Искра

С Гейлом происходит что-то странное, что-то недоброе и, боюсь, непоправимое. Хотя что может быть хорошего здесь… мы даже не знаем, где, собственно. Иногда мы с Питом думаем, что нас привезли в Капитолий, но с той же вероятностью это может быть даже наш родной Двенадцатый или любой другой дистрикт; за десятилетия диктатуры власти Панема могли настроить сотни убежишь, темниц, мили и мили катакомб, в которых притаилось зло. Говорят, даже под Капитолием, в сердце Панема есть настоящий подземный город с улицами, ловушками и монстрами, поджидающими тут и там. Может быть, мы в каком-то из отсеков этой подземной столицы? Разницы, в сущности, нет, ведь где бы мы ни находились, мы всё равно полностью подчинены злой, извращённой воле Кориолана Сноу. Теперь Гейла, похоже, и пальцем не трогают. Во всяком случае со смуглой кожи исчезли синяки, ссадины больше не нужно усердно гримировать перед съемками, что, конечно, облегчило задачу нашим стилистам. Но дикий огонь во взгляде, намертво сжатые челюсти, поджатые бледные губы не спрячешь, а на интервью Гейл преимущественно отмалчивается – полная противоположность нам с Питом. Мы без конца щебечем с Клавдием Темплсмитом, строим какие-то дурацкие планы, в которые не поверит ни один здравомыслящий человек, поносим Альму Койн и восхищаемся мудрым правлением Президента Сноу. Каждое слово – новый смертный приговор нам, новый гвоздь в крышку нашего общего гроба, но мы не можем перестать болтать, как будто от этого зависит сама наша жизнь. Впрочем, так и есть. Стоит нам замолчать – и Сноу заподозрит неладное. Так что мы, как послушные пташки, поём ту песню, которой нас научили. Но зачем они каждый раз ставят в кадр с нами молчаливого Гейла с каменным лицом, воплощённое презрение, на фоне которого мы с Питом выглядим полными придурками, остаётся для меня загадкой. И после каждого интервью я думаю, что больше не увижу его в студии, и каждый раз ошибаюсь. Безусловно, это даёт мне возможность убедиться, что он в порядке – настолько, насколько это вообще возможно здесь и сейчас. Но при каждой нашей встрече он буквально испепеляет меня взглядом, его презрение распространяется и на меня, как будто он верит каждому моему слову. Я не пойму, как такое могло случиться, ведь Гейл знает меня лучше, чем кто-либо другой на всём белом свете. И всё же он верит моим лживым улыбкам и лживым словам, сценарию, написанному в Капитолии, а не той Китнисс, которая была с ним рядом многие годы. Он смотрит на меня так, словно я одна из них. А я не могу улучить мгновение, чтобы хотя бы намекнуть на наш план, ведь каждую минуту, что мы находимся вне наших стеклянных клеток, рядом с нами кто-то есть. Но хуже всего то, что каждая встреча Гейла и Пита на съёмочной площадке заканчивается стычкой, и с каждым разом они становятся всё более жестокими. Они и раньше, в Тринадцатом, плохо ладили, и каждому была ясна причина, но сейчас их взаимная неприязнь резко и болезненно обострилась. Особенно это заметно по Гейлу: он не упускает ни единой возможности задеть Пита словом, жестом или отвратительным намёком. Иногда я ловлю себя на мысли, что кто-то запрограммировал Гейла постоянно конфликтовать с Питом на глазах у капитолийцев, солдат и съемочной группы. Эта мысль кажется абсурдной, но потом я вспоминаю о докторах с чемоданчиком в отсеке Гейла и таинственно опущенных плотных шторах, о синяках на теле Гейла и пустоте в его глазах, и мурашки бегут по коже от осознания того, что любой абсурд в Капитолии может претвориться в жизнь. Что если они действительно настроили Гейла против Пита, а заодно и против меня, вывернув наружу все самые низменные его чувства, заставив ревность и гнев затмить разум. О технологиях Капитолия ходят легенды, одна хуже другой, и может быть, мы столкнулись с одной из них прямо сейчас. К тому же, не исключено, что их стычки попадают в эфир, демонстрируя всему Панему, что главные союзники Огненной Китнисс на самом деле вовсе не на одной стороне и терпеть друг друга не могут. Доказательств у меня нет, но не удивлюсь, если каждый наш шаг, а не только прилизанные интервью, записываются и транслируются. Смотрите, мол, смотрите все, какие на самом деле эти иконы восстания. Вот и сегодня – очередная съемка, новая стычка, новые ссадины на коже Пита, новые кровоподтёки на скулах Гейла. Его, всё ещё пытающегося драться и выкрикивающего оскорбления, уволокли в его камеру солдаты, мы же вдвоём вернулись в свою. Кружу возле Пита с баночкой мази, которую оставили медики. Те же медики, которые регулярно опускают жалюзи в камере Гейла… Я стараюсь не думать об этом, а только о ссадинах и синяках Пита. При одном взгляде на них злость снова наполняет меня; я знаю, что Гейл… не в себе, что всё, что с ним происходит – вина Капитолия и Сноу и этих чудовищных врачей. Но маленький червячок сомнения сидит во мне и подтачивает мою уверенность в Гейле. Ведь и без всякого воздействия Гейл ещё в Тринадцатом неоднократно искал ссоры с Питом, разве нет? Вспомнить хотя бы ту драку… Меня не оставляют мысли о том, что если бы внутри Гейла не было этих злобы и ярости – его собственных –которые он не раз извергал на Пита, он не поддавался бы так легко капитолийцам. Когда я прикасаюсь к особенно болезненным местам, Пит морщится, но и только. В остальном он выглядит как высеченная из камня статуя. - Тебе больно, - негромко произношу я. Мази не помогают. Моя помощь бестолкова. На скуле Пита