Искра

Вот так – нож в сердце, и провернуть по часовой стрелке.

Muza_90 «Клетка для Пересмешницы»

Когда я возвращаюсь в нашу камеру, меня всё ещё трясёт, хотя мой мозг пропитан ненавистью к Кориолану Сноу и лихорадочно ищет возможность спасти Гейла. Но все идеи, которые приходят мне в голову, выполнимы только в случае, если произойдёт настоящее чудо. Бросаю взгляд на темницу Гейла – стеклянные стены снова занавешены плотными шторами, за которыми мелькают тени; не угадать, что творится за этой глухой прозрачной стеной. Пит поднимает голову, когда я вхожу, а солдаты запирают за мной дверь, оставаясь снаружи. На свободе. - Кажется, я знаю, что происходит с Гейлом, - выпаливаю я, стремясь как можно скорее поделиться неожиданным открытием. – Октавиус мне подсказал… Взгляд Пита, мгновение назад рассеянный, меняется, будто он пробудился ото сна. Он стремительно встаёт с кровати и в два шага преодолевает расстояние между нами. Напуганная недавним странным поведением Гейла, отступаю перед Питом на шаг. Не сотворили ли они и с ним чего-то, пока я была на очередном бесполезном интервью? Но вот Пит протягивает руку и очень нежно касается моего подбородка. И даже это ласковое прикосновение отзывается мимолётной болью. - Что это у тебя? – спрашивает он, не сводя взгляда с моего лица. Касаюсь кожи в том месте, где только что были пальцы Пита – снова тихая боль. Я ничего не понимаю, поэтому подхожу к зеркалу, всматриваюсь в своё отражение. На коже по линии челюсти – три сизых пятна, одно слева, два – справа. Гейл.Сглатываю, переводя взгляд на Пита. Он смотрит требовательно, и я знаю, что он не потерпит лжи. А я просто не смогу ему солгать. Но мне так хотелось защитить Гейла, чтобы трещина между ними не стала ещё больше. - Китнисс, что они с тобой сделали? Кто? Вижу пылающий яростью взгляд Пита в отражении и не знаю, куда деться от него. Это не та ярость, которая сжигала Гейла, нет – она направлена не против меня, а против тех, кто причинил мне боль. Пит спрашивает так, словно в его силах было одним ударом сокрушить это чёртово место. Я малодушна; я могла бы солгать, назвать любое имя, от Октавиуса до Сноу, но под взглядом этих голубых глаз правда сама собой срывается с языка: - Гейл. Он шумно втягивает носом воздух, бросает беглый взгляд за стену нашей тюрьмы, на зашторенные стёкла в тюрьме Гейла, потом – на дверь. Впервые я рада, что мы надёжно заперты. Пит ещё раз легонько, очень нежно проводит пальцем по моему подбородку, на мгновение руки его безвольно повисают, а потом пальцы сжимаются в кулаки. - Что ж… - медленно протягивает он. – Надеюсь, новое интервью не заставит себя долго ждать. Скажу и я Гейлу пару слов… за кадром. Его голос совершенно спокоен, лицо почти безучастно – Пит хороший актёр, Капитолий приучил его играть; но в глазах его горит угроза. Хватаю его за руку, словно могу предотвратить удар прямо сейчас. - Нет! Поклянись, что ты ничего не сделаешь ему, если у нас снова будут совместные съёмки. Его взгляд меняется: появляется сомнение, яростный огонь гаснет, подёргивается пеплом. И от этого сердце моё ухает вниз, а в животе сворачивается ледяной тошнотворный узел. Словно я предала его. Пит молчит. - Поклянись! – требую я, подкрепляя своё требование, дёргаю его за руку. - Китнисс, я не могу позволить ему причинить тебе вред, что бы ты там к нему ни чувствовала. Как ты не понимаешь? – Он говорит со мной как с неразумным ребёнком, втолковывая мне прописные истины. – Сегодня это синяки, а что будет дальше? Не понимаю, почему они не пресекли это. Разве Сноу нужно твоё лицо в синяках? Или ему нужно, чтобы весь Панем видел, как отвратительно Гейл обращается с тобой? Но в любом случае, что бы он там себе ни думал, я не позволю ему так вести себя с тобой! Не понимаю, как Гейл может… Я беру лицо Пита в свои руки и заставляю его посмотреть прямо на меня. - Пит… Дело не в моих чувствах к нему. Это… это не Гейл? - То есть как это? – непонимающе хмурится он. - Гейл никогда бы не причинил мне боли, я знаю это. Мы слишком через многое прошли вместе, слишком близки, и как я никогда не причиню ему вред, так и он – мне. Сноу смог как-то воздействовать на него. Я видела это и раньше, ведь он был совсем не похож на Гейла, которого я знаю. Те врачи, которых мы с тобой видели… должно быть, они что-то сделали с ним во время своих визитов. А Октавиус сегодня сказал, что это охмор. - Что? Пожимаю плечами. - Понятия не имею, что это на самом деле такое. Октавиус сказал, что это что-то вроде наркотика или стимулятора. Не как морфлинг, который делает человека