Искра

К закату мы минуем озеро и стоящий над ним домик, который когда-то построил мой отец. Я не заглядываю вовнутрь, лишь оглядываюсь, когда он остаётся позади: слишком многое связано с этим домиком в моей памяти. Слишком многое, чтобы я не сожалела о том, что приходится отпустить всё вместе с этими серыми стенами и зияющими провалами окон. А сейчас у меня нет времени на сожаления или слёзы – всё потом, когда мы все окажемся в безопасном месте, если такое ещё существует в этом мире. Немного погодя тропинка, и без того неразличимая для постороннего взора, начинает теряться между пучками пожухлой травы и оголяющимися остовами кустарников. Ковёр из первых опавших листьев шуршит под ногами, рождая единственный звук в лесу, кроме шелестящих порывов ветра. Никто не говорит, будто боясь привлечь к себе внимание незримого ока Капитолия, которое, быть может, простирает свой взор и сюда – едва ли с самого рассвета мы перебросились хоть несколькими словами, кроме необходимых отрывистых указаний. И к этому молчанию примешивается напряжение, неприятно тянущее сердце. Этот лес вовсе не такой, как тот, к которому я привыкла. Незнакомый с человеком, он мрачен, неприветлив и торжественно тих, лишь изредка эту тишину прорезает встревоженный птичий крик. Деревья здесь толще и выше, кроны, пусть и наполовину облетевшие, всё ещё плохо пропускают солнечный свет, создавая внизу приятный глазу полумрак. Но в этом сумраке таятся опасности – неизведанные, а потому страшнее, чем те, к которым мы с Гейлом привыкли. Дома я знала все тропинки вдоль и поперек, но здесь приходится напрячься, чтобы найти нужную тропу, которая не повернёт назад или не выведет в болото. В сердце закрадывается неуместная тревога, а вслед за ней – и ненужное сейчас сомнение, но я изо всех сил гоню их прочь. Мы все устали. Я вижу, как миссис Мелларк периодически шепчет что-то мужу на ухо, и хмурится, хмурится, хмурится. Пускай себе хмурится, с раздражением повожу я плечами, отворачиваясь от её острого мимолётного взгляда, всё равно дороги назад нет. Ни для кого из нас. Может, семья Пита хочет повернуть вспять, а, может, и Хейзел, тянущая за собой слабеющих на глазах малышей. Но вернуться в Двенадцатый теперь равносильно смерти, предваряемой, быть может, ужасными пытками, а, кроме того, никто теперь не сможет выбраться из леса без меня или Гейла. Прим устало трёт глаза и, почти полностью засунув голову в сумку, уговаривает своего кота не орать так, чтобы нас расслышали миротворцы в Двенадцатом. И Хеймитч, по началу бодрившийся, теперь понемногу замедляет шаг и искоса поглядывает на меня. Кажется, не выбились из сил только трое: я, Пит и Гейл. Нас с Гейлом закалила многолетняя охота, а Пита – Игры. Я бы шла без отдыха, лишь бы только оказаться подальше от власти Сноу, от могущественной длани Капитолия, но бросить свои семьи мы не имеем права, а потому приходится остановиться. Когда я сбрасываю свой рюкзак на землю, Хеймитч аккуратно стягивает с плеч свой звенящий мешок и криво усмехается. - Я уж думал, что ты собралась заморить нас, солнышко. Вместо ответа я лишь раздражённо пожимаю плечами, но за меня вдруг вступается Пит: - Нам нужно двигаться как можно быстрее и уйти как можно дальше, пока нас не хватились дома. Пекарня сегодня не открывалась, миссис Эвердин и Гейл не вышли на работу – уверен, они уже начинают что-то подозревать. И для нас же будет лучше, если мы уйдём туда, куда боятся заходить даже миротворцы. У него, как всегда, объяснить всё получается куда лучше, чем у меня. Его слова всегда проникают в самую душу, вот и теперь от его слов по телу пробегает дрожь, потому что я явственно представляю себе, как