красуется здоровенная ссадина от кулака Гейла – результат сегодняшнего спора. Завтра гримёры умело замаскируют ссадину, но боль-то никуда не исчезнет. Съёмки становятся всё чаще, Гейл с каждым разом всё хуже держит себя в руках, даже не пытается… Синяки и ссадины не успевают заживать, добавляя стилистам работы. Рука сама тянется к шприцу в блестящей коробочке – обезболивающее посильнее. Но Пит останавливает меня, схватив за запястье. - Нет, Китнисс, - качает головой и сердито смотрит на меня, - только не уколы. Не хочу… - Взгляд его мечется от шприца к стеклу, за которым видна камера Гейла, и он добавляет едва слышным шёпотом: - я боюсь. Не хочу, чтобы они могли воздействовать на меня. Кто знает, что в этом шприце? – Он говорит почти что одними губами. – Чем придётся заплатить за то, чтобы боль ушла? Руки опускаются. Я хочу помочь Питу, но у нас есть только капитолийские лекарства, от которых он так хочет держаться подальше. И что мне делать? Останавливаюсь у Пита за спиной, кладу руки ему на плечи; пальцы машинально поглаживают его спину, плечи, и я чувствую, как его мышцы расслабляются под моими прикосновениями. - Почему ты позволяешь ему делать это с тобой? Ты же ни разу не дал отпор Гейлу по-настоящему, я это видела. А ведь ты можешь. Не то чтобы мне хотелось, чтобы Пит избивал Гейла, но с каждым разом, кажется, ярости в Гейле всё больше, и меня это пугает. Он становится опасным, но никого это, кажется, не волнует. Больше того, мне кажется, это только радует жестоких режиссёров нашего плена. Пугает то, что их могут не успеть разнять – или не захотеть. - Хочешь, чтобы я поколотил Гейла? – Я не вижу его лица, но слышу, как он усмехается. - Вовсе нет, - ворчливо отвечаю. – Но мне невыносимо видеть, как он колотит тебя. К тому же, - помолчав несколько мгновений, продолжаю: - мне же потом тебя и лечить. – Улыбаюсь внезапной, хоть и очень глупой, самонадеянной мысли. – Ты делаешь это специально, да? - А как же! Как ещё мне заполучить твоё внимание? Он тоже веселится, но мои щёки алеют, ведь я знаю, что в этой шутке Пита лишь доля шутки. - Лучше бы как-то по-другому, - ворчу я. – Но ты не должен позволять ему… Пит ловит моё запястье, заставляет меня обойти диван и сесть рядом с ним. По-прежнему не отпуская мою руку, он начинает говорить, и на сей раз он необыкновенно серьёзен: - Послушай, Китнисс, я не буду говорить о том, что чувствую к тебе: я сказал однажды, и ничего не изменилось с того момента. И может быть, я просто глупец, который упускает шанс избавиться от соперника, пока он предстаёт перед тобой в таком неприглядном виде. Но я не могу. Это будет нечестно, соперничать с Гейлом теперь, выставляя его слабее, унижая и всё такое. Он не в себе… Я бы мог избить его до крови, чтобы покрасоваться перед тобой, но я не стану этого делать. Когда-нибудь, когда он придёт в себя, мы сможем устроить спарринг, - он усмехается, - если Революция пощадит нас обоих. Только в одном случае я не стану себя сдерживать: если он попытается причинить вред тебе. Но я не думаю, что когда-нибудь до этого дойдёт. Он смотрит на наши переплетённые руки, не поднимая взгляд на меня, а я, не отрывая глаз, слежу за его лицом. Признаться, у меня были мимолётные мысли, что Пит захочет воспользоваться сложившейся ситуацией, чтобы больше расположить меня к себе. В самом начале я даже прокручивала в голове, что бы я могла сказать ему, чтобы урезонить его. Но это не понадобилось, а потом забылось, и сейчас я со стыдом вспоминаю об этом. К тому же, даже если бы Пит попытался сейчас… ему больше не нужно прикладывать усилия для этого. Кажется, Пит хочет сказать что-то ещё, но мне больше не хочется слушать его. Ему больше не нужно оправдываться передо мной. Никогда. Я тянусь к нему, придвигаюсь ближе и обнимаю за шею. От неожиданности он вскидывает голову, и мимолётное изумление мелькает в его голубых глазах – почти тотчас сменяясь нежностью и ожиданием. Он не шевелится, будто предлагая мне действовать дальше или отступить, свести всё к игре, шутке. И я осторожно касаюсь его губ своими, пробую их на вкус, оставляю короткие невесомые поцелуи на его щеках и снова возвращаюсь к губам. Теперь уже Пит отвечает мне, и от его поцелуев тело покрывается мелкой россыпью мурашек. Мы целуемся долго, медленно, будто мы обычные влюблённые, и ничего не стоит между нами. Наконец, оторвавшись от меня, Пит обнимает меня и крепко прижимает к себе. Кладу голову ему на грудь и тут же чувствую, как он напрягается, буквально каменеет. В недоумении поднимаю голову и, проследив его взгляд, оборачиваюсь. И сталкиваюсь с полным неизбывной, всепоглощающей ненависти взглядом Гейла. Отшатываюсь от Пита – он мгновенно разжимает руки, отпуская меня, но ничего не меняется. И наполненный ненавистью огонь в глазах Гейла продолжает пылать. Впервые я замечаю во взгляде Гейла эти оттенки: это не просто презрение или гнев из-за того, что мы с Питом якобы предали близкие ему идеи, это ярость и злость, направленные точно на меня. Личное. Он ревнует, и эта ревность доминирует над всем, что есть в Гейле хорошего и доброго, выжигает в нём всё то, за что его так ценят и любят. Это не привнесённое Капитолием, чуждое ему чувство – увы, они лишь пробудили то, что жило в Гейле много месяцев, то, что он так удачно подавлял в себе большую часть времени. Меня словно обливают ледяной водой, когда я осознаю это, хочется съёжиться до микроскопических