безучастным ко всему, кроме отравы. Помнишь, что сказал Сноу? - Что они помогли Гейлу заглянуть внутрь себя, - холодно отзывается он. На мгновение прикусываю язык. В его глазах это явно не стало оправданием. Но мне надо как угодно предотвратить очередную стычку Пита с Гейлом, тем более что Пит сейчас явно настроен серьёзнее, чем когда-либо прежде. Теперь он не станет просто сдерживать. Теперь он будет действовать гораздо жёстче. Похоже, он считает, что то, что Гейл сделал – это то, что он чувствует, чего хочет на самом деле. Но я не хочу в это верить, если я поверю в это, я навсегда потеряю Гейла. А я не хочу его терять. - Октавиус сказал, что охмор используют, чтобы простимулировать человека на что-то, принимают перед важным событием. Но я уверена, что у него есть и более тёмные свойства, о котором капитолийцам, конечно, не рассказывают. - Даже если и так, что с того? - Я имела в виду, что это не настоящий Гейл.И ты не должен… не должен делать то, что собирался. Пожалуйста. Он не виноват, его сделали таким, и наказывать Гейла за это – всё равно что подыграть Сноу. Пит строго смотрит на меня. - Но твои синяки – настоящие. Боль, которую тебе причинил Гейл – настоящая. Если он покалечит тебя или убьёт, думаешь, мне будет легче, пусть даже он сделал это из-за какого-то наркотика? - Нет, - пищу я. – Но Гейл никогда не поступит так, даже под воздействием наркотика! - А я вот не уверен, - качает головой он. – Как и ты, я был уверен в чувствах Гейла к тебе и в том, что он всегда защитит тебя. Это даже успокаивало меня иногда… некоторым образом, - хмыкает он. – Но он сделал то, что сделал, и ничто не помешало ему. Теперь именно от Гейла тебя и нужно защищать. И я буду делать это, нравится тебе это или нет. Я понимаю всю правильность его аргументов, но от этого только делается больнее. Не хочу признавать, что он прав, не желаю мыслить логически, думать о своей безопасности… - Пит, пожалуйста… На его лице появляется почти страдальческое выражение. - Нет, Китнисс, даже не проси меня об этом. Слышишь? Дороже тебя у меня никого нет, и я буду защищать тебя даже от тех, кто тебе дорог, если они станут угрожать твоей жизни или здоровью. Если ты хочешь, чтобы я перестал это делать, тебе проще самой выстрелить мне в сердце. Только так ты сможешь меня остановить. И Пит снова не шутит, не выставляется; как и на Арене, он совершенно серьёзно предлагает мне в жертву себя. Даёт мне понять, что для него защищать меня так же естественно, как дышать, и если уж я запрещаю ему делать первое, то могла бы запретить заодно и второе. Повинуясь порыву, обнимаю его, прижимаюсь всем телом, потому что мне кажется, что с каждым мгновением молчания между нами он всё больше отдаляется от меня. А мне этого не вынести. После того, что случилось с Гейлом, Пит – единственный, кто у меня остался. Если я сейчас потеряю и его, то попросту сломаюсь. Должна ли я пожертвовать для этого Гейлом и смириться с тем, что Пит изобьёт его в кровь при первой же попытке приблизиться ко мне? Осознание того, что случилось на самом деле, приходит ко мне глубокой ночью, когда после многочасовых бесплодных попыток найти выход из сложившейся катастрофической ситуации и не менее бесплодных попыток уснуть я наконец проваливаюсь в сон, и тут же меня настигает кошмар. Кошмар этот повторяет почти всё то, что случилось днём в студии, только все чувства, мысли и слова во сто крат ярче, громче, болезненнее. Я вздрагиваю и просыпаюсь, только чудом не потревожив Пита, хотя обычно он спит чутко и на мои кошмары реагирует раньше меня, успевая меня разбудить. Но кажется, во сне я лепетала имя Гейла, так что даже к лучшему, что Пит не проснулся. Я устала пытаться убедить его в том, что мои чувства к моему старому другу далеки от тех, которые себе представляет Пит… да и, признаться, я слишком устала, слишком измучена, чтобы как следует разобраться в себе и своих чувствах. Гейл дорог мне, так или иначе – и это факт, который ничто не в силах изменить. Но впервые за целый день в сердце злобным червячком точится обида и разочарование из-за того, что сделал Гейл и что он позволил Сноу сделать с собой. В глубине души я понимаю, как мало на самом деле зависит от личной воли человека, когда он попадает в лапы Сноу, а сейчас на Гейла ещё и воздействуют наркотиком… Я ведь и сама стала безвольной куклой в руках Президента, стоило ему лишь чуть пригрозить мне – и это безо всякого охмора. Но я всегда была уверена, что Гейл гораздо, гораздо сильнее меня, что ему под силу выдержать любые удары судьбы. И вот он не справился.

