Тайный недуг альфы

*** – Послушай, Дженсен. Я серьезно больна, мне совсем немного осталось. Донна выдержала театральную паузу, но Дженсен и глазом не моргнул. Он уже давно не поддавался на манипуляции железной леди Эклз, и она это прекрасно знала, но попыток не оставляла. Упрямством, упертостью, Дженсен пошел в мать, и знал, что она не прекратит, но в этом вопросе он уступать не собирался. Более того, он еле сдерживал закипавшее бешенство. Донна опустила глаза, поводив изящной, ухоженной ручкой по пледу, накрывавшему колени. Маникюр, бриллианты... Выглядит, как всегда, прекрасно. Отличная прическа, волосок к волоску, и это неуместное инвалидное кресло. – Ты должен жениться. Я хочу увидеть внуков, прежде чем умру. Дженсен скривил в злой ухмылке губы, и не опускал глаз, они сверлили друг друга взглядами, пока в лице Донны что-то не дрогнуло. Она опустила глаза, якобы сдаваясь, расстроено произнесла: – Дженсен. Прошло много лет. Сколько ты будешь меня наказывать? – О чем ты, мама, – откликнулся Дженсен, вкрадчиво, мягко. Действительно, о чем? Все уже сказано, давно – и никто не собирался отступать. Эта война шла уже давно, сколько? Если посчитать, двенадцать лет, и пройдет как минимум еще столько же, прежде чем «умирающая» леди Эклз хотя бы допустит, что ее единственный сын никогда не сдастся. – Дженсен, я не думала, что ты так сильно привяжешься. Это же был всего лишь какой-то шелудивый малолетний омежка из пригородов, без родословной, без образования! И встречались вы так мало, месяц? Или меньше? Не имело значения – сколько. И не нужно было отвечать, мать все равно бы не поняла, она до сих пор – не поняла. Что у него при одном воспоминании о «шелудивом» ноет, ноет сердце и хочется выть. В любом случае – он не собирался говорить с ней о Джареде. Никогда больше. Если бы он двенадцать лет назад сделал так, как предложил наивно Джаред – давай сбежим! Твои против, и моя мама в ужасе, говорит – ты с кем связался, они же уничтожат тебя! Давай просто убежим, а? Надо было согласиться. Они бы успели. А на следующий день было уже поздно. А теперь у него есть затертая фотография, бережно запаянная в жесткий пластик, одинокая постель и процветающий бизнес. И больше ничего. Он встал с кресла и отошел к окну, пережигая боль, забивая ее остатки подальше, вглубь подсознания – он не будет плакать перед ней. Ни за что. – Дженсен, я иду на такие жертвы ради тебя. Превозмогаю болезнь, чтобы устроить твою личную жизнь. Через два дня у меня будет прием, я пригласила дочь... – Нет. – Что значит «нет»? Дженсен равнодушно ответил: – Нет, я не приду. Ты уже устроила мою личную жизнь. До свиданья, мама, мне пора. – Я хотела как лучше! Тебе нужно было учиться, жить дальше! Я не могла позволить... Дженсен, не смей уходить! С тобой разговаривает мать! Дженсен аккуратно закрыл за собою тяжелую дверь, отсекая от себя голос матери. Он только в машине понял, что напряжен, все-таки, она достала его. Как ни привык защищаться, закрываться – но эта тема никогда не могла оставить его полностью равнодушным. Да, он мог делать вид. Да, его считали холодным, безжалостным, сукиным сыном – говнюком, такой сволочью, у которого не было слабых мест, потому что он никого не любил. Тридцатилетний глава корпорации – завидный жених, и Донну Эклз одолевали претенденты и претендентки, пытаясь хотя бы через нее найти дорогу к его сердцу, но как же они ошибались! Они напоминали Донне ее грубый просчет, ее фатальную ошибку – тогда, как оказалось, Дженсен был влюблен, а вовсе не «развлекался» и не простил вмешательства. И бесконечных омег обоего пола, альфасамок, бет – Дженсен не подпустил бы к себе, знай, что их привела Донна. Дженсен по дороге домой размышлял – с какой стати Донна пошла так открыто, в лоб, она ведь знала, точно знала, что он, Дженсен, с ней даже разговаривать на эту тему не будет? Зачем его позвала? Неужели правда больна? Он так задумался, что рулил автоматически, не обращая внимания на дождь, темноту, и очень поздно увидел метнувшуюся через