миротворцы выламывают двери наших домов, как обыскивают домик Хоторнов в Шлаке, как барабанят в двери пекарни, как глава миротворцев, заламывая руки, докладывает о нашем исчезновении в Капитолий. А уж Сноу не поскупится на лучших ищеек Панема, чтобы изловить и доставить в столицу непокорных трибутов, а затем примерно наказать их в назидание всей стране. Обхватываю себя за плечи, бросаю взгляд по сторонам, ища чьей-нибудь поддержки, но Пит отошёл к своей семье, а насупившийся Гейл сверлит ментора полным неприязни взглядом. Хеймитч впивается насмешливым взором мне в глаза и снова ухмыляется, запуская руку в свой мешок за бутылкой белого. - Ну и где же это место, а, солнышко? Что будет, когда этот лес, - кивком головы он указывает на обступившие нас деревья, - закончится? Ты знаешь? – раздражённо качаю головой. – Тогда, может быть, ты? – Хеймитч поворачивается к Гейлу, его голос полон плохо скрытой издёвки. Друг рвано выдыхает и, круто развернувшись, скрывается за деревьями. Во мне клокочет ярость, разожжённая его словами, недоверием, которое ментор даже не пытается скрыть. - Зачем тогда ты вообще потащился за нами?! – с раздражением выкрикиваю я, но мужчина только удивлённо поднимает брови. – Мог бы сидеть в своём доме в Двенадцатом и пить до потери пульса! Я думала, ты в меня веришь! Несмотря ни на что мне не удаётся вывести его из равновесия. - А я верю, - пожимает плечами он. – Вот только я не верю в то, что ты сама хорошо понимаешь, что делаешь. И, если ты думаешь, что мне лучше было бы сидеть в Двенадцатом и ждать, пока за мной придут, то ты сильно ошибаешься, - ментор салютует мне початой бутылкой, и я понимаю, что разговор окончен: у меня слишком мало аргументов, у Хеймитча же слишком много сарказма. - Пойду, подстрелю нам что-нибудь на ужин. Подхватив из кучи припасов свой лук и колчан со стрелами, я быстрым шагом ухожу туда, где скрылся Гейл. Нужно успокоить его, ведь нельзя надеяться на то, что он быстро привыкнет к выходкам Хеймитча. А нашему отряду необходима слаженность, а не каждодневные ссоры. Да что там каждодневные! Хеймитч и Гейл умудрились поссориться уже дважды, а ведь и первый день ещё не закончился. Нахожу Хоторна целящимся в жирную индюшку, притаившуюся на полянке. У ног парня лежат ещё две птицы, и я в который раз восхищаюсь его мастерством. Дождавшись, пока он спустит тетиву, и стрела попадёт точно в цель, я тихонько подхожу к Гейлу и присаживаюсь рядом с ним. - Эй… Он оборачивается, и натянутая улыбка стекает с его губ, сменяется настоящей, но ещё не вполне открытой. - Кискисс… - он обнимает меня одной рукой. - Вот мы и на свободе, - тихо говорю я. - Да уж, - хмыкает Гейл, и я понимаю, что он всё ещё думает о стычке с Хеймитчем. - Не бери в голову. Он всегда такой. Но когда ты узнаешь его поближе… Он только качает головой. - А что, если я не хочу? И потом, он явно отдаёт предпочтение Мелларку. Опускаю взгляд, чувствуя, что заливаюсь краской до самых ушей. Теперь это не имеет значения. Ничто из этого. - Он всегда выбирал его. Но это не Арена, а мы – больше не трибуты Хеймитча. Скоро он сам это поймёт. А когда у него закончится выпивка, он станет покладистей, вот увидишь, - прибавляю я и пытаюсь разбавить натянутость улыбкой. - Всё равно он меня недолюбливает. Но, впрочем, я тоже его не люблю, - угрюмо говорит он. Выворачиваюсь из его объятий, поднимаюсь, всплёскиваю руками. - Гейл! - Не говори, что ты этого не знала, - он смотрит на меня снизу вверх. - Знала! – я снова злюсь и уже не знаю, на кого. Может быть, даже на себя за то, что заварила эту чудовищную кашу. – Но теперь всё по-другому! Почему никто не может этого понять? Вы не можете