размеров, спрятаться в самую крошечную щель, но кажется, что и там этот пылающий взор настигнет меня. Впервые в жизни мне хочется, чтобы кто-то защитил меня от Гейла, встал между нами, и это желание кажется противоестественным, почти преступным. Тяжёлая ладонь Пита, лежащая на моей талии, возвращает меня к действительности и придаёт уверенности, дарит чувство защищённости. Но Пит явно тоже замечает реакцию Гейла и старается сделать это движение незаметным, понятным только мне. - Помни, что это не настоящий Гейл, - шепчет он мне. Резко поворачиваюсь. Несмотря на недавние поцелуи, Пит всё ещё зачем-то пытается поддержать во мне уверенность, что всё, что я вижу в Гейле сейчас – ложное, продуцированное жуткой медициной Капитолия. Неужели он сам не понимает, что это не так? Ему ли не знать, как сильно Гейл ревнует меня к нему? - Не надо, Пит. Это слишком благородно, даже для тебя. – Я поворачиваюсь к Гейлу лицом и сквозь защитную толщу стеклянных сил нахожу в себе силы встретиться с ним взглядом. – Конечно, он бы не вёл себя так, если бы не капитолийцы… Но кое-что в нём сейчас всё же настоящее. Нет никакого смысла выгораживать его, понимаешь? - Если бы я знал, как помочь ему… - Пит… - усмехаюсь и качаю головой. – Ты последний человек на свете, от которого Гейл примет помощь. Он упрямо пожимает плечами. - Это не значит, что я не должен пытаться. В конце концов, что бы там между нами троими ни происходило, мы из одного лагеря, союзники. - Как на Арене… - выдыхаю я, когда внезапное сравнение приходит на ум. Не лучшее сравнение. - Что? - Мы как будто снова на Арене, снова цепляемся за союзников, но где гарантия, что союзники не попытаются потопить нас в конце? Боюсь, ни ты, ни я больше не можем быть уверены в Гейле. Он не контролирует себя… - Это всего лишь боль, Китнисс; синяки и ссадины заживут, и когда-нибудь мы только посмеёмся над этим. А пока мы должны думать и за себя, и за Гейла, понимаешь? Ты же понимаешь, что я не поддамся на его провокации, что бы он ни сделал. Только если он попытается причинить вред тебе, как я уже сказал, но не думаю, что вся извращённая медицина Капитолия способна толкнуть его на этот шаг. Есть кое-что, что сильнее злости, ненависти, что сильнее любого яда. - Думаешь? - Я уверен в этом. Что бы они ни делали с ним, в глубине души он всё ещё на нашей стороне. Может быть, он забыл об этом – я слышал, у них есть и такие технологии – но мы-то об этом помним. Иначе, если забудем, то действительно станем такими, какими выставились перед Сноу. И больше всего я боюсь этого, Китнисс, - вдруг признаётся он. Меня охватывает дрожь, и стараясь унять её, прижимаюсь к Питу как можно теснее. Страх и печаль щимят сердце, и сейчас мне плевать на огненный взгляд Гейла напротив. Если я и смогу пережить это отчуждение своего лучшего друга, ненависть и яд, плещущиеся в его взгляде, то лишь благодаря Питу. Но в отличие от него, я с какой-то обречённой уверенностью думаю о том, что для нас с Гейлом возврата к прошлому не будет. Я не смогу забыть то, что видела, слышала от него, я не смогу забыть этот ненавидящий взгляд; Гейл же едва ли сможет забыть свои чувства, эту бурю, терзающую его. Но сейчас мне нужно прислушаться к Питу и подумать о другом: мы должны сделать всё, чтобы продержаться как можно дольше вне подозрений у Сноу, а это значит играть свою роль верных подпевал Капитолия как можно лучше. И я не могу позволить ярости Гейла или своей печали помешать этому. Потому что делаю это, в том числе, и для Гейла.

***

В один из дней наши почти ежедневные интервью и съемки прекращаются. Мы снова не видим никого, кроме безгласых, обслуживающих нас; исчезают солдаты Капитолия, стилисты, Клавдий Темплсмит, Сноу, который иногда приходил посмотреть на то, как мы изворачиваемся в своей лжи. Как будто их и не было на свете. Не могу сказать, что скучаю по ним, и на некоторое время даже испытываю облегчение от того, что мы с Питом остаёмся только вдвоём. Всё-таки лгать на бесконечно большую аудиторию день за днём слишком тяжело, душа и разум, который приходится держать в постоянном напряжении, чтобы не ляпнуть чего-нибудь невпопад, требуют хотя бы кратковременной передышки. И мы неожиданно её получаем, хотя Пит только чаще хмурится, когда нас оставляют покои. Через некоторое время его тревога передаётся мне, и кажется, что я была бы рада видеть даже Президента Сноу, лишь бы понять, что ничего в нашем положении не поменялось – ведь перемен к лучшему ждать не приходится, пока мы здесь, и пока не слышны звуки боя с повстанцами Тринадцатого. - Как ты думаешь, что это значит? – однажды осторожно спрашиваю я у Пита. Он пожимает плечами, задумчиво потирает переносицу. Глубокие морщины прорезают его лоб, и даже приложив усилие, он не может казаться безмятежным. - Сноу неожиданно потерял к нам интерес… или строит новые планы с нашим участием. И я даже не знаю, что хуже, Китнисс. Пит больше не пытается успокоить меня, утешить глупыми надеждами, которые всё равно окажутся напрасными. Он говорит то, что думает, и мне это нравится. В отличие от Плутарха Хэвенсби, Койн, Хеймитча и даже Гейла и моей собственной матери, он не считает меня неразумной истеричкой, от которой нужно скрывать истинную суть вещей. Когда-то мне было тяжело принять реальность и хотелось спрятаться от неё, а не смотреть ей в глаза, но теперь, когда эта реальность исходит от него, я готова принять её. Какой бы ужасной она ни