дорогу тень. Он резко затормозил, но на скользкой дороге машина плохо слушалась – он услышал удар, и выругался. Кажется, он кого-то сбил. Ну отлично, что. Уезжать и мысли не возникло, Дженсен вывалился из салона под дождь и пошел назад, ища кого-нибудь, смутно надеясь, что это было животное. на обочине лежал мальчишка в песочного цвета куртке и потемневших от дождя джинсах, на вид – лет двенадцать-четырнадцать, тощий, высокий, худой. И неподвижный. Дженсен испугался до паники – упал на колени, в лужу, начал беспорядочно ощупывать мальчишку, позвал: – Эй, парень! Очнись, эй. Дженсен похлопал его по перемазанной грязью щеке, позвал: – Ну давай, посмотри на меня, малыш! Через долгих-долгих несколько секунд мальчик вздохнул со стоном и открыл глаза. Облизал губы и прошептал растерянно: – Что... Что случилось? С Дженсеном сделалось что-то непонятное, его как в грудь пнули, и больно было, и страшно, и еще что-то неясное свербело в голове, а больше всего паника и немедленное желание везти, спасать, черт, да это просто ребенок, что с ним такое?! Дженсен уже собирал его с асфальта, бормоча успокаивающе, но кого он мог, интересно, успокоить своим дрожащим от страха голосом: – Потерпи немножко, сейчас я отвезу тебя в больницу, сейчас-сейчас, все будет хорошо, ты главное не бойся, как тебя зовут? Помнишь свое имя? У тебя где болит? Болит что-нибудь? Мальчишка испуганно посмотрел на него, и проговорил тихо: – Нога. Устроить мальчика в салоне, потом лететь сломя голову по мокрому асфальту, Дженсену казалось – так все долго, долго же! Но потом, когда семейный врач заставил его выпить воды с какой-то добавкой и насильно усадил в кресло, требуя успокоиться, Дженсен понял – это событие заняло не так много времени. –... не беспокойтесь. Мы возьмем все анализы, сделаем все необходимые обследования, короче, проверим от и до, хотя я уже сейчас могу сказать, его жизни ничего не угрожает. Испуган, несколько ушибов, ссадин. Но посмотрим, да. Лично позвоню вам утром, мистер Эклз. Не волнуйтесь, повторяю, он в надежных руках. Добравшись до дома, первым делом Дженсен прошел до бара и не раздеваясь, налил и выпил приличную порцию коньяка. Постоял, прислушиваясь к ощущениям, и налил еще, на этот раз выпил медленно, со вкусом. Утром лез в уши настойчивый звон, невыносимый, отадваясь болью в похмельной голове. Дженсен слушал бессмысленно, пока не вспомнил – ночь, скользкая дорога, метнувшаяся под колеса тонкая фигурка в желтой куртке. Резко сел на кровати, так резко, что затошнило, он переждал головокружение и побрел к телефону. Как и ожидал, это был доктор Флин, и говорил он что-то непонятное, то есть, слова были ясны, но что-то вкрадывалось лишнее, он прислушался к непривычно официальному, сухому тону доктора, и вдруг уловил это лишнее: – ... вашего сына можно забирать, мистер Эклз. Как я и говорил, всего лишь ушибы, а так он в порядке. Когда вы приедете? – Вашего сы... Флин, с вами все нормально? Я же рассказывал вам, как все вчера произошло. С чего вы взяли, что он... – Мистер Эклз. Я все понимаю, ваша семья всегда хранила свои секреты очень тщательно, и вы выбрали меня в том числе и за то, что я не разглашаю не при каких обстоятельствах конфиденциальные сведения. Моя репутация стоит дорого, а вы, мистер Эклз. Вы ставите меня в неловкое положение, когда скрываете от меня то, что мне по профессии положено знать. Мне пришлось делать вид перед медсестрой, что я в курсе, но вы же могли предупредить! Я выглядел перед ней как... простите, как дурак. – О чем вы, ради бога, говорите?! – Погодите. Вы в самом деле не знаете? Голос доктора звучал озадаченно, и Дженсен волновался все сильнее. – Что? Что вы узнали, док? Говорите скорее. – Эм. Эээ... Ну, я уже сказал, в общем-то. Мы прогнали его кровь на все тесты, и Молли зачем-то провела тест на отцовство. Ваши образцы у нас есть, и... вот. Он ваш сын. Этот мальчик ваш сын, мистер Эклз. Ошибки быть не может, я лично продублировал тест. Флин еще кричал там что-то, но Дженсен уронил трубку, и смотрел