Плевать

— Как думаешь, если я ненавижу хорошего человека, значит, я сама плохая? Марина лениво приоткрыла один глаз и посмотрела на Василису. Та, прищурившись, смотрела в небо. Для октября выдался на редкость теплый денек, и подруги наслаждались им, а заодно и обществом друг друга. Решка задумалась над тем, что же сказать подруге. Сама она о таких... мудростях не размышляла. Если человек ей не нравился, то он сразу причислялся к категории придурков, а хороший он или плохой?.. Да ей-то какая разница? Но Василиса по-прежнему молчала, ожидая ответа. — Ты сейчас про своего одноклассника? — Ага, — недовольно буркнула девушка, будто обвиняя несчастного парня в том, что он, оказывается, хороший. — Прикинь, он детей любит. — Потому что у него младших братьев и сестер нет. Я б на него посмотрела после парочки дней в моем дурдоме, — спокойно прокомментировала Марина. Василиса искоса глянула на неё, не став напоминать, что она ведь тоже единственный ребенок в семье. И дети её невероятно бесят. — И только поэтому он хороший? — Неа, он еще бездомных собак и кошек кормит. Опережая твой вопрос — нет, я за ним не следила, пуская слюну мести! Я просто пару раз замечала. — Всё? — оставалась равнодушной к перечислениям Марина. — Я вчера видела, как Антонов какую-то бабульку через дорогу переводил. Ты таких людей часто встречаешь? Решка глубокомысленно задумалась. Когда она в последний раз видела хоть кого-то, кто помог бы пожилому человеку, ну, или ребенку перейти улицу? И что-то ей вообще никто не вспомнился. Сама она несколько раз помогала ближним таким способом. — Радуйся, Василиса, тебе попался редкий и вымирающий экземпляр. Предлагаю завести тетрадочку и конспектировать поведение данного индивида. Блин, мне его даже обзывать чуть-чуть стыдно. — Есть немного. — Василиса села прямо и уставилась задумчивым взглядом на носки своих кед. — Слушай, у меня тут вопросец назрел: получается, он — твой бывший сводный брат? — вдруг пришла неожиданная мысль в голову Марины. Василиса же нахмурилась, открыла рот, чтобы сказать что-то, но потом растерянно промолчала. Решка же права.

***

Я не знала, что мне делать. Как вести себя с ним. Я провела слишком много времени рядом с Антоновым, чтобы продолжать его слепо ненавидеть только за факт его существования. Это легко делать, если ты просто видишь человека около пяти часов в день. Если тебе приходиться не только наблюдать, но и взаимодействовать с ним, когда вы столько времени бываете наедине, то на вас наваливается невероятная моральная усталость. Нервная система не выдерживает постоянного напряжения. Устаешь вслушиваться в тихие шаги и шорохи, определяя местоположение раздражителя. Грудь размеренно вздымалась, что-то внутри будто сотрясала мелкая дрожь. Сама не заметила, как начала глубоко дышать. С глубоким вздохом опустила веки. Надо успокоиться. Просто успокоиться. И, определенно, перестать думать об этом заносчивом придурке, который всё равно меня раздражает. Василиса, в самом деле, подумай уже о чем-нибудь другом! Вернее, о ком-нибудь. Например, о Маринке. Она всё так же раздраженно ворчит на какого-то тупого лося, читая от него эсэмески. Или подумай об Ангелине. У неё через два месяца день рождения. Надо бы уже подумать о подарке, чтобы не бегать, как ошпаренная, в последний момент. О, придумала! Подумаю об Илье! Этот странный парень подкараулил меня у моего же подъезда. Наше знакомство продолжилось. Хотя странно оно началось — с поцелуя. Я хмыкнула, улыбаясь и до сих пор не открывая глаз. Забавный парень с огромным потрёпанным блокнотом зовет меня гулять по вечерам и строчит в нем чуть ли не всё время, мило-извиняюще улыбаясь мне. Видно, я стала его музой. Мне уже осточертела эта пыльная библиотека! Книги со всех полок будто негодующе покосились на меня, осуждая за кощунственные мысли. Ага, шизофрения на подходе! Или какие еще там существуют психические заболевания? Тяжелая атмосфера сумрачного холодного помещения навалилась с новой силой. Как мне вообще тут раньше нравилось? Привычно прислушалась к тишине библиотеки, пытаясь определить, в какой её части бродит мой одноклассник. Ни звука… Наверное, опять открыл какую-то книгу и зачитался. Я уже не раз подлавливала его на этом. Поначалу Антонов захлопывал книгу, стоило ему только заслышать мои шаги, но постепенно я приноровилась ходить тише. И теперь, заглянув за стеллаж, могла изучить его сосредоточенное выражение лица. Или задумчивое. Или спокойное. Иногда он улыбался. Мой взгляд сфокусировался на стопке книг. Людмила Леонидовна, вы знаете, я так вас обожаю! Я вот просто жить не смогу, если сейчас же не полезу на стремянку, чтобы поставить эти идиотские книги