была. А может быть я просто устала от пустых утешений, которые всё равно оборачиваются самым худшим образом. Только одно сейчас беспокоит меня по-настоящему: мы больше не видим Гейла. Сперва я даже думаю, что съемки прекратились из-за постоянных стычек Пита и Гейла, происходящих в студии, но потом прихожу к выводу, что им было бы проще не снимать нас вместе или же вообще исключить «кузена» Огненной Китнисс из съёмочных планов. Всё равно ведь от Гейла почти никакого толка на съёмочной площадке: он только рычит и отмалчивается. К тому же, едва ли агрессивное поведение Гейла – минус для капитолийской пропаганды, потому что отлично демонстрирует разлад в рядах неудачников-повстанцев. Но мы не просто не видим его из-за отсутствия съёмок – стеклянные стены его темницы снова тщательно закрыты плотными жалюзи, превращая происходящее там в жутковатый театр теней. И нам остаётся только догадываться, что происходит с ним. Но с почти полной уверенностью я могу сказать, что ничего хорошего. В своей тревоге за друга я забываю о том, как сильно раздражало меня агрессивное поведение Гейла в последние наши встречи. Снова и снова беспокойно меряю шагами нашу стеклянную тюрьму, поглядывая на зашторенные стеклянные стены напротив. Неизвестность даёт отличный простор фантазии, и с каждым прожитым часом эти фантазии всё хуже, всё страшнее. - Наверное, интерес Сноу с нас переместился на Гейла, - шепчу я Питу, под покровом искусственной ночи устраивая голову у него на плече. - Возможно. – Он чувствует мою непроизвольную дрожь и крепче обнимает меня. - Надеюсь, Гейл хотя бы всё ещё жив. – Позволяю своему самому большому страху быть облечённым в слова, сорваться с моих губ, потому что если я продолжу только лишь снова и снова прокручивать его в своей голове, то просто сойду с ума. Какое-то время Пит молчит. Запоздало думаю о том, что ему наверняка неприятно слушать мои тревожные речи о Гейле, сколько бы он ни пытался убедить меня в своей беспристрастности. А в последние дни мы почти ни о чём больше ни говорим. Но я ничего не могу с собой поделать, я просто не могу думать сейчас о чувствах Пита, когда Капитолий, быть может, проделывает с Гейлом самые мерзкие вещи прямо сейчас и так близко к нам. Когда я думаю, что Пит заснул, он делает глубокий вдох, словно ему предстоит какое-то тяжёлое испытания, и говорит: - Об этом можешь не беспокоиться. – Я вскидываю голову от неожиданной двусмысленности этой фразы, и Пит, похоже, даже в темноте отлично ловит мой возмущённый и вопросительный взгляд. – Я имею в виду, что смерть наверняка не грозит Гейлу, как и нам с тобой. По крайней мере, сейчас. Видишь ли, я уже понял, что у Сноу свои странные, извращённые понятия о чести… - Мне до боли хочется возразить, но Пит мягко касается пальцем моих губ, заставляя меня молчать. – Он весьма щепетилен в вопросах договорённостей… да ты и сама могла это заметить. В своём понимании… И пока мы не нарушили договорённостей и отлично играем, он будет соблюдать свою часть договора. Или пока ему не понадобится смерть кого-то из повстанцев в прямом эфире. Но, - добавляет он после недолгой паузы, и его пальцы машинально сжимают моё плечо, - есть на свете вещи хуже, чем смерть. И вот от них Гейл явно не застрахован. Как и мы. После этих слов всю ночь меня мучают кошмары, я просыпаюсь раз пять, захлёбываясь криком и слезами, и Питу приходится успокаивать меня. На утро я не помню ни одного из снов, лишь липкое ощущение страха, и меня встречает осунувшееся и виноватое лицо Пита. - Прости… - шепчу я, прижимаясь лбом к его щеке. Поспал ли он хоть немного в эту ночь или каждую минуту, не смыкая глаз, стерёг мой сон? - Это ты меня прости, - касается моей кожи невесомым поцелуем. – Я напугал тебя своими мрачными предположениями. Думаю, я слишком сгустил краски. Я не должен был этого делать, но всё происходящее навевает на меня лишь печальные и мрачные мысли. Они ничего такого не станут делать с… - Ты не должен оправдываться. – Теперь уже я заставляю его замолчать, прижав ладонь к губам. – Ты просто сказал то, что думаешь – то, о чём беспрестанно думаю и я. Просто я боялась сказать это вслух. Но если мы будем молчать и делать вид, что Капитолий и Сноу не способны на изощрённую жестокость, это ничуть не поможет ни Гейлу, ни нам. Но если мы будем готовы… - в горле застревает горький ком, и я с усилием сглатываю его, - то, быть может, сможем дать достойный отпор. На последних словах Пит недоверчиво ухмыляется. А я добавляю, стараясь убедить и подбодрить не то его, не то саму себя: - Нам-то и надо всего лишь продержаться до того момента, когда войска повстанцев разгромят миротворцев Капитолия, правда? А мы оба знаем, что без поражения Сноу Альма Койн не успокоится. Но оба мы молчим о том, что до этого момента могут пройти недели, месяцы, а то и годы. Тогда как каждый день в нашем заточении тянется невероятно долго и может принести с собой новые неприятности. Никто в Тринадцатом не будет слишком торопиться, даже если жизнь символов Революции под угрозой; они готовились к войне долгие годы, каждое действие повстанцев было точно высчитано, а наше с Питом появление было скорее внезапным стечением обстоятельств и принесло только хаос, спутавший идеальные расчёты Альмы Койн. Она не будет оплакивать нас, а голоса Хеймитча, сломленного Бити и почти растоптанного Финника слишком мало значат, чтобы она переменила свои решения. Я могла бы рассчитывать