перед собой, ничего не видя. Вернее, он вернулся назад, в прошлое, в тот роковой день, когда расстался с Джаредом. Джаред, совсем еще юный, ему всего четырнадцать, он такой красивый с разгоряченным лицом и зло сверкающими глазами. На него больно смотреть, а еще больнее – внутри, там все печет от обиды, от предательства. Джаред орал, срываясь на фальцет: – Ты не можешь быть таким ослом, Джен! Это же нарочно все подстроено! Она приехала за тобой, и сразу появились эти фотки! Дженсен, ревнивый восемнадцатилетний придурок, молча рвал на мелкие лоскутья огромные цветные фотографии, еще пахнущие краской – Джаред в объятиях какого-то татуированного качка, Джаред в одной футболке, с голой задницей, сидит на коленях уже у другого, и целуется с ним. Джаред, Джаред, Джаред... и другие. – Хочешь сказать, это все неправда? Мне кажется, я видел этого, в татушках. Он подходил к тебе в баре, помнишь? А этот мордатый, на ком ты ерзаешь с голой задницей – он тоже твой ебарь? Джаред побледнел страшно, решительно шагнул вперед и со всей своей смешной силы хотел залепить пощечину, но Дженсен перехватил его руку. – Шлюха. Сказал негромко, оттолкнул Джареда и вышел вон из мотельного номера, где они еще вчера раздумывали о побеге. Через неделю, не вынеся тоски, сомнений, Дженсен приехал туда, пытался отыскать Джареда, поговорить – узнать правду. Он принял бы любую, кроме той, что услышал – Джареда больше нет. Дженсен вернулся домой, оглушенный, бесчувственный. И на материно веселое – сегодня я познакомлю тебя с милой девочкой, у нее такие родители! И сама очень хороша, послушная, красивая, Дженсен, пожалуйста, оденься поприличнее, а то ты как гопник какой, вечно в рваных джинсах, это тебе не по бедным районам приключения искать – встал и единственный раз высказался о Джареде. Сказал, что Джаред умер. И что никогда ее не простит, и себя тоже. И ему больше никто не нужен. Ему очень жаль, что поверил ей, и больше этого никогда не будет. И теперь, конечно, неважно, но если бы вернуть все назад – он бы простил Джареду все, все-все, даже если бы на самом деле он был такой, распущенный, ебливый, жадный до денег, как говорила мать, пусть. Лишь бы он жил, лишь бы был рядом. Он был свет и счастье, а теперь его нет, и ничего больше не будет. Мать, конечно, не поняла размеров катастрофы, и деланно улыбнулась – хорошо, ты не в настроении, дорогой. Позже поговорим. Она не принимала и сейчас знания, что хоть в чем-то виновата. Иногда Дженсен думал так же – она ни при чём. Это он виноват. Все зависело от него, был его ход, а он... он все просрал. Он тупо поверил мамочке, и разругался с Джаредом, не зная, что история его первой любви закончится самоубийством. Но теперь... Теперь получалось, что ничего не закончилось? *** Оставался шанс, что Джаред тут не замешан. Интуиция вопила – Джаред, это сын Джареда, но может, это Дженсену так хотелось – до истерики. Нужно было проверить. Только вот как? Кроме фотографии, где они обнимались, счастливые, молодые, глупые – у него ничего не было. Ни прядки волос, ни какой-нибудь вещи. По дороге в больницу Дженсена разобрал истерический смех – знала бы мама. Она бы вмиг выкинула инвалидное кресло, и примчалась в клинику, но она была последней, кому он собирался об этом сообщать. Узнает, конечно, рано или поздно – но не от него. И доктору сказать, чтобы молчал. Дженсен вбежал в холл, и сразу увидел стройную фигурку, маячившую у окна. Мальчишке не сиделось в палате, и Дженсену это оказалось на руку. Он с самым безразличным видом, на какой был способен подошел к стойке с рекламными буклетами, схватил какой-то и, прикрывшись им, сел в кресло. На ресепшене никого не было, его никто не отвлекал, и Дженсен жадно разглядывал мальчика. Тот посмотрел на него искоса из-за плеча, не узнал в нем ночного водителя, и снова повернулся лицом к окну. Он держал возле уха мобильник и терпеливо отвечал, постепенно повышая голос: – Да, пап. Все нормально, пап. Да престань ты орать! Мне и так пришлось из палаты уйти... Нет! Говорю