***

Высказанное в сердцах желание Пита сбывается назавтра же – ещё бы, ведь эти ублюдки наверняка слушают каждое наше слово, произнесённое в этих стеклянных стенах. Совместная съёмка – последнее, что нужно сейчас Питу и Гейлу, но именно это и устраивает Сноу. Возможно, он надеется на то, что это шоу вранья и лицемерия окрасится в багрово-кровавые тона. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы предотвратить это и не доставить ему такое удовольствие. Но утром, проснувшись, я понимаю, что в моих силах не так уж и много. Следы от вчерашних грубых прикосновений Гейла налились отвратительной синевой, выделяются на бледной коже слишком сильно. Питу хватает одного взгляда на них, чтобы помрачнеть и явно утвердиться в своих намерениях поквитаться с Гейлом. Или хотя бы не позволить ему приблизиться ко мне и на пушечный выстрел, что в нынешнем состоянии моего друга почти наверняка подействует на него, как красная тряпка на быка. Но и Пит, судя по выражению его лица, непреклонен. Что ж, Сноу наверняка получит удовольствие от самой яркой стычки ближайших мужчин Огненной Китнисс. А вместе с ним и весь Панем убедится, что мы трое – мелочные, себялюбивые, импульсивные дети, забывшие о великой цели ради собственных суетных порывов. Шах и мат, Альма Койн, у тебя одновременно отнимут короля, королеву и офицера, а пешки отвернутся от тебя. Кориолан Сноу слишком долго в этой игре, не родился ещё тот человек, который бы сравнялся с ним в мастерстве игры. Снова под конвоем мы идём по извилистым коридорам в студию, снова под усиленным конвоем к нам присоединяется Гейл – мрачный, молчаливый, опасный; сегодня его движения странно медлительны, как будто он сохраняет дремлющую в нём угрожающую силу для одного смертоносного рывка. Инстинктивно жмусь поближе к Питу, касаюсь руками синяков на подбородке, потираю зудящую кожу. От Гейла это не скрыть, он хмурится, но выглядит так, словно не может вспомнить что-то, уловить ускользающую мысль. Может быть, этот охмор влияет не только на его желания, поведение, но и на память? Может быть, он сделал всё это бессознательно и совсем не помнит, что причинил мне боль? Но в голове снова звучат слова Сноу, а затем Пита, заставляющие меня усомниться: вдруг то, как он поступил со мной, и есть его настоящие желания, спавшие глубоко внутри, пока охмор не пробудил их. Я стискиваю кулаки; ненавижу Сноу за то, что он заставил меня сомневаться в моём лучшем друге, но не сомневаться я тоже не могу. Октавиус охает и ахает при виде моих синяков и мрачнеет, кажется, ничуть не меньше Пита; безгласая команда подготовки просто качает головами, кружа вокруг меня с кремами, пудрами и румянами. У Капитолия достаточно ресурсов и для того, чтобы наносить раны, и для того, чтобы успешно маскировать их. Наконец меня обряжают в строгий серый костюм – противоположность девичьим платьям и приближенным к форме миротворцев белым костюмам последних съёмок. Значит ли это что-то, или режиссёры просто решили разбавить картинку, соорудив для Огненной Китнисс новый образ вместо примелькавшихся зрителям? Или это сами зрители выбирают для меня наряд на очередное бессмысленное интервью, как когда-то голосованием собирались выбирать свадебное платье? Примечательно, что ни в одном из этих нарядов, сколько бы изысканными и дорогими они ни были, нет никакого намёка на огонь. Для Сноу и Капитолия Огненной Китнисс не существует – лишь только глупая девчонка, ничего не смыслящая в политике, запутавшаяся, сбитая с толку, потерявшая голову от любви. Огненная Китнисс сгорела по пути из Тринадцатого в Капитолий. И серый костюм, что на мне сейчас – как пепел. Пит и Гейл сегодня тоже в сером, причём их костюмеры зачем-то одели в одинаковые костюмы. Пит, привыкший к интервью и к костюмам от дизайнеров, носит его так же легко, как и серую робу Тринадцатого, как футболку и брюки из простого материала, которые он носил дома; Гейлу же явно некомфортно в костюме, широкие плечи ссутулились, словно костюм из титана. И похоже, это только добавляет Гейлу раздражительности, чем опасно приближает нас всех к наихудшему варианту сегодняшних съёмок. Сажусь между ними, стараясь соблюдать равную дистанцию, чтобы ещё больше не разозлить Гейла, но режиссёр строго следит за каждым моим действием и жестом велит мне подвинуться ближе к Питу: как-никак, мы муж и жена, и каждый зритель