трибутов. Хеймитч привык к ее показной эпатажности и претенциозности. Питу определенно понравилось. А вот девчонку так воротило, что Джоанне доставляло истинное удовольствие стоять там как можно дольше, и нервировать, нервировать, нервировать эту золотую девочку, до которой почему-то всем есть дело. Может, это зависть? Китнисс Эвердин всем нужна, за нее головы сворачивают, а она всего лишь выиграла чертовы Голодные Игры. Снова злость. Хватит. Не за тем сюда пришла. — Флирт – это, конечно, хорошо и очень интересно, особенно с таким симпатичным мальчиком как ты, — тянет Мейсон, смотря на все еще мало понимающего происходящее Пита, — но я просто хочу познакомиться, — повторяет она. — Мы же в одной упряжке, не так ли? Мелларк смотрит на нее внимательнее, опускает вилку, отодвигает тарелку и придвигает к себе стакан сока. Он делает это не спеша, словно тянет время, дает ей что-то понять. — Мы действительно в одной упряжке, Джоанна, — и по тому, как доверительно он произносит ее имя, по интонации и голосу, она осознает, что Питу Мелларку известно все. Мейсон понимает, что они не могут говорить в холле отеля откровенно, прямо и открыто, как она говорила с Хеймитчем ночью. Поэтому она просто начинает знакомиться. Девушка спрашивает у Пита разные вещи. Каково ему в роли ментора, просит немного рассказать о характер Китнисс, мотивируя это тем, что она ведь звезда, а про звезд всегда интересно знать, особенно их начинку. Но Пит — такой умный мальчик, что даже поражает — понимает истинную причину вопроса — как не дать Эвердин угробить себя на арене. Они треплются о том, как красив Капитолий, какая вкусная еда, какие потрясающие костюмы. Джоанна иногда вставляет крепкое словцо, гнет мат, и Питу это не нравится. Но она вот такая. Мейсон вообще с удивлением обнаруживает, что с Мелларком легко общаться, он простой и незамысловатый, ему не по душе убийства, он не любит вешать на людей ярлыки, набивать словесное клеймо. Он создает именно такой образ. Но девушка отлично видит и хитрость, и желание выжить, сыграть в эту игру до конца. Что ж, Пит Мелларк, ты — отменный актер. — Пит, — хлестко, сжимая губы и выбивая звуки, — скажи мне одну вещь, — смотрит на резное дерево, на узор скатерти, — Хеймитч… — она замолкает на мгновение. И почему только ее волнует этот старый пьяница? — его имя вытянули? Или он сам вызвался? Юноша мрачнеет, допивает залпом сок и со стуком ставит стакан на стол. По его сведенным бровям и потемневшим глазам Джоанна понимает, что бьет в цель. Мелларк хочет на арену, Мелларку не нравится отсиживаться здесь, сложа руки. Но по тому времени, что она провела с ним, общаясь, говоря, Мейсон может сделать вывод, что его место именно здесь. Он ладит с людьми, он привлечет спонсоров, он, наверное, даже способен помочь Плутарху. Он может обаять, расположить к себе, заставить испытывать доверие. Даже она ему поддалась, а ведь Джоанна никогда не бывает так раскрепощена с новыми людьми. Но Пит Мелларк хочет на арену. И для этого есть причина. Дело в девчонке. Какая красивая драма. Просто киношный сюжет. Они с Хеймитчем друг друга стоят. Оба готовы были вызваться, только вот Эбернети повезло чуть больше. А мальчик теперь сидит, переживает, волнуется. Влюбленный мальчик. Еще один влюбленный мальчик. И почему все мужчины кругом кого-то патологически любят и хотят защищать? Нет, это, право, раздражает, аж нос в сторону сместить хочется. Просто рыцари из куртуазных романов. Мейсон злится. Снова. В который раз. Эмоции набухают в груди. И девушка ведает первопричину, основу своих бед. Финник Одэйр. Она ему не нужна в том смысле, в котором он нужен ей. И любовь Пита к Китнисс раздражает ее как косвенное упоминание собственного фиаско. Джоанна вздыхает. Мелларк здесь не при чем. — Джоанна… — Позволь мне сказать тебе кое-что, — перебивает она его и смотрит прямо в глаза, такие яркие, что на мгновение слепит, — ты можешь доверять Хеймитчу. С ним Китнисс в безопасности. — Она встает, скрипит ножками стула, рукой деревянную спинку перехватывает. — Ты мне нравишься, Пит Мелларк, — говорит она честно и уходит, оставляя его в растерянности от обезоруживающей откровенности. Все-таки Джоанна Мейсон — чудная девица. Джоанна оказывается в лифте в последнее мгновение, когда металлические створки почти сходятся — кто-то жмет на кнопку «стоп». Она даже не благодарит, думая о разговоре с Питом. Забавный мальчик, и ей симпатичный. Давно никто не вызывал у нее такого душевного импонирования просто так, за обычную человечность. Видимо, Пит Мелларк относится к тем людям, которым хочется изливать душу и которые в эту душу не нагадят. Мейсон трет нос и поворачивает голову. Он смотрит на нее знакомыми бирюзовыми глазами на загорелом лице. Волосы его взъерошены, несколько верхних пуговиц изумрудной рубашки привычно расстегнуты, руки в карманах, туфли начищены. От Финника Одэйра пахнет уверенностью в себе, сексом и женскими духами. Джоанна моргает — он был у Калисты. — Здравствуй, — произносит мужчина, и она слабо кивает. Отворачивается, пялится на табло с зажигающими этажами. Лифт поднимается медленно, слишком медленно. И воздух начинает накаляться, раздуваться, будто наполненный гелием. И жуткая нервозность во всех конечностях. Ей тяжело находиться с ним в одном помещении. А она еще, наивная, поговорить хотела, прийти к консенсусу. Она чувствует, как Финник ее рассматривает. В спортивных штанах, пахнущей потом футболке и спортивной куртке, с высоким хвостом. Она выглядит почти как девочка, только глаза темнеют. Эти эмоции на лице хорошо знакомы Одэйру. И тогда Мейсон кое-что понимает — неловкость здесь испытывает лишь она одна. Финник спокоен, а ей необходимо совладать с собой. Сначала злится, теперь мнется. Дура. — Мне жаль, — тихо произносит Джоанна, Одэйр вздергивает брови. — Мэгз. Она была славной старушкой. — Спасибо, — его голос звучит не менее тихо, почти глухо, — мой этаж, Джоанна. Девушка сторонится, когда он проходит мимо, ударяет в ее нос запахом моря, песка и соли, но все ноздри забивает приторная кислота — капитолийские духи. Эшелон девиц из высшего общества трогает его даже сейчас, даже когда ему предстоит выйти на арену, убивать, выживать. Она смотрит на его удаляющуюся спину до тех пор, пока створки лифта не съезжаются с легким щелчком, и кабина не трогается вверх. Мейсон вдруг прошибает дрожь. Она обхватывает себя руками. Финник на нее не зол. Он растерян, раздавлен и даже смирен. Она нужна ему, как верная подруга, как хорошо знающий его человек. Настало время унять свои эмоции и чувства, стать выше страхов и оговорок, домыслов в голове и слепых надежд. Пора вернуться к истокам.