на любовь и поддержку простых обитателей Тринадцатого и надеяться на то, что они окажут давление на Президента, но своим договором со Сноу я сожгла все мосты, отрезала от себя всех, кто считал Огненную Китнисс своей. Капитолийские же телевизионщики уничтожат последнее доброе мнение обо мне, искоренят всякую жалость к нам с Питом в сердцах жителей дистриктов. И даже в сердцах капитолийцев, которые плакали над нашей историей любви. Никто не любит предателей и перебежчиков. А потом наше наполненное тревогой одиночество снова нарушается появлением Президента Сноу. В идеально-белом смокинге с чуть тронутой багрянцем розой в петлице он входит в нашу обитель со своей обычной змеиной улыбкой на устах. - Мои дорогие друзья, надеюсь, вы не в обиде на меня за то, что я был невнимателен к вам в последние дни? У меня были некоторые другие дела, в том числе касающиеся и вашего дорогого кузена. – Он даже не пытается скрыть издёвку в словах. - Что вы с ним делаете?! – буквально взрываюсь я. Больше всего на свете сейчас мне хочется вцепиться прямо в это улыбающееся отвратительное лицо, вырвать клок из белоснежной, идеально ухоженной бороды, выцарапать эти насмешливые и жестокие льдисто-голубые глаза… Я даже подаюсь вперёд, и кажется, Сноу считывает это с моего лица и взгляда, потому что машинально отклоняется чуточку назад. Но его лицо всё так же выражает приторное, неискреннее дружелюбие пополам с жестокой насмешкой. Охранник за его спиной едва шевелится, но я вижу, как он чуть подбирается, рука едва заметно движется к карману, в котором наверняка спрятан пистолет. Ладонь Пита невесомо скользит по моему бедру в жесте почти чувственном, и если бы не слишком сильное нажатие пальцев – предостерегающее –этот жест и сам по себе был бы насмешкой. Мы все почти не двигаемся, но воздух колеблется и накаляется вокруг нас, пронизанный прочными нитями взаимной ненависти и презрения. Эта безмолвная борьба угроз и предостережений длится считанные мгновения. Сноу, понимая, что мы ещё не настолько отчаялись, чтобы броситься на него и тем самым подписать себе молниеносный смертный приговор, расслабляется; я обмякаю, почти падая на Пита. От осознания собственной никчёмности мне хочется плакать, но сейчас худшее время для этого. - Ничего дурного, миссис Мелларк, можете мне поверить. Мы всего лишь… - он кашляет в кулак и почему-то промокает губы тонким батистовым платочком, - помогаем мистеру Хоторну заглянуть внутрь себя… Иногда это бывает полезно. - Вы ничего не знаете о нём! Вы не знаете его! Гейл стал совсем другим из-за того, что вы с ним делаете! Он жестом останавливает меня. - А вы так хорошо знаете его? Всё, что творится у него в душе? Всегда? - Да! – яростно выкрикиваю я по инерции, но тут же прикусываю губу, понимая, что солгала. Гейл всегда был близок мне, так близок, что почти стал частью меня. И я так привыкла к этому, что не заметила, как мы отдалились друг от друга со дня той Жатвы, на которой Эффи вытащила имя Прим. Возвращаясь к нему, я всё ещё думала, что мы думаем и чувствуем одинаково, и когда оказывалось, что это не так, я удивлялась и отказывалась принимать это. Но на самом деле Гейл больше не был моим отражением, как и я – его. К несчастью, похоже, мои сомнения отражаются на моём лице, потому что на лице Сноу появляется отвратительное выражение понимания. Я не желаю, чтобы он меня понимал. Как будто в этом случае я становлюсь таким же монстром, как и он. - Иногда, миссис Мелларк, - говорит он мне почти сочувственно, - мы не можем быть уверены даже в том, что как следует знаем даже самих себя. Что уж говорить о других, даже о наших родных или тех, кого мы очень любим. Но всё же нужен кто-то, кто поможет нам заглянуть внутрь самих себя. Мы помогаем в этом мистеру Хоторну – только и всего. – Теперь он наклоняется ко мне, но в этом движении нет преследования – только пародия на доверительную беседу; теперь моя очередь отшатываться. В чём-то Сноу преступно прав, но то, что они делают с Гейлом, слишком ужасно, чтобы служить благой цели самопознания. Какое-то время мы молчим. И кажется, никто в этой комнате со стеклянными, но нерушимыми стенами не шевелится. Только Пит машинально поглаживает мою талию, успокаивая, утешая. Потом Президент вдруг резко встаёт и стучит тростью о пол, будто подавая сигнал к чему-то. Этот стук отзывается дрожью в моих внутренностях. - Что ж, у вас было несколько дней, чтобы отдохнуть, но теперь нам снова нужно поработать. Зрители уже соскучились по своей любимице, да и мистеру Клавдию Темплсмиту не терпится снова увидеть вас. И кстати, мистер Хоторн тоже будет там, и вы получите прекрасную возможность убедиться, что с ним всё в порядке. Снова нам придётся натягивать маски. Но я увижу Гейла и, может быть, смогу перекинуться с ним парой слов. Это немного утешает. Я поднимаюсь, изображая удовольствие от скорой встречи со стилистами и болтуном Клавдием. Пит поднимается вслед за мной, но Президент останавливает его взмахом руки. - Только миссис Мелларк. И мистер Хоторн, конечно же. Пусть сегодня это будет родственный тандем. - Но зрители привыкли видеть нас вместе. Если я исчезну с экранов, то и ваши сторонники, и повстанцы зададутся вопросом, куда я делся. Что случилось такого, что вы удалили меня из студии? Может быть, мы перестали находить общий язык?.. А вы знаете, Президент, как много опасных рассуждений порождает один-единственный маленький червячок сомнения… Но