же, все хорошо! Нога немножко болит, синячище будет. Ты сам виноват, не слушал, я же сказал! Я все равно сделаю это, мне плевать... А ты обо мне думал?! Я эгоист?! Это ты эгоист! Я весь в отца?! Не в тебя, а в него? Ну спасибо! Кто, интересно, в этом виноват, может быть, ты? Надо было рожать от другого, от нормального! А не от какого-то урода! Решение пришло внезапно. Дженсен поднялся и быстро подошел к самозабвенно ругающемуся с отцом мальчику, выхватил у него трубку и прижав одной рукой опешившего мальца к груди, поднял руку с реквизированным телефоном к уху. – Ты чего делаешь... – дернулся мальчик. А Джаред орал в трубке: – ... не смей никуда уходить! Я приеду за тобой, слышишь меня?! Джейсон, ты слышишь меня?! Это был точно он, немного изменился голос, погрубел, но это был он. Он. – Здравствуй, Джаред. Дженсен совсем не хотел, чтобы это позвучало зловеще, но Джаред замолчал резко, как захлебнулся, и только через миллион световых лет спросил растерянно: – Дженсен?.. Мальчик – сын? Джейсон? Серьезно, Джейсон? Хм. Перестал извиваться и орать «отпусти!» он замолк и замер, и ловил каждое их слово, Дженсену было сейчас не до него, он прислушивался к каждому шороху там, в трубке. В другом мире, там, где он думал, не бывает связи. – Я думал, ты умер. Тишина в трубке стала враждебной. – Ты отказался от меня. Значит, все правильно. Я умер для тебя. – Я был маленький глупый альфа. Влюбленный и ревнивый. – Трахаться ты был не маленький. Оправдываешь свою инфантильность? Дженсен чувствовал усталость, злость. Болело сердце, болело все внутри – его омега говорил так враждебно. Я умер – для тебя я умер. И не хочет возвращаться. – Джаред. За что ты так со мной? Ты мог сказать о сыне. Я имею право... – Нет! Ты не имеешь никаких прав на него! –... хотя бы знать. – Зачем?! Зачем тебе знать, что где-то у шлюхи с окраины родился сын, неизвестно ведь, от кого он! У этой шлюхи столько ебарей! – Джаред! – Что – Джаред?! Если бы я не спрятался, твоя мамаша устроила бы что-нибудь, какую-нибудь подлость вроде подделанных фоток, или еще страшней, я бы не дожил до родов! Скажешь, неправда? Дженсен думал отстранено, что мелкий омега в стремлении защитить маленькую жизнь внутри себя оказался умней многих, он выжил сам, и дал выжить Джейсону. И как неебически смешно шутит жизнь – наказывая Донну, не давая ей желанных внуков, за то, что она когда-то стремилась убрать Джареда из его жизни. – Ты прав, – глухо сказал он, – она могла бы. Но сейчас все изменилось. – А мне это неинтересно. Я хочу одного – вернуть сына. Все, от тебя мне ничего не нужно. Джейсон стоял уже от него в двух шагах и смотрел во все глаза – рассматривал его беззастенчиво и отнюдь не дружелюбно, а Дженсен чувствовал, что ему не хватает воздуха. Он ухватился за подоконник, спросил: – Ты хочешь приехать за ним? – Нет. Нам незачем видеться. Дай трубку Джейсону. Джейсон взял протянутую трубку, не спуская с него глаз, и Дженсен начал оседать, как будто в нем что-то сломалось. Он видел еще, как у Джейсона округлились глаза, и он испуганно заорал: – Эй, кто-нибудь! На помощь! Ему плохо! *** Очнувшись, увидел, что лежит на кровати, а Джейсон, недовольный, немного испуганный – ерзает на стуле рядом, и Дженсен, наконец, смог разглядеть его. Пока смотрел – улыбался все шире – и снова некстати вспоминал мать. Она бы не стала делать генетический анализ, лишь взглянув на Джейсона, сразу бы сказала – это наша порода. Принесла бы фотографии Дженсена в двенадцать, и оказалось бы, что пухлогубый мальчик с точечками веснушек на носу и щеках, с большими яркими зелеными глазами – точь в точь похож на того, с фотографий, и если бы не древность этих фотографий, можно было бы решить, что это Джейсон. Просто в одежде, которую носили альфы лет десять-пятнадцать назад. Увидев, что Дженсен очнулся, мелкий альфа просиял, но сразу же нарочито нахмурился. Дженсен тоже сделал серьезное лицо. – Ты мой отец? Недоверчивый какой. Ему уже сказали, и он сам слышал, но все равно уточняет. – Да. Джейсон