по ту сторону экрана должен почувствовать нашу любовь. Бросаю на Гейла извиняющийся взгляд – и просящий: не подведи нас! Должен же он понимать, как много, на самом деле, зависит от нашей правильной, удачной игры… Должен… но едва ли понимает. Мне стоит помнить по вчерашней нашей встречи, что он презирает и Пита, и меня именно за то, что мы играем. Но Гейл, похоже, не понимает моего взгляда, не замечает мимолётных знаков, которые я ему делаю. Он кажется даже слегка пьяным, но взгляд его всё-таки весьма живой и мрачный. Огонь теплится в нём, сдерживаемый едва заметной неловкостью тела, но это может быть явлением временным, и пламя вспыхнет в самый неподходящий момент. Клавдий Темплсмит занимает своё место дирижёра на этом празднике лицемерия, зажигается огонёк камеры – сигнал ко лжи. Но идут минуты, и я понимаю, что сегодняшнее интервью – худшее с нашим участием. Может быть, худшее за всю историю капитолийского телевидения. Даже опыт и профессионализм Клавдия, умевшего разговорить даже обречённых на смерть подростков, не спасают. Тому, кто покажет сегодняшний сюжет Кориолану Сноу, не сносить головы, злобно думаю я, боковым зрением наблюдая за Гейлом, который всё больше раздражается, как за опасным сумасшедшим. Обстановка в студии накалена до предела: я с натянутой улыбкой бормочу что-то невпопад, Гейл мрачно молчит, не отзываясь ни на какие слова Клавдия, и даже Пит не может скрыть своё беспокойство за оживлённой беседой ни о чём. Серые глаза Гейла мечут молнии в него всё чаще, это от меня не укрывается, и я вся сжимаюсь. Пит, ощущая моё напряжение, инстинктивно обнимает меня одной рукой, как ни в чём не бывало продолжая смотреть в камеру. Но именно этот защитный жест, похоже, пробуждает в Гейле гнев и первобытную ярость. Он понимает, что защищают от него. -…И потому я призываю вас всех прислушаться к голосу разума, а не к губительным призывам, звучащим из Дистрикта-13, - уверенно, как будто он действительно верит в это и чувствует так, говорит Пит. – И Китнисс присоединяется ко мне, так же, как и её кузен Гейл Хоторн. Возможно, мятежники из Тринадцатого убедили вас, что они на стороне самозванки Альмы Койн, но это не так. Мы… Он не успевает договорить, потому что Гейл, перегнувшись через меня, наносит Питу сокрушающий удар в грудь. Голос Пита захлёбывается нечеловеческим клокотанием, я взвизгиваю, прижатая к дивану тяжестью тела Гейла. На несколько мгновений у меня задерживается дыхание в груди, словно это ударили меня. Пит сгибается пополам, а Гейл вскакивает, нависает над нами, сжимая кулаки. Будь на месте Пита кто-то послабее, такой удар мог бы и убить его. Вокруг нас раздаются визги, крики съемочной группы, резкий грохот опрокинутой аппаратуры, топот ног – но я не замечаю ничего вокруг себя, кроме перекошенного, совершенно изменившегося лица Гейла и бледного, всё ещё согнувшегося пополам Пита; но даже в таком положении, всё ещё задыхаясь от боли и неожиданности, он пытается заслонить меня собой. - Гейл, пожалуйста!.. – сипло прошу Гейла. Тщетно: он не слышит меня, взгляд его налит чистейшей яростью. Он наклоняется, глядя мимо меня, хватает Пита за лацканы серого же пиджака, приподнимает. У Пита хватает сил оттолкнуть его и подняться. Вдруг окидываю их беспристрастным взглядом, словно смотрю со стороны на что-то, происходящее не рядом со мной, а на экране: как и я, Гейл и Пит одеты в элегантные серые костюмы. Истерический смех готов сорваться с моих губ, я душу его, зажав рот обеими ладонями. Задумка капитолийских стилистов, как всегда, извращенная и элегантная: серые костюмы – отличная параллель с серой униформой Тринадцатого, узнаваемой формой мятежников. В очередной раз Сноу через тряпки говорит своим людям: взгляните на нас и на мятежников; у нас – богатство и лоск, у них – серость и забвение. Но всё это обман, подлая, отвратительная ложь. Впрочем, как и равенство Тринадцатого. Ведь Альма Койн носит такой же серый комбинезон, как и все в Дистрикте-13, но любому, кто попытается встать на одну с ней ступень, не поздоровится. Цинна, приложил ли ты руку к ещё одному обману Кориолана Сноу, или они просто научились копировать тебя? Так же отстранённо подмечаю, что на Гейле костюм всё же из немного другой материи: серая ткань отливает металлическим блеском, что придаёт одежде сходство с бронёй. Солдат. Падший воин Революции. Но Гейл не