взгляд Сноу остаётся неумолимым. - Поверьте, у вас ещё будет возможность сыграть свою роль и показать себя во всей красе, мистер Мелларк. Но сегодня только ваша жена и её кузен. Поверьте мне, даже от самой благостной картинки зритель устаёт, иногда нужно менять её. Это не обсуждается, - в его голосе звенела сталь, и я поняла, что его никак не переубедить. Коротко сжимаю ладонь Пита и ободряюще улыбаюсь ему. - Это ведь только одна съемка, Пит. Не о чем волноваться. – А у самой трусятся поджилки, как будто я иду не в съемочный павильон, знакомый до боли, а прямиком на Арену. - Вы хорошо выучили правила, миссис Мелларк, - говорит Сноу, галантно пропуская меня вперёд. Мы выходим из нашей стеклянной клетки, и несмотря на то, что и Сноу, и я упорно делаем вид, что мы – партнёры, которые уважают друг друга и играют на равных, я прекрасно сознаю, что сейчас я под конвоем. Отвратительное ощущение для меня, которая всю жизнь свободу предпочитала всему, даже сытой жизни для себя и близких. Как же так вышло, что вот уже много месяцев я только и делаю, что хожу под конвоем и делаю то, что прикажут другие? Наша невесёлая процессия останавливается возле камеры Гейла, один из солдат заходит туда и через минуту появляется с Гейлом. Мой друг бросает на меня беглый взгляд и отворачивается, я же пристально исследую, ощупываю взглядом его лицо и тело: серая, подобная арестантской робе, футболка открывает немногое, но мои глаза не находят ни синяков, ни ссадин на смуглой коже. Он не хромает, не выглядит больным – кажется даже здоровее, чем несколько дней назад, когда мы виделись в последний раз. Неужели Сноу сжалился над ним? От сердца хотя бы немного отлегает. Вдруг он оборачивается на меня, не сбавляя шага, но так резко, что я налетаю на Гейла. Знакомые руки не дают потерять равновесия, но он больше не касается меня мягкими вкрадчивыми прикосновениями охотника – пальцы до боли стискивают мои предплечья. Сдерживаю вскрик, не хочу, чтобы Сноу и его псы догадались, что между нами что-то не так. Взглядом прошу Гейла быть осторожнее, спрашиваю, почему он так груб со мной, но Гейл, который всегда знал меня так же хорошо, как себя самого, остаётся холоден к моим немым просьбам; я натыкаюсь на ледяной, твёрдый взгляд, как на каменную стену. - Дыру прожжёшь… - грубо буркает он, а потом неожиданно добавляет: - Кискисс. Моё прозвище как привет из далёкого прошлого, другой жизни, но в нём совершенно нет былого тепла, граничащего с нежностью. Опостылевшая привычка. И от того, как он произносит его, у меня сжимаются все внутренности. - Гейл… Что с тобой? – шепчу одними губами, понимая, что отсутствие ссадин и синяков вовсе не говорит о том, что с ним всё в порядке. Но он игнорирует мой вопрос, отпускает меня и направляется следом за Сноу. Его лицо ничего не выражает, даже ненависти. Сейчас Гейл так далёк от меня, как только это возможно. И я понятия не имею, что с этим можно сделать. На входе в студию мы ненадолго разлучаемся, чтобы попасть в руки наших стилистов. Здесь царит Октавиус, а все остальные исполняют его поручения, поэтому я некоторое время служу как будто черновиком для одной из его безгласых подручных. Когда же Октавиус появляется в моей крошечной гримёрке, на его лице явственно написаны обида и недовольство. - Твой кузен, Огненная Китнисс, - мне кажется, он называет меня так в память о Цинне, - настоящий грубиян. Не моя вина в том, что вам приходится что-то там изображать перед камерой, если у вас нет настроения. Мне нужно всего лишь подготовить вас, чтобы вы сносно выглядели и не опозорили Панем и Президента… - Что он сделал? – спрашиваю я. Нет ничего удивительного в том, что Гейл нагрубил Октавиусу: он всегда не жаловал стилистов Капитолия, как будто они были виноваты в том, чем им приходится заниматься, а сейчас, похоже, все худшие склонности Гейла обострились до невозможности. Это ли Сноу называл «заглянуть внутрь себя»? Октавиус фыркает. - Просто был самим собой. – Он закатывает глаза в ответ на мой вопросительный взгляд и поясняет: - то есть был груб, резок, повышал голос и вообще вёл себя так, словно это я лично виноват в том, что он и вы все оказались здесь. Но, - он картинно утирает несуществующую слезинку, - мы привыкли уже ко всему; мы – служители прекрасного и должны облагораживать всех, какими бы грубиянами они ни были. На языке вертится пару острот: я могла бы сказать, что ничегошеньки они не облагораживают, только маскируют синяки и боль, служа абсолютному злу верно, как псы. В последнее мгновение резкие слова замирают на языке при виде того, как Октавиус роется в бесконечных косметичках и контейнерах, которыми уставлен туалетный столик, мурлыча незамысловатую песенку себе под нос. Смогла бы я сказать нечто подобное Цинне? Порции из команды подготовки Пита? Они были бездумными мартышками на службе у режима Сноу, помогая издеваться над детьми, облагораживать смерть – или же они лишь делали то, что умели лучше всего, хотя бы на короткое время привнося в мир немного красоты, пусть даже она была обречена на гибель? Я точно знаю, какой ответ дал бы Гейл. Но когда задаю этот вопрос самой себе, я не знаю на него ответа. Цинна не виноват. Октавиус не виноват. Безгласые стилисты не виноваты. Виноват Кориолан Сноу, только он один. Нужно поберечь свой яд для того, кто действительно его заслуживает. Когда мы с Гейлом садимся на диванчик перед Клавдием, мне становится не по себе