надулся. Поерзал еще немного, недовольный, его распирало, и он, наконец, признался: – Я бы врезал тебе. Я хотел, как только найду – сразу дать тебе по морде! И потом уйти. Я не собирался ничего просить! Хотел посмотреть на тебя, и сказать, что ты козел. И что нам ничего от тебя не нужно! Мальчишеский голос звенел обидой, и это «не нужно» резало больнее ножей – за этим "не нужно" были слезы, годы одиночества и вопроса – почему? Ну почему у других есть отец альфа, а у меня нет? В конце концов, выросло в отрицание, но даже в нем была жажда любви, как же хотелось этому еще совсем мелкому альфе мира в душе, семьи, счастья... как всем. Джейсон вздохнул и сказал тоскливо: – Но теперь уже не могу треснуть тебя. Лежачих не бьют. Дженсен протянул руку с кровати и поймал Джейсона за руку. Тот дернулся было, потом посмотрел так беззащитно, ожидающе, что защемило снова внутри. – Давай договоримся. Мы выйдем отсюда, отойдем подальше, чтобы доктор не видел, и ты меня ударишь. Хорошо? Мальчик колебался, потом спросил: – А это... Если я передумаю? – Но ты же еще не передумал? Маленький альфа смотрел, нахмурившись, долго решал что-то про себя, наконец, сказал нехотя: – Я теперь не уверен, что папа... Хм. Я хочу, чтобы ты рассказал все. Почему вы не вместе? Дженсен так удивился, что выпустил его руку. – Ты думаешь, он бы согласился – вместе? – спросил быстро, так быстро, с такой надеждой, что Джейсон усмехнулся, внезапно становясь просто пугающе похожим на Джареда. Мимика, что и говорить, была джаредовской, с кем поведешься, и все повадки, походка, как двигался – все от Джареда. *** Из больницы так быстро, как рассчитывал – не удалось выбраться. Доктор Флин хотел, чтобы он остался – мне не нравится ваш вид, и этот обморок! Мистер Эклз, вам нужно лечь на обследование, ну хорошо, хорошо, я все понимаю, но возьмите хотя бы несколько дней отпуска, вы выглядите устало. Джейсон, судя по всему, подслушивал под дверью, и пока ехали к нему домой – посматривал на него с беспокойством, а Дженсену было чертовски приятно это беспокойство – он едва сдерживал улыбку. Дженсен надеялся, что мелкоальфе понравится его дом, роскошный, огромный, полный ненужных вещей, или он хотя бы присвистнет от восхищения, когда они вошли в большой холл с инкрустированными каменьями колоннами, и паркетом из драгоценных пород дерева. Но Джейсон лишь бросил вокруг рассеянный взгляд, и сразу встал перед ним, задирая голову и тревожно всматриваясь ему в лицо. – Что-то не так? – улыбнулся Дженсен. Альфик нахмурился. Он явно колебался, но все же пересилил нерешительность и спросил: – Ты правда в порядке? И застеснялся внезапно, покраснел, опустил голову, забубнил, оправдываясь: – Ну, просто этот док... Он же сказал, чтобы ты в больнице, а ты не стал, ну и... Дженсен присел перед ним на корточки, улыбаясь и заглядывая снизу ему в лицо, как можно убедительней он сказал: – Не беспокойся. Флин очень хороший доктор, он не отпустил бы меня, если бы что серьезное. Я немного устал, вот и все. Хочешь есть? Джейсон подумал и кивнул: – Да, хочу. Ага. А чем кормить ребенка? Каш у него никаких нет, и, пожалуй, другой еды тоже. Хотя, надо посмотреть в холодильнике. Он так давно не ел дома, что и забыл, когда последний раз заглядывал на кухню. Пока шли, Дженсен вспомнил, спросил: – Как тебе дом? Джейсон покрутил головой, и ответил, не раздумывая: – Папе бы здесь не понравилось. А мне пофиг. Дженсен почувствовал себя уязвленным, одновременно разделяя мнение альфика – да, Джареду бы точно не понравилось, но почему Джейсону – все равно? – Следи за языком. Нужно говорить – безразлично, а не пофиг. – Еще ты меня учить будешь! Мало мне отца! Вот вы, взрослые, всегда так, не по существу цепляетесь, если не нравится ответ. Умный какой. Дженсен хмыкнул – но возражать не стал. Спросил: – А почему Джареду бы не понравилось? Джейсон задумался, остановился, осмотрелся внимательней. Дженсен стоял рядом и любовался на него, на его живую мимику, горящие глаза, румянец – и не представлял, как раньше