хочет быть им, не хочет поддаваться. - Я всегда знал, что ты поведёшь Китнисс к гибели! – орёт он на Пита, силясь дотянуться до него кулаками; Пит же ловко уклоняется от ударов, всё так же прикрывая меня. – Твои отвратительные льстивые речи заставили её, как и многих, отвернуться от правды, от нашей настоящей цели! Ты думаешь, что ты спасёшь, убережёшь её таким образом? Чёрта с два! Ты всё равно что нарисовал на ней мишень! - Пит вовсе не хочет мне навредить, - я пытаюсь говорить спокойно, но мой голос дрожит. – И в глубине души ты знаешь это, Гейл. Ты знаешь, что все эти слова для камер… Надеясь успокоить его, я выныриваю из-под руки Пита и становлюсь перед ним, ближе к Гейлу. И это моя ошибка: Гейл делает шаг ко мне, проводит пальцами по щеке, а в следующее мгновение его железные пальцы привыкшего к тяжёлому труду шахтёра, охотника и солдата смыкаются на моей шее, выдавливая из меня воздух. - Не снимайте, болваны! – сквозь похожий на шум волн гул доносится до меня чей-то истеричный крик. – Позовите лучше миротворцев кто-нибудь!.. Он же убьёт её сейчас! - Снимайте. – Этот ледяной ненавистный голос я узнаю и на пороге смерти. Сноу. На мгновение все звуки вокруг замирают, словно все в комнате подпадают под его злые чары. Потом я слышу лишь тяжёлое дыхание Гейла прямо у себя над ухом и его невнятное бормотание: он то ли угрожает, то ли извиняется, то ли признаётся мне в любви. Воздуха катастрофически не хватает, перед глазами всё плывёт, звуки отдаляются с каждым новым мгновением, как будто я ухожу под воду с головой. Сноу, кажется, говорит что-то ещё, но я слышу только равномерный топот множества ног прежде, чем окончательно погрузиться во тьму. Прихожу в себя в какой-то странной комнате: почти совсем пустой, если не считать трёх стульев и глубокого, похожего на трон кресла, с глухими стенами и невыносимо яркими лампами. Я сижу на стуле посреди комнаты, по левую и правую руку от меня на расстоянии достаточном, чтобы мы не могли дотянуться друг до друга, сидят Гейл и Пит. Никто из нас не связан, не скован цепями, что кажется мне странным; Пит смотрит прямо и настороженно, плечи его расправлены, ладони лежат на коленях; голова Гейла опущена, но он время от времен вскидывает её, будто в ответ на звук или вспышку света, плечи опущены, он весь как будто пытается закрыться от удара. Когда я пытаюсь повернуть голову, невыносимая боль отзывается в шее, и глотать мне тоже больно. Потому я лишь осторожно повожу глазами, пытаясь рассмотреть обстановку и понять, что же нас ждёт. У каждой стены выстроились по четыре неподвижных, как белые статуи, миротворца, у двери примостился невозмутимый доктор с серебристым чемоданчиком. Трудно представить, как много людей изуродовал этот спокойный и уверенный человек, в скольких пытках поучаствовал. Невозможно предугадать, для чего он сейчас здесь, и что у него в чемоданчике. Величественное и роскошное, явно не из этого кровавого и лаконичного мира темниц и страданий, кресло всё ещё пустует, но несложно догадаться, для кого оно предназначено. Мне хочется позвать Гейла или Пита, сказать им хоть пару ободряющих слов, но я не решаюсь. Да и язык прилип к пересохшему нёбу. В горле отчаянно першит, очень хочется пить, но не думаю, что все эти люди здесь для того, чтобы по первой просьбе предоставить нам хоть глоток воды. Я смотрю на Пита, и он, будто почувствовав мой взгляд на себе, едва заметно поворачивает ко мне лицо и легонько улыбается. Наверное, он пытается успокоить меня этой улыбкой, но она выходит слишком неестественной, напряжённой, чтобы у него это получилось. Дверь открывается, и Президент Сноу входит в комнату с видом утомлённого победителя. Он делает знак одному из миротворцев занять место у двери и не спеша садится в кресло, удобно располагаясь в нём. Пит не выдерживает первым. - Что всё это значит, Президент?! Где мы, и что происходит? Кажется, мы честно исполняли свою часть сделки, но всё это, - он обводит взглядом комнату, - мало похоже на то, чтобы вы соблюдали свою. Президент несколько мгновений поигрывает своей тростью, с величайшим вниманием рассматривая резной набалдашник. Потом поднимает взгляд на Пита. - В самом деле? Вы, мистер Мелларк, вероятно не хотите вспоминать поведения друга – вы позволите, наконец, называть вещи своими именами? – вашей жены во время последних интервью? Вся ваша