на эту идиотскую самую высокую полку! Кинула ненавидящий взгляд в сторону той самой полки. Лесенка уже ждала меня, готовая радушно подставить ветхие перекладинки. Усмешка пробежала по губам. Действительно, почему бы и нет? Почему бы судьбе не поиграть с тобой, Василиса, еще немного, загоняя на эту шаткую деревяшку, чтобы воспарить под потолок? Сжав зубы, я схватила нужные книги, направляясь к месту назначения. Мои быстрые размашистые шаги всё сокращались и делались медленнее. Наконец я остановилась, чуть ли не утыкаясь в проклятую стремянку лбом. Закусила губу от раздражения, резко развернулась и пошла к столам. Антонов мирно устроился там и проставлял штампы в новых поступлениях. Придурок. Отхватил себе такую легкую работенку и радуется! Я настолько разозлилась из-за этого незначительного факта, что моя просьба прозвучала не как просьба: — Антонов, поставь эти книги на ту полку! — Парень никак не отреагировал, продолжая методично прикладывать печать к первой, семнадцатой и последней страницам книг, открывающихся с легким поскрипыванием. Еле выдавила сквозь зубы: — Пожалуйста. Максим спокойно поднял голову и безразлично посмотрел на меня. Секунды три. Потом вновь опустил голову, прижимая печать к смоченной чернилами губке, и сказал: — Сама поставь. Я, на секунду поверившая в то, что он поможет, впилась пальцами в чертовы книги. Чуть ли не заскрипела зубами. Даже показалось, что сейчас расплачусь, но сдержалась. Еще бы, я же сильная девочка. Не стала больше унижаться и поплелась обратно, сверля взглядом свой кошмар. Лестница. Дурацкая лестница. Самая высокая полка. И нужно поставить на неё эти книги, старые, запыленные, которыми наконец-то кто-то заинтересовался во вред мне, потому что именно я сейчас буду ставить их на место. Сжав первую книгу, я поставила ногу на первую перекладину и вцепилась в другую свободной рукой. Уродская зеленая краска облупилась, под ней обнаружился слой не менее уродского синего цвета. Сколько этой развалюхе лет? Надеюсь, она хотя бы младше меня? Так, всё! Хватит отвлекаться! Я перенесла вес на ногу на перекладине, чувствуя, как лестница от моих манипуляций пошатнулась. Зажмурилась. Холодея, начала медленно продвигаться вверх, каждый раз уговаривая переставить ногу и продвинуть дальше ладонь. Тут невысоко. Я не упаду. Деревянная конструкция подо мной согласно пошатывалась. Глаза запекло. Черт. Я не упаду! Сколько я уже проползла на этом пыточном устройстве?! Я целую вечность шатаюсь на этой калеке! — Бурая! Я вздрогнула, распахивая глаза. Это восклицание прозвучало слишком громко для моего мысленного монолога. И вернуло к реальности, где я стою на шаткой перекладинке на неизвестной высоте, а не на добротной новой лестнице, как уверяла я сама себя. — Ты там заснула? Ставь книгу и спускайся. Перед глазами был далекий пол. Верхушка облупленной стремянки. Дурацкая полка. Очень далекий пол. Книга выскользнула из непослушной ладони и с хлопком упала на пол. Освобожденная рука тут же вцепилась в лестницу. Я упаду. Здесь очень высоко. — Эй, ты что делаешь? Спускайся! Голос Антонова. Как же я не догадалась. Вот только что он несет? Как я могу спуститься? Как?! — Я не могу… — хрипло выдохнула, еле шевеля губами и ворочая одеревеневшим языком. — Не могу… Возможно, короткое молчание было недоумевающим. Может, злорадным. Или озадаченным. Мне было без разницы. Я с ужасом осознавала, что перестаю чувствовать вцепившиеся в лестницу до белой кожи руки. Если они перестанут слушаться меня, я просто застывшим кулем рухну отсюда и сломаю себе что-нибудь. — Не можешь? В смысле? Мне захотелось заорать. Обозвать одноклассника самым тупым на свете придурком. Ударить его. Но я ничего не могла сделать. Даже губы перестали повиноваться. Рваный выдох вырвался из груди. Внизу, на твердой земле, ничего не происходило, но внезапно я услышала шорох совсем рядом со мной. Чья-то теплая рука опустилась на мою ладонь, а тихий успокаивающий голос Антонова раздался почти у меня над ухом: — Не бойся, ты не упадешь. Такая простая фраза. Но ярость внутри от нее закипела тут же! Ему-то легко говорить! Парень чуть сжал мои напряженные пальцы и начал медленно разжимать их, продолжая нести ахинею не боящегося высоты человека: — Можешь закрыть глаза. И представь, что ты… в бассейне! Всего пара ступенек — и ты окажешься в теплой прозрачной воде. Всего две маленькие ступеньки — и вода сама подхватит тебя. — Ненавижу бассейн! Ненавижу воду! — сдавленно прошептала я и неожиданно поняла, что мои глаза закрыты. Мою ладонь медленно переместили ниже. — А ты представь, что в этом бассейне ты можешь со спокойной душой утопить меня. Так что не упускай шанс и быстро