Имитация независимости

«The war of our lives no one can win.» Ólafur Arnalds feat. Arnor Dan — So Close

      Звуки аккордеона и скрипки сливались в привычное звучание ритмичного либертанго, заставляя посетителей ресторана постукивать ногой в ритм и тарабанить пальцами по столешнице. Никто не танцевал, что было очень зря, ведь музыка буквально влекла своими мелодичными напевами на сцену. Но у всех были свои дела, которые они не хотели оставлять даже в Рождество.       Кто-то заключал выгодные сделки под бутылочку дорогого вина, кто-то делился последними сплетнями, пока объект этих сплетен ненадолго покинул компанию, кто-то вроде был и не против отбросить все мысли и пуститься в пляс под очаровывающие звуки инструментов, но, понимая, что тем самым он привлечет к себе лишнее внимание посетителей, оставался на месте, просто покачиваясь в такт музыке.       Маленькая стрелка на настенных часах сдвинулась еще на минуту.       Франциск прикрыл глаза и расстроенно вздохнул. Он не привык к роли ожидающего, обычно, он заставляет себя ждать, а не наоборот. Теперь же Бонфуа понял, насколько неприятно и тоскливо ожидание.       Профессор задерживался уже на пятнадцать минут, хотя обычно он себе не позволял опаздывать. Франциск не смог припомнить ни одной лекции, на которую Артур пришел бы с опозданием. Обычно Керкленд заходил ровно за минуту до начала занятия.       А теперь уже прошло шестнадцать минут.       Может, он решил немного позабавиться и показать, кто здесь остается главным? Страшим? Более важным? А может он просто передумал приходить. Конечно, может быть виной всему какой-нибудь срочное дело, а Артур слишком забегался, чтобы позвонить и предупредить об этом Франциска?       Семнадцать минут.       Бонфуа казалось, что каждая прошедшая минута давит на его самолюбие, которое и без того уже сильно задето, еще сильнее.       Он готовился к этой встрече. Подбирал каждую маленькую деталь к своему сегодняшнему образу и за все эти старания ему отплачивают банальным неуважением.       Что же, это довольно низко, даже для вас, месье Керкленд.       Стрелка завершила еще один круг.       Восемнадцать минут.       Впрочем, а чего он ждал? Наивно было полагать, что, как только он расскажет о своих чувствах этому, скупому на эмоции англичанину, он сразу же начнет бегать и рассыпаться перед Бонфуа в комплиментах. Да глупо было вообще хоть на что-то надеяться: в конце концов, Артур Керкленд — профессор, пусть даже и очень молодой. Человек, который сделал себе карьеру и имя, у него есть свой регулярный заработок, да и самое время подыскать себе жену и поделиться с миром парочкой маленьких Керклендов. А Бонфуа? А что Бонфуа? Студент, который работает в маленьком кафе официантом, а единственным его талантом является, пожалуй, красивая улыбка. И то, это не его заслуга.       Девятнадцатая минута подходит к концу.       Бонфуа мог бы и дальше предаваться грустным размышлениям, но как только он заметил светловолосую макушку в дверях зала, мысли, как плохие, так и хорошие мгновенно исчезли.       Двадцать минут.       Артур медленно прохаживал вдоль столиков в сопровождении официанта. Свое пальто он оставил в гардеробе, оставшись в рубашке из мягкого хлопка, окрашенного в темно-зеленый цвет, в приталенном черном жилете и при галстуке. До этого момента, Франциск никогда не видел на преподавателе этой рубахи, да и вообще что-либо темно-зеленого цвета. Бонфуа посчитал это большим упущением, ведь этот цвет идеально подходил лисьим зеленым глазам Артура.       Но темно-зеленая рубаха была не единственной неожиданностью для француза. Франциска больше удивила походка англичанина. Обычно он ходил медленно и размеренно, высоко задрав свой нос и выпрямив спину. Такая походка добавляла Артуру статуса и пару сантиметров в росте. Сейчас же Керкленд шел очень расслабленно, немного ссутулив плечи и, казалось даже, немного пошатывался.       Неужто этот мерзавец пьян?       Предположение оказалось наполовину верным. Артур не был совсем пьян, скорее, немного подвыпившим.       Несмотря на свое шаткое состояние, англичанин очень элегантно сел на стул напротив француза, закинув ногу на ногу, и улыбнулся, пожалуй, самой радушной улыбок из тех, которые он мог из себя выдавить.       — Добрый день, Бонфуа. С Рождеством вас. Надеюсь, вы не сильно утомились, ожидая моего появления.       — Ради вашего, столь необычного появления, стоило немного подождать, — усмехнулся Франциск, поднося бокал с вином к губам, — где вас так хорошо угощали?       — Наш преподавательский состав тоже иногда любит отдохнуть, — пожав плечами, ответил Артур.       Вид подвыпившего преподавателя невероятно забавлял Франциска. Керкленд стал более раскрепощенным и приветливым, а в зеленых опьяненных глазах мелькали озорные искорки.       — Скажите, а все преподаватели не умеют пить? Или это исключительно ваша черта? — Бонфуа жестом указал на пустой бокал, давая понять официанту, что его нужно наполнить.       — С чего вы взяли, что я не умею пить? — усмехнулся англичанин, наблюдая за действием француза.       — Это видно по вашему состоянию, — приподнял бровь Франциск, — мое зрение меня не подводит, а вот ваша походка вас выдала.       Официант подоспел к столику с бутылкой вина. Пустой хрустальный бокал стал наполняться ароматным вином темно-красного цвета.       — Подайте мне тоже бокал вина, — Артур обратился к официанту, не отрывая взгляда от губ Франциска, изогнутых в легкой усмешке. Официант качнул головой и удалился за вторым бокалом.       — Почему вино? — голубые глаза с вызовом смотрели в зеленый чарующий омут глаз Керкленда. Сам же англичанин смотрел куда-то ниже, и француз никак не мог поймать его взгляд.       — Оно нагоняет аппетит.       — Вы не голодны?       — Голоден.       — Так закажите что-нибудь.       — Есть я не хочу.       Франциск озадаченно повел бровью. Артур перевел взгляд на галстук-бабочку француза. Уголок губы едва заметно дернулся. Керкленд хотел улыбнуться, но отчего-то не дал улыбке появиться на его лице. Бонфуа отвернулся.       Беседа снова не хотела заводиться. Но на этот раз молчание было не вынужденным, оно было вполне естественным. Говорить было незачем. Они оба на подсознательном уровне понимали к чему приведет сегодняшний вечер.       И судя по этому молчанию, против такого завершения вечера никто не был против.       На столе появился еще один бокал. От соприкосновения темно-красной жидкости и хрусталя раздался знакомый льющийся звук.       — Пока наши бокалы полны, я предлагаю небольшой тост, — Бонфуа поднял бокал, — давайте постараемся сделать год грядущий запоминающимся и ярким.       Артур поднял бокал с усмешкой:       — Ничего более глупого вы не могли сказать, Бонфуа?       — Зато я сказал от всего сердца, — Франциск пригубил вино, скрывая за бокалом не прошенную улыбку.       Артур ничего не ответил, лишь отпил небольшой глоток.       — Мы продолжим здесь сидеть, пускать друг в друга язвительные стрелы и пить вино?       — Я могу выслушать ваши предложения, — пожал плечами англичанин, снова возвращая бокал к губам.       — Давайте пройдемся?       — И как же будет складываться наша прогулка? Отсюда до вашего дома? Или моего?       Франциск так опешил, что даже приоткрыл рот в немом удивлении. Он, конечно, уже не маленький, да и собственно сам и намекал, что им пора отсюда удалиться, но столь откровенные слова, слетевшие с уст Артура лишили его дара речи и даже более того, немного возбудили.       Кажется, вести переговоры с подвыпившим Артуром куда приятнее, чем с трезвым.       Артур же пожинал плоды своих слов. Выражение, появившиеся на лице француза, было бесценным. Удивление, желание, даже… Смущение?       Артур ждал ответа, ехидно улыбаясь и не сводя глаз с озадаченного Франциска.       — Пожалуй, — медленно начал Бонфуа, — дам право выбора вам. Где вам будет уютнее?       Теперь настала очередь Артура смущаться. В лице он, конечно, не изменился. Но легкий румянец едва заметно лег на щеки.       — Я закажу такси.       