от каменного выражения лица моего друга. Клавдий – профессионал, поэтому лишь чуть вздёрнутые брови выражают изумление, неудовольствие и лёгкое презрение к неподобающему, неприемлемому в Капитолии и в студии поведению Гейла; у них явно сильно разнятся понятия о неприемлемом, поэтому Гейл отвечает ему кривой презрительной улыбкой. Гейл словно замораживает и меня: никогда прежде, сидя на этом же диванчике рядом с Питом, я не испытывала такого дискомфорта. Иногда с нами был и Гейл, но я всегда знала, что именно на Пита я могу положиться, что Пит скажет правильное слово, если гнев, ярость или тревога захлестнут меня слишком сильно, сковав язык, стерев дежурную улыбку с моего лица. Клавдий Темплсмит непринуждённо болтает, словно ничего на этом свете не способно его потревожить и сбить с потока мыслей – а особенно откровенно оскорбительное молчание Гейла или его отрывистые почти грубые фразы. Худшего интервью и представить нельзя. Это явно не то, на что рассчитывал Сноу. Что он сделает с нами за то, что мы провалили задание? - Стоп, снято! – командует оператор из угла комнаты, и хищный алый глазок камеры гаснет, засыпая. – Кхм, признаться, не уверен, что вот это будет по нраву господину Президенту. – Прежде оператор никогда не комментировал интервью. Клавдий поднимается, лёгким движением одёргивает щегольский пиджак в синих и фиолетовых блёстках; весь его вид говорит «я сделал всё, что мог». Уже уходя, он поворачивается и бросает мне, не глядя на Гейла: - Не в моих правилах обсуждать решения Президента, но это, -он переводит весьма красноречивый взгляд на Гейла, - было одним из самых странных. Гейл терпеть не может, когда его не принимают в расчёт. Так было всегда, а странные манипуляции, которые над ним проделывали здесь, похоже, ещё усилили эту черту. Он мгновенно взвивается со своего места и бросается на Клавдия. Удивительно, что столь изнеженная и привыкшая к безопасному миру особа, как Клавдий Темплсмит, оказывается достаточно быстрой, чтобы ускользнуть от кулака Гейла, охотника и солдата. Вскакиваю следом за ним, успеваю схватить его за полу футболки и потянуть с такой силой, что мы едва не валимся обратно на диван. Бормоча возмущения и проклятия, Клавдий ретируется. Оператор и его съёмочная команда испуганно смотрят на Гейла из своего уголка. Он тяжело дышит и, когда он поворачивается ко мне, кажется, будто он сейчас бросится на меня за неимением других жертв. Серые глаза холодные и пустые, дикая жажда крови плещется в них и… просто жажда. Проходит несколько мгновений, прежде чем Гейл как следует фокусируется на мне. Выражение лица его немного смягчается, в глазах мелькает что-то отдалённо похожее на чувство вины. - Похоже, ты решил окончательно нас погубить, - тихо говорю я. – Здесь не принято бросаться с кулаками на ведущих. - Плевать мне на их порядки! Я не собираюсь, как ты или Пит, быть их марионеткой, послушно плясать на верёвочках! – Глаза Гейла зло блестят. На кого он злится: на Сноу, держащего нас в плену, или на меня, принявшую его условия игры? Морщусь, кошусь на притихшую съёмочную команду. Интересно, сколько из них тут же пойдут докладывать Президенту о словах Гейла? Мой дрёг недоумевающе смотрит на меня: наверняка он не ожидал от меня такого спокойствия, почти безучастности. Но тот путь, по которому Гейл идёт сейчас, я прошла ещё в планолёте, летящем с Арены обратно в Капитолий, везущем бездыханного Пита и мой триумф; как никто другой я знаю, что не стоит тратить силы на бесполезную ярость. Они потом могут пригодиться для другого. Но Гейлу ещё только предстоит выучить этот урок. - Послушай, - я наклоняюсь к нему, надеясь, что невольные зрители нашей перепалки расслышат как можно меньше, - я понимаю твоё негодование и разделяю его, даже если тебе кажется, что это не так. Но ты должен понять, что такое поведение здесь ведёт лишь к смерти, если сильно повезёт – к отрезанию языка. Может быть, Койн и нравилась твоя задиристость, но Сноу любит тех, с кем можно договориться. Или кто хотя бы кажется таковым. Он так много делает для красивой картинки… не стоит портить ему её, этого он может и не простить. А Койн и Революции, - ещё больше приближаю своё лицо к его, шепчу теперь одними губами, едва слышно, - ты нужен живым. Так постарайся выжить, Гейл. Даже если для этого тебе придётся поступиться своей гордостью. Его взгляд мечется по моему лицу. Что он хочет увидеть во мне? Чувствую безмерную усталость, что камнем легла мне на грудь, мечтаю только об одном: добраться до нашей клетки, спрятаться в объятиях Пита от жестокой реальности хоть ненадолго. - Ты-то уж поступилась, да? – почти шипит Гейл. – Слышал я, какие трели вы тут с Мелларком выводите, на этом самом месте! Ты хоть понимаешь, что Койн за это вас расстреляет без суда и следствия, она не станет спрашивать, для чего ты это делала! Верность превыше всего, Китнисс, и ты это знаешь! Но я знаю, что ты вовсе не думала даже половины того, что говорила! – Ярость в его взгляде вдруг сменяется мольбой. – Даже десятой, сотой части! Я знаю, что идея переметнуться принадлежит Мелларку, а он так эгоистичен, что потянул тебя за собой! А ещё говорил, что любит тебя!.. В ужасе от его слов я прижимаю пальцы к его губам, заставляя Гейла замолчать. Бросаю отчаянный взгляд в сторону камеры: зловещий алый глазок спит, но я не могу быть уверена в том, что ещё десяток скрытых камер не снимает нас сейчас со всех ракурсов. А