спускайся! — Я не хочу тебя топить! — по-прежнему сдавленным шепотом продолжала я, ощущая, как клубок ледяного ужаса в груди начинает медленно рассасываться. Моя нога опустилась вниз, ища перекладину. — Молодец. Теперь другую ногу. Ага, вот так. Еще немножко… Когда я перестала ощущать поддержку парня, я вновь запаниковала, но меня тут же обхватили за талию. Я почувствовала, что моя спина прижалась к груди парня, а потом мои ноги коснулись твердого пола. Я еще стояла истуканом, когда Антонов отстранился от меня и обошел. Взял за плечи и легонько встряхнул, вынуждая разлепить, казалось бы, сросшиеся уже между собой веки. Руки Максима поползли вверх, обхватывая моё лицо и зарываясь кончиками пальцев в моих волосах. Он обеспокоенно заглядывал мне в глаза, наклонившись. — Ты как? Я? Только сейчас я начала осознавать всё произошедшее. Я спустилась с этой доисторической лестницы! Смогла! Я смогла! Облегченно выдохнула, выныривая из радостных мыслей. И обнаружила, что уставилась на губы своего спасителя. Лепота! Замечательно, блин! Осторожно посмотрела в карие глаза Антонова, такие близкие-близкие… Совсем. — Спасибо, — выдохнула я. Надеюсь, мои глаза не блестят сейчас от слез. В последний раз, когда папа, чтобы преодолеть мой страх, загнал меня на чердак и отказался помочь мне спуститься, я разревелась и не могла успокоиться два часа. А через перила лестницы стараюсь даже не заглядывать. Вздрогнула от этих мыслей, вспоминая картинку далекого пола. Повторила: — Спасибо. Мы не двинулись с места: ни я, ни он. Всё продолжали стоять, а ладони парня по-прежнему обнимали моё лицо. Еще никто никогда не держал меня так. В этом прикосновении было что-то... наверное, волшебное? Ведь не станешь же ты прикасаться так к безразличному тебе человеку. В этом жесте, мне кажется, есть что-то сокровенное и нежное. Нежное. Я схожу с ума? Потому что мне хочется, чтобы Антонов продолжал стоять рядом со мной. Это невероятно — чувствовать заботу от другого человека! А папа так давно просто так не обнимал меня... И от этого, и от пережитого страха на глаза все-таки навернулись горячие непрошеные слезы. Не потекли по щекам, а просто прилили к глазам, закрывая их пеленой. Опустила веки, представляя, как сейчас глупо выгляжу со стороны. Пускай Максим победно улыбается, пускай. Мне это не важно. С меня достаточно и того, что он помог спуститься с этой стремянки. Прикосновение. Растерянно распахнула глаза, ощущая его на своих губах. А ресницы у Антонова по-девчачьи длинные. Хлопнула дверь библиотеки. Я очнулась, поворачивая туда голову. Это что сейчас было? Но Антонов не вернулся, спеша объяснить свои действия. Непроизвольно облизала губы, чувствуя в груди непонятный трепет. Это детское прикосновение, продлившееся секунд пять, вызвало во мне больше эмоций, чем эти взрослые хваленые поцелуи. Зачем он это сделал? Вопрошающе посмотрела вокруг, наверное, надеясь, что какая-то из книг мне ответит. Заметила странную конструкцию: два стула возле стремянки были поставлены друг на друга. Антонов забрался сюда, чтобы снять меня с лестницы?! Содрогнулась, представляя. Подошла и сняла верхний стул, ставя его на пол, только бы не видеть эту шаткую башенку. Подняла уроненную мной книгу. Обняла себя за плечи и побрела на выход. Вот сейчас я приду домой, лягу на кровать и засну. А думать ни о чём не буду. Особенно об Антонове. И лучше уйду поскорей, пока он не пришел, иначе придется смотреть ему в глаза и что-то говорить, а сейчас я не могу. Когда я уже выходила из ворот школы, удивленно увидела Илью. Что он здесь делает? — Василиса! Я как раз тебя жду! — улыбнулся он мне. — Привет. — Привет, — откликнулась я. Спячка отменяется, с грустью подумалось мне. Конечно, я рада ему, но сейчас хотела бы побыть в одиночестве. — О, — парень переместил взгляд мне за спину, — тот парень из парка! Антонов? Не отдавая себе отчета, сделала шаг к Илье, быстро поцеловав в губы. И сама растерялась: зачем? — Бурая, как быстро ты слетела из-под потолка на землю, а в моих глазах опустилась еще больше, находясь сейчас по-соседству с кротами. Я молча развернулась к нему, сверля взглядом. Он насмешливо посмотрел на меня в ответ. — Не слишком ли много парней целуют тебя за час? Или это еще не рекорд? Сжала губы, не отворачиваясь. — Василис, он сейчас о чем? — непонимающе спросил Илья. Не оборачиваясь к нему, процедила: — Не обращай внимания. Он просто дурак. Антонов прищурил свои карие глаза. Его лицо уже не выражало насмешки. — А ты — дура. Пожала плечами. Отвернулась от него, схватила Илью за руку и пошла в сторону дома. Книжная библиотечная пыль навеяла на меня галлюцинации. Не может Антонов заботиться о ком-то, кроме себя.