Снег медленно опускался на землю, покрывая дороги свежим мягким ковром. Снежинки разбивались о стекла такси, превращаясь в холодные капли, стекающие по тонированному стеклу задней дверцы автомобиля. Франциск сидел на заднем сиденье, следя за бесконечным потоком маленьких белых точек, которые в одно мгновение превращались в воду, едва соприкоснувшись с запотевшим стеклом. Голубые глаза, которые в салонной темноте автомобиля казались темными, пристально наблюдали за смертельным поединком снега и стекла. Когда такси свернуло на трассу, за окном замелькали частые фонари, из-за чего темнота в салоне часто освещалась вспышками света. В те секунды, когда фонарный свет освещал заднее сиденье, глаза Бонфуа из темных вновь превращались в голубые, а внезапный свет делал их еще ярче.       Все эти перемены примечал Артур, наблюдая за французом в зеркальце заднего вида. Он сидел на переднем сиденье, не отрывая глаз от задумчивого и спокойного лица Франциска. Мерное движение автомобиля немного усыпляло, приглушенная музыка из колонок не раздражала, а водитель попался молчаливый и немного угрюмый. Неудивительно, ведь вокруг праздник, а ему приходится развозить по домам довольных пассажиров.       В салоне снова поселилась темнота, из-за чего Артур не мог больше видеть глаза Франциска, но он продолжал смотреть в зеркальце, зная, что скоро впереди вновь посыплют фонари. Очередная вспышка света озарила салон и Керкленд вновь увидел голубые глаза. Только на этот раз они смотрели прямо на него.       На секунду у англичанина сперло дыхание, а тело бросило в жар. Его заметили. Его раскрыли.       Франциск лишь улыбнулся и отвел взгляд, возвращая его к запотевшему стеклу.       Такси притормозило возле небольшого частного дома. Дверцы машины хлопнули. Раздался скрип колес по снегу и машина тронулась с места, оставляя обоих мужчин стоять на улице под снегопадом. Повисло неловкое молчание.       Желание наконец переступить порог было у обоих обоюдно сильное. Во-первых, на улице под снегопадом было довольно холодно; во-вторых, тянуть дальше смысла не было. Они оба знали, зачем они здесь и осознание этого дарило легкий трепет и волны возбуждения, которое настигло их еще в ресторане и продолжало расти по мере приближения такси к пункту назначения.       — Довольно милый домик, — молчание решил разрушить Франциск.       — Милый? Вы не могли подобрать более подходящий эпитет? — раздраженно выдохнул Артур.       — Он правда милый, — рассмеялся Бонфуа, пряча руки в карманы.       — Если он вам кажется милым, значит мне стоит затеять ремонт.       — Вы не полагаетесь на мой вкус?       Артур недовольно посмотрел на француза и сделал шаг вперед. Бонфуа последовал за ним.       Ключ клацнул. Петли заскрипели. Дверь захлопнулась.       Мужчин сразу обдало приятным теплом дома. В полной тишине послышалось шуршание верхней одежды и скрип половиков.       — Желаете чего-нибудь выпить? — Артур прошел вглубь дома, включая свет.       — Я бы не отказался от теплого вина, если найдется, — Франциск стал внимательно изучать интерьер дома. Что может лучше рассказать о человеке, чем его собственное жилище?       — Теплое вино? Разве его предпочтительно пить не прохладным?       — Необязательно. В такую морозную погоду самое лучшее средство согреться — выпить теплого вина с ароматными специями.       — Вино у меня найдется, но я не уверен, что смогу его сделать правильно. Предоставлю лучше вам свою кухню, — Артур включил свет. Комнату осветил легкий свет из настенных ламп. Темно-бежевые тона кухни создавали приятную атмосферу уюта и комфорта. Керкленд достал из шкафчика закрытую бутылку вина и протянул ее Франциску. — Специи в ящике стола возле плиты.       — У вас есть чувство вкуса, месье Керкленд. Или этот ремонт достался вам от прежних хозяев? — усмехнулся Франциск, забирая бутылку из рук профессора, при этом как бы случайно задевая его ладонь подушечками пальцев.       — Дом был новый, когда я его покупал. Агенство оставило мне дом с белыми стенами, все остальное… — Артур немного замялся, — я делал дом под себя и не думал, что в нем в скором времени появится кто-то второй.       Франциск чуть было не выпустил бутылку из рук. Эта фраза почти приравнивалась к признанию в любви.       — Что же, кухня вполне неплоха. Если весь остальной дом в подобном стиле, я даже признаю, что у вас есть чувство вкуса, — улыбнулся Бонфуа.       Артур цокнул и отвернулся, но от глаз француза не укрылась легкая улыбка англичанина.       