искусная, должен признать, игра разбилась о взгляды, слова и выходки мистера Хоторна. Особенно это касается последних съёмок, где мистер Хоторн перешёл все границы. – Его взгляд останавливается на синяках на моей челюсти, всё-таки проступивших под тональным кремом, и расцветающих иссиня-чёрным следах на шее. - Но Гейл не в себе! – восклицает он. – Это заметно невооружённым глазом, и боюсь, что это дело рук ваших подчинённых, Господин Президент! Пусть в его словах нет ни слова лжи, мне кажется, что сейчас не лучшее время обвинять Сноу в чём-либо. Мой взгляд мечется между миротворцами и доктором, кажется, Президент вот-вот отдаст страшный приказ, но они остаются неподвижными. Сноу лишь легонько пожимает плечами, словно слова Пита ничуть его не задели. Думайте, как вам угодно, говорит его вид. Он не собирается оправдываться перед нами, да и с чего бы? Мы в полной его власти, были и остаёмся. Нужно было думать прежде, чем заключать с ним этот сомнительный договор. Но мне некого упрекнуть в этой неосмотрительности, кроме себя. – Я терпел это достаточно долго, но боюсь, что наше сотрудничество было не таким плодотворным, как я того ожидал. Поэтому мне кажется, что я имею полное право взять свои слова назад и прекратить любые обязательства перед вами. - Постойте! – Приподнимаюсь на стуле, но миротворец напротив меня делает недвусмысленное движение, и я усаживаюсь обратно. – Но вы ведь говорили, что мы вам нужны! Люди прислушиваются к нам, Президент, нравится вам это или нет. И то, что мы говорим, оседает в сердцах людей… Тщательно отработанная, снисходительно-приветливая улыбка касается его губ, но не глаз. В глазах его такой холод, что кровь стынет в жилах. Холод и смерть. - Боюсь, миссис Мелларк, вы снова ошибаетесь. Вернее, вы говорите то, что знаете. Но вы не знаете, как всё переменилось. – Сноу разводит руками, как будто ему страшно жаль. – Вы больше не любимцы публики, миссис Мелларк, не иконы Революции, - он выплёвывает это слово, как худшее из ругательств. – Согласно последним рейтингам, вы даже не вызываете больше сочувствия и умиления как Несчастные Влюблённые. Люди по обе стороны закона увидели вас такими, какими вы есть: мелочными, лживыми, готовыми предать идею ради спасения собственной шкуры, подверженными самым низменным страстям. Вы стали такими же, как и зрители, но это именно то, чего люди, как правило, и не могут простить. Мистер Хоторн, конечно, очень помог нам в том, чтобы вывести вас всех на чистую воду. Вы больше не герои. О вас больше не заплачут, вас больше не захотят спасти, за вами не захотят идти, за вас не будут мстить. Так зачем вы мне теперь, миссис Мелларк? Мой мозг лихорадочно работает, хотя на краю сознания я и понимаю, что на самом деле это ловушка. Он снова предлагает мне продать себя и всех нас именно так, как он того захочет, но вероятнее всего он снова обманет нас, даже если я придумаю что-то действительно ловкое. Проблема в том, что мне в голову не приходит никаких идей, кроме как броситься на этого улыбающегося ублюдка прямо сейчас и вцепиться ему в глотку. Но тогда всех нас точно ждёт быстрый и совершенно бесславный конец. - И как вы намерены с нами поступить? - Вы всё-таки пришли из Тринадцатого, пришли, чтобы принести в Панем войну и разрушить наш благополучный мир. Поэтому и поступить с вами мне придётся так же, как и с любыми мятежниками. Каждый человек в каждом дистрикте должен понимать, что снисхождения не будет никому. Кем бы они ни были до того, как оступились. - Должно же быть что-то… - шипит Пит, не сводя взгляда со Сноу. – Всегда есть какое-то условие, которое может вас заинтересовать. Иначе мы бы были давно уже мертвы, ведь так? На мгновение лицо Президента оживляется, как будто Пит заставил его посмотреть на ситуацию с новой стороны. И пусть это дарит мне крошечную надежду, почему мне так страшно? - Ну, даже если что-тои есть, надеюсь, вы понимаете, что моё предложение будет весьма… ограниченным. - Я и не сомневался, - выплёвывает он, как будто просит скорее огласить смертный приговор. Пит бросает на меня один-единственный взгляд, в котором я могу прочитать все его намерения. И я понимаю его без слов. Он снова собирается пожертвовать собой ради меня. Мольбы рвутся с языка, но я заставляю себя промолчать, понимая, что Пит не простит меня в эти последние мгновения, если я унижусь до истерики