Гейл в выражениях не стесняется. Он обвиняет Пита и в том, что мы вообще сюда попали, выставляя предателем, перебежчиком. И самое ужасное, что если эти записи попадут в Тринадцатый, им поверят гораздо легче, чем поверили бы нашему с Питом кривлянию перед Клавдием Темплсмитом и уверениями в верности Сноу. Ведь Гейл на хорошем счету у Койн, а Пита она недолюбливает и побаивается из-за его свободомыслия и того, что люди охотно прислушиваются к нему. Может быть, Гейл тоже понимает, что здесь наверняка есть камеры, для того и очерняет Пита? - Хватит! – восклицаю я и вскакиваю. Мне хочется сказать ещё много, но я спохватываюсь в последний момент, понимая, что пытаясь оправдать Пита и оправдаться перед Гейлом самой, я признаюсь, что мы с Питом сознательно лгали Президенту. Наверняка он это понимает и сам и забавляется, наблюдая за нами, но признать это перед другими – всё равно что собственноручно подписать смертный приговор себе же. Сноу может всё прекрасно понимать сам, но он не простит нам, если мы позволим кому-то даже думать, что мы пытаемся одурачить его. Гейл же пользуется моим промедлением, хватает меня за руки и грубо усаживает обратно на диван. - Ты попала под его влияние, Кискисс, и стала такой же лживой и скользкой, как и Мелларк! Но я помогу тебе избавиться от этого и снова стать собой! С этими словами он с силой притягивает меня к себе и напористо целует, прежде чем я успеваю опомниться. Мне и прежде доводилось чувствовать вкус его губ на своих, но его поцелуи в лесу или перед семьдесят пятой Жатвой не идут ни в какое сравнение с тем, что происходит сейчас. Он целует меня со страстью, граничащей с грубостью, одной рукой он держит мои руки за запястья, второй удерживает подбородок, не позволяя ни отвернуться, ни оттолкнуть его. Его прикосновения причиняют мне боль, а Гейл, похоже, упивается этим. И извиваюсь под ним и лягаю его по ногам, но он как будто вовсе ничего не ощущает. Только когда у него перехватывает дыхание, он отрывается от моих губ, чтобы сделать вдох. Поднимает голову, и я вижу совершенно дикий, чужой взгляд, неестественно расширенные зрачки, хищно раздувающиеся ноздри. Это даже не страсть, это безумный, животный порыв, и я не узнаю в этом дикаре своего давнего друга. Вдруг кто-то отрывает от меня Гейла, рывком ставит его на ноги. Опираясь на ручку диванчика, приподнимаюсь, надеясь увидеть перед собой Пита, но это всего лишь двое охранников выводят упирающегося, рычащего Гейла прочь. Меня бьёт крупная дрожь, я бездумно провожу рукой по лицу, губам, стирая поцелуи Гейла – и о чёрт, он видит это, прежде чем дверь захлопывается за ними. Стайка испуганных ассистентов выпархивает из студии, а оператора и след простыл –должно быть, он и позвал солдат, а может быть их привлёк шум. Ко мне подбегает Октавиус, беззастенчивым движением берёт меня за подбородок – почти так же, как только что хватал Гейл – и прежде чем я успеваю что-то возразить или отпрянуть, поворачивает моё лицо вправо и влево. - Никаких следов! Какое счастье! – Он плюхается рядом со мной на диван. – Настоящий варвар! Хорошо, что ты цела. – Октавиус замолкает ненадолго, потом несмело спрашивает: - я слышал, что в дистриктах ещё сохранились варварские обычаи Тёмных Времён… но… с кузеном? У тебя ведь есть муж! Я подавляю в себе истерический смех. Меня всё ещё трясёт, и Октавиус, замечая это, придвигается ко мне поближе, сгребает меня в охапку. Первый мой порыв – отстраниться, но я вспоминаю, что Октавиус – ученик Цинны, а Цинна бы не выбрал себе в последователи совсем бездушного, злого человека. Опускаю голову ему на плечо. Взгляд Гейла всё ещё стоит перед моим мысленным взором – даже у злейшего врага, даже у своих соперников на Арене я не видела ничего подобного. - Что это было? Гейл бы никогда… Он сделал мне больно, осознанно, нарочно. Он никогда прежде не обижал меня даже ненамеренно. - Он выглядел так, как будто сгорает от любви и страсти к тебе… - задумчиво произносит Октавиус. - Хороша любовь, - хмыкаю я. – Он же мне чуть шею не свернул. -… и в то же время ненавидит так, как только может ненавидеть человек, - продолжает он свою мысль, так словно бы и не слышал меня. Потом смотрит на меня сверху вниз. – Знаешь, я слышал о таком. - О чём? – непонимающе переспрашиваю я. - Об охморе. Ну, это что-то вроде наркотика… наверное. Говорят, он изменяет сознание, вытаскивает наружу самые потаённые желания и склонности. Обычно его используют, чтобы простимулировать лучшие черты в человеке… например, перед важным мероприятием или соревнованиями. – Но в голосе его звучит сомнение. Я тоже сомневаюсь в том, что такое мощное оружие, если оно действительно существует, Капитолий использует во благо. Что здесь хоть что-то могут использовать во благо. Слова Октавиуса похожи на правду: я всегда знала, что где-то внутри Гейла тлеют все эти чувства, просто он хорошо подавляет их, а мне было легко отмахнуться от них. И вот они вырвались наружу и сбили меня с ног. Но не только я пострадала – страдает и Гейл, ведь этот огонь выжигает его изнутри, пожирает его душу. Когда в комнату входят солдаты, чтобы под конвоем увести меня, Октавиус несколько медлит, а я почти с радостью подскакиваю им навстречу. Я хочу побыстрее укрыться в объятиях Пита и поделиться увиденным и размышлениями Октавиуса с ним. Может быть, вместе мы найдём способ противостоять охмору и помочь Гейлу. Но о поцелуе я ему рассказывать не собираюсь.