Франциск быстро освоился на кухне. Вино уже грелось в кастрюле, пару крепких бокалов стояли на столе, а приправы были подобраны в самых ароматных вариациях. Бонфуа заметил, что почти все баночки с приправами были закрыты и еще ни разу не открывались.       — Месье Артур, вы не готовите дома?       — Я… Не успеваю. Зачастую я поздно возвращаюсь и мне проще перекусить где-нибудь вне дома.       — Даже в выходные дни?       — В выходные мне не до готовки. Это слишком утомительно, а мне просто хочется отдохнуть.       — Готовка тоже своего рода отдых, если к ней правильно подойти, — улыбался Бонфуа, разливая вино по бокалам, — я люблю готовить в свободное время. Это помогает немного расслабить мозги.       — Мои мозги обычно напрягаются, когда я пытаюсь готовить.       — Так вы все-таки готовите? — рассмеялся Франциск, рассыпая душистые специи в стаканы.       — Иногда, — скривив губы, ответил англичанин.       — Интересное зрелище, — Франциск поставил перед Артуром стакан с теплым вином. Запахи гвоздики и корицы смешивались с тягучим ароматом вина, который слегка покалывал нос алкогольным флером.       Артур слегка пригубил вино и нахмурил брови. Горячая жидкость обожгла язык и небо.       — Аккуратнее, оно горячее, — улыбнулся француз, грея ладони о бокал.       — Вовремя вы предупредили, — поджал губы Керкленд, возвращая бокал на стол.       — Но в доме прохладно, — поежился француз.       — Я могу одолжить свитер, — не подумав, выпалил Артур и резко замолчал. Алый румянец снова добрался до щек профессора, но тот решил его скрыть, вновь взявшись за бокал с вином.       Прежнее алкогольное помутнение уже выветрилось из Керкленда, а теплое вино еще не успело сделать свое дело, но Артур все равно отличался от того профессора Артура, которого привык видеть Бонфуа. Этот Артур был… Домашним? А еще он казался немного растерянным, что крайне не свойственно профессору Артуру.       Бонфуа улыбнулся. Да, это был его Артур. Не надменный и язвительный профессор Керкленд, которого знали все остальные студенты, это был только его Артур, такой же язвительный, такой же надменный, но по-особенному. И эту его сторону знает только он.       — Месье Керкленд, мы можем перейти на ты?       — Думаю, можем, — кивнул Артур, все еще растерянный из-за своей последней фразы.       — Артур, — Бонфуа впервые обратился к профессору по имени и это вызвало невероятно странные, и в тоже время приятные ощущения, — ты не мог бы одолжить мне свой свитер?       Керкленд сделал еще глоток теплого вина. Теперь оно перестало быть обжигающим, а стало приятно-теплым и вкусным.       — Пожалуй, есть более приятное средство, чтобы согреться, — Артур поднял взгляд на удивленного и довольного Франциска.       Сегодня действительно день, когда случаются чудеса.       Сначала Бонфуа хотел что-нибудь ответить, но подходящих слов не нашлось. Он так и замер в немом оцепенении с растерянной полуулыбкой на губах и распахнутыми голубыми глазами.       Сколько прошло времени с того момента, когда он впервые увидел Керкленда? Год? Два? Десять? А может целое столетие? Он всегда был влюблен в него, с их самой первой встречи в кафе, но когда он успел его полюбить? Вот так, по-настоящему. Со всеми его недостатками. Со всеми его придирками. Со всеми…       Франциск медленно поднялся со стула и сделал шаг навстречу Артуру. Тот откинулся на спинку стула и стал с самодовольной улыбкой наблюдать за тем, что же дальше предпримет француз. Больше всего Бонфуа сейчас хотелось стереть эту улыбочку с лица и заменить ее той легкой улыбкой, которая так редко появляется на губах англичанина. Но даже сейчас он не выходит из образа и это еще больше заводит.       Бонфуа склонился над Керклендом и уперся руками о спинку стула. Франциск был на пол головы выше Артура и ему это нравилось.       Еще одно движение вперед и он получит то, чего так хотел все это время.       Но и эту радость Артур украл у него. Он первый подался вперед, срывая с губ француза заветный поцелуй. Почти невесомое прикосновение, но его вполне было достаточно, чтобы прилив возбуждения охватил парня с головы до ног.       Длинные пальцы коснулись незащищенной одеждой кожи шеи, медленно скользя к светлым волосам. Франциск почувствовал, как Артур дернул уголком губы.       