враждовать! Иначе мы погибнем, все мы! Как ты не понимаешь… - Я понимаю, - он прерывает меня, вперив взгляд в землю, - но ничего не могу с собой поделать. Может, у меня получится… Он груб и заносчив, но сейчас меня больше беспокоит то, что он может оказаться прав. - Прав? – поражённо выдыхаю я, чувствуя, как из лёгких выходит весь воздух. – О чём ты? Гейл пожимает плечами, вынимает из-за пояса нож и принимается вертеть его между пальцев. Я знаю, он всегда делает так, когда чем-то обеспокоен. - Мы почти ничего не знаем о Тринадцатом. Ни где он находится, ни как туда добраться. У нас нет ничего, кроме слов двух женщин, которые могли оказаться шпионами или просто сумасшедшими, - видя, что гневные слова уже готовы сорваться с моих губ, он жестом останавливает меня: - я верю тебе, Китнисс, я и сам хочу этого, ты же знаешь! В конце концов, теперь ты свободна от Капитолия и от обязательств перед ним, - он краснеет и на миг замолкает, - а это уже кое-что. Но наш путь будет очень труден… - Я это знаю, - отрезаю я. Гейл поднимается и снова притягивает меня к себе, успокаивая. Так мы и стоим, наблюдая, как удлиняются, а затем и вовсе исчезают тени на устланной листвой и иголками земле. Наконец, подстрелив ещё пять индюшек и троих зайцев, мы рука об руку возвращаемся в наш импровизированный лагерь. Стараниями наших мам он обрёл кое-какую упорядоченность: в центре расчищенного круга взвивается к потемневшему небу пламя костра, спальные мешки аккуратно разложены в пределах освещённой площадки, а над ними натянуты брезентовые тенты. Мама помешивает что-то в котелке, подвешенном над огнём, Хейзел Хоторн занимает младших. Мать Пита перенимает из моих рук нашу добычу и, даже не взглянув на меня, устраивается в сторонке и принимается ощипывать птицу, подозвав к себе старших сыновей. Хеймитч и мистер Мелларк, устроившись у какого-то валуна, ведут тихую неспешную беседу. Они выглядят добрыми друзьями, хотя я никогда не слышала, чтобы Хеймитч общался хоть с кем-то из дистрикта больше, чем ему требовалось, чтобы удовлетворять свои бытовые потребности. Хотя, может, отец Пита такой же открытый и приветливый, как и сам Пит, и не найти с ним общий язык может только законченный негодяй? Вспомнив о Пите, я окидываю полянку ищущим взглядом, и сердце противно щемит, когда я не нахожу его. Уже собираюсь пойти поискать его, когда парень возвращается на поляну с охапкой хвороста. Не глядя на меня, он сваливает ветки подле костра и садится у ближайшего дерева, протянув ноги к ласковому теплу. От сердца отлегает, я едва не начинаю хихикать от осознания собственной глупости: здесь не Арена, где на каждом шагу подстерегают ловушки и переродки, да и Пит не так глуп, чтобы уходить далеко от лагеря. Так почему же я так перепугалась? Вспоминаю, что за весь день не сказала ему, наверное, ни слова, и мне становится неловко. Да, наша помолвка теперь не имеет силы, да, мы можем быть самими собой, да, мы больше не обязаны притворяться, но всё это не отменяет того, что Пит всё равно дорог мне. Нельзя пройти через то, через что прошли мы, и остаться равнодушным к человеку. И от того, что Пит сейчас сидит один, низко опустив белокурую голову и ссутулив сильные плечи, мне почему-то становится больно. Впервые я думаю о том, что Пит, быть может, рассчитывал на нашу ложь. На то, что теперь мы всегда и везде будем вместе: в Туре, на будущих Играх и даже в Двенадцатом. Может, он рассчитывал на то, что из этой лжи выйдет кое-что получше и более искреннее, ведь слова, сказанные мною в поезде на пути домой, его явно расстроили. Но, поразмыслив немного, я отметаю такой вариант. Пит слишком любит правду, чтобы удовольствоваться