сейчас перед Сноу. Президент молчит довольно долго, и Пит не выдерживает: - Скажите, что я должен сделать, чтобы вы сохранили Китнисс жизнь? Ни один мускул не шевелится на лице Сноу. Конечно, он знал, о чём будет просить Пит. - Всё ещё верны своей роли Несчастного Влюблённого? – Пит молчит, и Сноу пожимает плечами. – Как угодно. На что вы готовы, чтобы ваша жена жила? - На всё,- совершенно серьёзно отвечает он, и у меня сжимается сердце. Он смотрит на всё ещё неподвижного, будто пребывающего в прострации Гейла. – И Гейл, я уверен, тоже. Сноу притворно грозит ему пальцем. - Никогда не отвечайте за кого-то другого, мистер Мелларк. Никогда не говорите, что вы знаете, как поступит тот или иной человек в той или иной ситуации. Вы можете быть уверены в себе, мистер Мелларк, только в себе. Да и то, - на его губах появляется хищная улыбка, - не всегда. Зачастую мы сами не знаем, - взгляд Сноу останавливается на Гейле, рождая во мне дурные предчувствия, - какие чувства, желания и пороки скрываются в глубине наших душ и сердец. Или не хотим знать, закрываем на это глаза. - Хорошо, - безразлично соглашается Пит. – Я скажу за себя: я сделаю всё, чтобы Китнисс жила. Мне так хочется остановить его, закричать, встряхнуть его, просто напомнить, что все прежние договорённости со Сноу ни к чему не привели. Не приведут и эти; что бы он ни пообещал, Сноу с лёгкостью откажется от своего слова снова, лишь посмеётся над нами. А уж потребует от Пита невозможного и наверняка возьмёт своё. Но в то же время я знаю, что даже если бы кто-то позволил мне сейчас попытаться уговорить Пита не делать этого, он не послушает меня. Он использует любую возможность, чтобы спасти мою никчёмную жизнь, поверит любому, кто пообещает меня спасти. Пит всегда так великолепно рационален, но только не тогда, когда дело касается меня. Пару минут Сноу как будто раздумывает: медленно переводит взгляд с меня на Пита, а потом на Гейла. От этого взгляда у меня противно сосёт под ложечкой и холодеют кончики пальцев, но я не отвожу глаз от Сноу. Безусловно, это всего лишь дешёвый спектакль: мы полностью в его власти, и он знает, что это пугает нас. Но Кориолан Сноу делает вид, будто мы с ним – равные, достойные друг друга противники. - Что ж… Вам даже делать ничего особо не придётся, мистер Мелларк. – По его знаку один из миротворцев подходит к нам и протягивает Питу пистолет. У меня в горле пересыхает от того, что Сноу предложит прямо сейчас. Из Несчастных Влюблённых в живых должен остаться кто-то один.– Жизнь вашей жены взамен на жизнь мистера Хоторна. Равноценный обмен, вам так не кажется? Мне требуется несколько мгновений, чтобы осознать, что именно он предложил Питу. Потом ещё несколько – чтобы как в замедленной съемке увидеть, как Пит, сглотнув, нерешительно и будто нехотя, но всё же протягивает руку, и его пальцы смыкаются на рукояти пистолета. - Нет! – восклицаю я, вскакивая. Реакция миротворца мгновенна: он подскакивает ко мне и легко толкает меня обратно на стул. Сноу же и бровью не поводит. - Ты не сделаешь этого, - шиплю я Питу. В уголках глаз противно щиплет от слёз. – Не слушай его, Пит, ты ведь знаешь, что он обманет всё равно… - Ай-яй-яй, миссис Мелларк, - качает головой Сноу. – Не стоит усложнять мистеру Мелларку задачу. Пит долго смотрит на неподвижного Гейла. Взвешивает на ладони пистолет, потом недоумённо смотрит на него, будто не понимая, как в его руках вообще оказалось это оружие. Кладёт его к себе на колени, не решаясь совершить страшный поступок. Я вижу, что пальцы Пита, всегда такие сильные и уверенные, дрожат. - Я… - Он поднимает на меня свои небесно-голубые глаза, и в них – мука. Я должен, говорит мне его взгляд, ради тебя. Я молча качаю головой. Никогда ещё Пит не был мне так дорог, как в эти мгновения, и едва ли когда-нибудь может стать дороже. Эти сомнения – самое ценное, что он может дать мне. Его сомнения могли бы растопить лёд, но Кориолан Сноу сделан из материала более твёрдого, холодного и неумолимого. Никакие сомнения, никакие человеческие чувства не способны пошатнуть его злобные намерения. - Если вы сомневаетесь, мистер Мелларк, то я сейчас помогу вам принять верное решение. По взмаху его руки двое миротворцев внезапно оттаскивают Пита от нас, так что мы с Гейлом остаёмся по одну сторону комнаты, а все остальные – по другую. Невидимая граница, пролегающая