Щекотно.       Поцелуй стал более глубоким, все сильнее затуманивая разум и разжигая пламя желания.       Артур его. Наконец-то. Он долго этого хотел.       Холодные пальцы коснулись щеки француза. Легкая щетина кольнула подушечки. Артур скользнул пальцами по лицу и добрался до галстука-бабочки. С первого взгляда на него, еще там, в ресторане, ему жутко захотелось развязать его.       Пальцы потянули за шелковую ткань и бабочка развязалась. Еще одно движение и галстук сполз на пол.       Почему-то эта маленькая деталь доставила Артуру невероятное наслаждение. Пожалуй, бабочки все же очень идут этому французу. Особенно, когда их развязывает он.       Франциск решил последовать примеру профессора. Бонфуа ослабил галстук Керкленда, расстегнув верхнюю пуговицу рубахи. А за ней и вторую. Пальцы снова потянули за узел галстука и тот полностью слетел с шеи англичанина, угодив на другой стол. Следующая пуговица.       Поцелуй был прерван. Артур с удовольствием наблюдал, как Франциск своими длинными пальцами вынимает пуговицы из петель на его рубахе, оставляя после каждой легкий поцелуй.       Пуговицы закончились.       Снимая рубаху с преподавателя, Франциск с удивлением приметил несколько татуировок на теле англичанина. Видимо, у кого-то была бурная молодость.       Артур заметил взгляд Бонфуа и усмехнулся:       — Я играл в рок-группе в университете.       — Я много раз представлял тебя обнаженным, но даже в самых смелых фантазиях, я не мог представить, что у тебя есть тату, — Франциск обвел пальцами замысловатые черные узоры на ребрах англичанина.       — Значит, плохо представлял, — хмыкнул Керкеленд, накручивая прядь светлых длинных волос на палец.       Губы прикоснулись к татуированной коже. Артур слегка дернулся, сильнее сжимая в пальцах копну густых волос.       — Какой вы чувствительный, месье Артур, — горячее дыхание, вырвавшееся из губ Франциска, заставило англичанина вздохнуть чуть глубже.       Теплая ладонь легла на пах, чуть надавливая и сжимая. Возрастающие возбуждение отчетливо ощущалось сквозь плотную материю брюк. Артур сглотнул накопившуюся слюну и запрокинул голову назад.       Пути обратно уже нет.       Керкленд не беспокоился о болезненных ощущениях или чем-то подобном. Университетские годы у будущего профессора действительно прошли на славу, и через подобного рода отношения он уже проходил. Но ведь Франциск об этом не знал и эта маленькая тайна очень развлекала англичанина.       Но, кажется, Бонфуа никак не смущала мысль о том, что он может быть первым. Он уже был поглощен своими ощущениями.       Чертов эгоист.       Бляха ремня клацнула. Артур подавил первый тихий стон, когда возбужденная плоть наконец высвободилась из плотной материи брюк.       — Не… Здесь, — судорожно выдохнул Артур, — неудобно.       Бонфуа качнул головой в знак согласия и отстранился. Хитрая улыбка затаилась на лице француза, пока он наблюдал за тем, как профессор поднимается со стула и опускается рядом с ним, на пол. Далеко уходить он не стал. Что же, секса на кухне у Франциска еще было и сейчас самое время это исправить.       Франциск навис над Артуром, заставляя того запрокинуть голову, чтобы получить очередной поцелуй. Англичанин глубоко и часто дышит, и эта самая желанная музыка для ушей француза.       Артур ежится, когда его оголенная спина соприкасается с холодным кафелем, но грудь и живот обдает приятным жаром, исходящим от тела Франциска.       Пуговицы на белоснежной рубахе Бонфуа были уже расстегнуты, а Артур уже не мог вспомнить, кто и когда с ними расправился.       Губы практически не отрывались друг от друга, а в те редкие моменты, когда поцелуй прекращался, они жадно глотали воздух, чтобы не лишиться сознания от нехватки кислорода.       Пальцы комкали материю рубахи, пытаясь разорвать ее. Артур давно не испытывал такого возбуждения. Руки, дрожащие от наслаждения, потянулись к ремню француза.       Когда ладонь прошлась вдоль паха, Франциск чуть не лишился сознания от чертовски сильного перевозбуждения. Вся эта прелюдия слишком сильно затянулась.       