жил без него. Какое же это счастье – просто смотреть. – Здесь очень холодно. Как будто тут никто не живет, нет тепла, понимаешь? Красиво, но не то. А папе главное чтоб тепло, а не красиво. А ты здесь только ночуешь, да? Мальчик был слишком проницательный. Или Дженсен – как открытая книга. – Да, – сказал он очень спокойно, – только ночую. Джейсон подошел, посмотрел на него внимательно и растроено вздохнул. – Ну нельзя же быть такими лохами. Это пипец какой-то! Дженсен от неожиданности моргнул, выпадая из тоскливого осознания пустоты своего дома: – Что? – Да ничего! – взорвался мелкий альфа, – вы идиоты! Оба! Что папочка со своей гордостью, а сам ночью плачет, как будто я не слышу! Что ты в этом саркофаге. Ничего не скажешь, повезло с родителями... Джейсон убежал вперед, Дженсен пошел следом, полный возмущения – да как он смеет? Мальчишка, наглый, самоуверенный, нахальный! И такой похожий на него самого, а смотрит как Джаред, и челку с глаз убирает движением Джареда. И стоп – что он там говорил про Джареда? Плачет? Почему плачет? Догнал, мелкоальфа уже с раздражением рылся в холодильнике, бормоча себе под нос – так с голоду помрешь, пока дождешься... Да не болеет он! Тоскует. Вот как ты. Говорю же, два лоха. Потом они сидели на кухне, за разделочным столиком, игнорируя роскошную столовую, Джейсон с аппетитом поглощал бутерброды, запивая соком, и рассказывал, как они живут, и какие у них соседи, а папа качается, он крутой омега, днем работает в книжном магазине, и такой красивый, в очках и костюме, а вечером в клубе омег, он там председатель. Его альфы боятся! Знаешь, он какой! Сильный, красивый. И добрый. Почему тогда боятся? Не в том смысле боятся, что он злой, а, понимаешь, ну есть такие, как папа говорит – невоспитанные альфы – могут за зад ущипнуть, но его не рискуют. Потому что он такой, знаешь... большой. Больше некоторых альф. Посмотрел на Дженсена, прищурившись, и сказал уверенно – он и тебя больше. И шире и выше. Явно Джейсон очень гордился папой, прямо светился весь, когда про него рассказывал, а Дженсен слушал жадно, не пропуская ни единого слова. Но Джареда огромным представить никак не мог и думал, что это Джейсон преувеличивает, что было, в общем, понятно. А сам он помнил Джареда тоненьким, мелким, достающим ему до носа – красивым и улыбчивым – сияющим. Нежным, светлым, как солнышко. Вечером Джейсон долго разговаривал по телефону с Джаредом, закрывшись в гостевой. Вышел часа через два, сел рядом с изнывающим Дженсеном и сказал, глядя в мерцающий и отключенным звуком экран телевизора: – Поедем завтра. Посмотрел на Дженсена не совсем уверенно – поедем? Дженсен кивнул – да. Он не спал всю ночь, вспоминая летний, стремительный роман, перевернувший его жизнь. Как он сломал машину на окраине, и как назло разрядился телефон, и никто не хотел ему помочь, и как появился Джаред, дружелюбный, любопытный – сияющий ямочками-улыбками. Дженсену сразу стало плевать на машину, и он совсем не расстроился, когда парни бандитского вида вылезли из подворотни, и направились к ним, Джаред помог ему убежать, и черт с ней, с машиной – Джаред! Вот находка, драгоценная, волшебная. Как бриллиант, случайно найденный среди хлама – как хорошо, что эта чертова машина сломалась! А потом они гуляли по пляжу, и их сфотографировал старик с попугаем, они ночевали в бунгало на берегу и трепетно, в первый раз, целовались, и все, что было у них – было так прекрасно. Так мало, так обидно мало, и прекрасно. Джейсон пришел под утро, нашел его сидящим в кресле, одетого, с фотографией в руках. Взял, отошел к окну – к свету. – Папа был такой? Дженсен готов был поклясться, что голос у мелкого альфы растроганный. Отдал фотографию с явной неохотой, и Дженсен сказал: – Оставь ее себе. Он скоро увидит Джареда – другого, взрослого, а этого он навсегда сохранит в своей памяти и без всяких фотографий. Теперь у него было нечто посущественней, чем затертая фотография – у него был Джейсон, маленький альфа, готовый ему помогать, его сын, его ребенок.