между нами, в одно мгновение становится вполне осязаемой: сверху с лязгом опускается решётка, отделяющая нас с Гейлом от остальных. Пит дёргается в руках миротворцев, пистолет с грохотом падает на пол. А я выдыхаю, на мгновение успокоенная: даже несколько минут вне досягаемости Сноу и миротворцев кажутся мне сладостной передышкой. Но как же я ошибаюсь! Когда Гейл шевелится, приходя в себя, сердце моё ёкает от радости; я-то боялась, что его накачали чем-то, от чего он уже не очнётся. Он поднимает голову, тяжело, как пьяный, поводит глазами вокруг. Взгляд мутный, зрачки неестественно, пугающе расширены. Несколько секунд он кажется незрячим, потерянным, но уже вскоре его взор немного проясняется. И он узнаёт меня. - Китнисс… - хрипит он. Покосившись на наших зрителей и убедившись, что никто из них не собирается препятствовать, я подхожу к Гейлу, присаживаюсь рядом с ним на корточки, кладу руки на плечи. - Всё хорошо, Гейл. – Не хочу его пугать. Похоже, его накачали транквилизаторами. - Где это мы? - Там же… - Я и сама не знаю, так что не смогу объяснить. - Теперь мы будем только вдвоём, да? Почему его волнует этот вопрос именно сейчас? Неужели он совсем не понимает, что происходит вокруг? - Боюсь, мы все рискуем умереть очень скоро. Все трое. Он поводит плечами. Все его движения всё ещё заторможенные, глаза странные, чужие. Я не узнаю Гейла. - Плевать. Главное, что ты не достанешься Мелларку… Ты моя, Китнисс, даже если потом мы умрём… Это всё так глупо и несвоевременно, что я начинаю злиться. Пытаюсь подняться, чтобы снова занять своё место, но Гейл удерживает меня на месте, положив руки мне на плечи; его прикосновение тяжёлое, будто мне привесили камни. Пытаюсь сбросить его руки, но он только злится. - Гейл, сейчас не время говорить о любви! Мы можем умереть… почти наверняка умрём! От его взгляда – страстного и жестокого одновременно – горло сжимает, будто тисками. Похоже, именно об этом говорил Сноу: любовь, опасно граничащая с яростью и ревностью, долго и тщательно скрываемая Гейлом, вырывается наружу, приобретая весьма угрожающие формы. Он притягивает меня к себе и целует, целует, даже не обращая внимание на то, что я пытаюсь отбиваться. Гейл что-то шепчет мне между прикосновениями губ, что-то, что я не могу и не хочу разобрать. Его руки настойчиво шарят по моему телу, добираясь до пуговиц на серой блузке, рвут их вместе с тканью. С ужасом я понимаю, что он готов взять меня прямо здесь и сейчас, на глазах у всех этих людей по ту сторону решётки. На глазах у Пита. Кажется, я даже слышу его яростное и бессильное рычание совсем рядом с собой, но все звуки заглушаются исступлённым шёпотом Гейла и его тяжёлым дыханием. Мысли о Пите заставляют меня отбиваться от Гейла с удвоенной силой. А он становится всё настойчивее, всё грубее; его губы и руки причиняют мне боль. - Нет, Гейл! Ты же не такой на самом деле! – задыхаясь, выкрикиваю я из последних сил. – Ты делаешь это потому, что они заставили тебя! - Вот как?! – Он отталкивает меня от себя, я налетаю спиной на решётку с такой силой, что клацают зубы, но считаю почти успехом то, что избавилась от его рук. – Ты действительно так считаешь?! Так вот, Китнисс Эвердин, слушай, - Гейл подходит вплотную ко мне, прижимает меня к решётке и берёт обеими руками моё лицо; жест ласковый, но он умудряется сделать его невероятно болезненным, - это – я, это – мои чувства, это – мои желания. Тебе всегда было плевать на них, на меня, ты никогда на самом деле не задумывалась над тем, что я чувствую на самом деле, так ведь?! Смотри же теперь, Китнисс! Он снова целует меня, а когда я пытаюсь вырваться, отвешивает мне хлёсткую пощёчину, от которой я ударяюсь о решётку и рассекаю щёку. В глазах снова темнеет, второй раз за этот бесконечный, наполненный жестокостью и отчаянием день. Мой мозг лихорадочно работает, пытаясь придумать, как избавиться от Гейла, нависшего надо мной, что сказать ему, чтобы утихомирить… Если вообще существуют такие слова. Вдруг в сознание врывается оглушающий звук выстрела, и как в замедленной съемке, я наблюдаю, как меняется выражение лица Гейла: из яростного становится удивлённым, из удивлённого – страдальческим, обиженным. Он поднимает руку к груди и опускает на неё взгляд, а потом медленно сползает мне под ноги. Я кричу, зажимая себе рот руками, а после мир поглощает кромешная тьма.