притворством. И, потом, Пит первым согласился бежать со мной, безо всяких «но» и «если»; и именно его согласие подстегнуло Гейла, когда тот хотел уже отказаться. Пит не мог об этом не знать. Отпускаю руку Гейла и, не обращая внимания на недоумённый взгляд Хоторна, подхожу к Питу. Усаживаюсь рядом, бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство. Знаю, что он не прогонит. - Привет, - кажется, в спорах с Хеймитчем я растеряла всю решимость, отпущенную мне на сегодня, и мой голос звучит неожиданно робко. Пит поднимает голову, слепо моргает и тут же улыбается мне. - Привет. - Устал? – участливо осведомляюсь я. Пальцы покалывает от желания провести по пшеничным волосам, но я сдерживаюсь: Пит не поймёт. И Гейл тоже. А нам нужно продержаться хоть какое-то время без явной неприязни. - Думаю, всё же меньше, чем остальные, - он усмехается, кивая на свою искусственную ногу, а мне становится не по себе. Вспоминаю его слова, сказанные недавно Хеймитчу. Отчего-то мне нестерпимо хочется услышать от него, что он именно так и думает. Пит ловко лжёт, но сейчас мне он должен сказать правду. - Как думаешь, - медлю, старательно подбирая слова, - у нас получится? Мы доберёмся до Тринадцатого? – спешу разделить с ним тревожащие меня мысли. Он смотрит куда-то вдаль, а я наблюдаю за тем, как мерцает в отсветах лагерного костра голубизна его глаз. Завораживает. Всё в Пите завораживает или почти всё. В нашей паре всегда он был притягательным, не я. И даже теперь, когда нет нужды кого-то обольщать, очаровывать или располагать к себе, Пит продолжает быть таким же, как и там, перед телекамерами, которых я боялась, как огня. И излучает то же спокойствие, что на Арене, в Туре или на приёме у Сноу. - Не знаю, Китнисс, - размеренно, будто задумываясь над каждым словом, начинает он. – Мне хочется думать, что у нас всё получится. Нет, должно…должно получиться. Потому что другого выхода нет. Мы не можем теперь вернуться в Двенадцатый и сказать, что заблудились на прогулке. Мы не можем остаться здесь и превратиться, - улыбка бликами задора трогает его губы, - в дикарей, потому что скоро зима, и никто из нас не переживёт её в лесу. Мы должны двигаться вперёд…и куда-нибудь мы выйдем. - Куда-нибудь… - задумчиво протягиваю я, откинув голову на шершавый ствол дерева. Небо надо мной зажигается десятками звезд, недосягаемых, как, наверное, наша свобода. Не хочу повторять слова Хеймитча, но, похоже, придётся, и это терзает моё сердце. - Послушай, - вдруг он берёт меня за руку, заставляя взглянуть на него. – Мы должны это сделать, понимаешь? У тебя отлично работают инстинкты, Китнисс; просто вспомни, как ты хотела спасти Прим на Жатве и теперь от Капитолия. Отдайся своим инстинктам, действуй по наитию. И всё получится. Киваю, хотя больше всего мои инстинкты сейчас говорят мне о том, что я боюсь. Но Питу об этом знать не обязательно: он должен верить в меня. - Спасибо, - едва слышно шепчу я и поднимаюсь. Пит всё ещё держит меня за руку и, будто спохватившись, отпускает. После ужина, состоящего из консервов, лепёшек по особому рецепту мистера Мелларка и жареной на костре индюшки, дети начинают клевать носом, и Гейл укладывает их спать. Постепенно и без того негромкие разговоры стихают, уступая место дремотной тишине. Я забираюсь в спальный мешок к Прим и крепко обнимаю своего утёнка, безмолвно обещая, что уберегу её от любой беды. На краю сна, я слышу, как Хеймитч, звеня своими бутылками, произносит: - Я дежурю первый, - и усаживается у костра. Даже сквозь сон я чувствую, как лёгкое дыхание Прим шевелит мои волосы, но всё равно сплю беспокойно, потому что мне всю ночь снится дорога в никуда.