Бонфуа спускает брюки с профессора, и позволяет тому расстегнуть свои. Ладони скользят по голой коже торса, пальцы обводят подбородок, скулу и проникают в приоткрытый рот; чувствуют, как язык скользит по коже, смачивая пальцы слюной. Артур сжимает челюсть, больно прикусывая пальцы. Франциск понимает намек и вынимает их, напоследок оттягивая нижнюю губу.       Англичанин вздрагивает, когда первый палец начинает проникать в него. Он уже успел подзабыть, что на первых порах это довольно неприятное ощущение. Пальцы запутываются в волосах француза, сжимая их сильнее. Франциск почти шипит от резкой боли и кусает Артура за шею, в отместку за причиненную боль.       С губ Керкленда слетает тихий смешок, смешиваясь с тихим стоном.       Они научились играть в войну, научатся играть и в любовь.       Второй палец входит легче. Артуру начинает нравится и его накрывает новая волна возбуждения. Глаза закрываются и он просто начинает тонуть в приятных ощущениях.       Франциск оставляет на горячей коже свои легкие поцелуи, из всех сил стараясь не сорваться прямо сейчас. Но тихие стоны и глубокие вздохи все больше дурманят голову, заставляя забыть о всех мерах предосторожности.       Бонфуа приспускает брюки.       Артур выгибает спину, когда Франциск наконец входит в него, обхватывая ногами его поясницу и впиваясь пальцами в плечи француза. Бонфуа немного удивлен. Он думал, что с этим будет больше проблем, но… В его затуманенный разум приходит осознание и на губах растягивается широкая улыбка.       Нужно будет узнать об этом подробнее, но чуть позже.       Значит, можно не тянуть.       Франциск начинает наращивать темп, проникая все глубже в тело любимого профессора. На каждый толчок Артур отзывается громким стоном.       Пальцы мечутся по плечам и спине Бонфуа, сильнее комкая рубаху, которая какого-то черта до сих пор на нем.       В горле пересохло, перед глазами все расплывается, а по всему телу разливается жуткий жар.       Керкленд был рад тому, что он сейчас не в силах говорить, иначе потом ему было бы неловко за все те слова, которые крутятся сейчас у него в мыслях. И все они, какого-то хрена, на французском.       Франциск жадно смакует губы Артура, будто это первый и последний раз, когда он может к ним прикоснуться.       Тело начинает бить легкий озноб. Развязка уже близко. Артур кусает губы Франциска и слышит недовольное бормотание, которое быстро тонет в приступе нового стона.       Бонфуа отрывается от губ англичанина и больно впивается зубами в подбородок. Керкленд хватает француза за волосы и оттягивает голову назад, не желая проигрывать даже в этой маленькой потасовке.       Француз почти шипит и еще резче входит в англичанина.       Дыхание перехватывает. Пальцы в волосах сжимаются сильнее. Мышцы напрягаются и внезапно ослабевают. По всему телу начинает растекаться приятная истома.       Франциск делает еще несколько рывков и финиширует следом за Артуром, судорожно выдыхая прямо в губы англичанина.       Теперь в свои объятия их принимает холодный пол. Но желания подняться и уйти нет. Нет вообще никаких желаний, кроме как лежать на кухонном кафеле и слушать сбивчивое дыхание человека, который лежит рядом с тобой.       Первым от пола отрывается Артур. Англичанин накидывает свою рубаху на плечи и садиться на стул, придвигая к себе пепельницу и сигареты.       В тишине слышится щелчок зажигалки и воздух начинает наполнятся запахом табака.       — И кто был первым? — слышится откуда-то из-под стола насмешливый голос Франциска.       — Тот, кто набивал мне эти татуировки, — усмехается англичанин, выдыхая сигаретный дым.       — В тебе больше загадок, чем кажется.       — Надеюсь их хватит надолго. Поднимись с пола, он холодный.       — А если я заболею, ты будешь меня лечить?       — Нет, я отправлю тебя к знакомому доктору.       — С ним ты тоже трахался?       — Он женат. И тебе я тоже не советую к нему подкатывать, — Артур легко пихает француза в плечо.       — Какой ты романтичный, — смеется Франциск, но все же поднимается с пола.       Время медленно, но верно начинало ползти к девяти часам, а это значит, что сейчас, на другом конце города, начинала собираться другая компания.       Гилберт с недовольством осматривал квартиру, которую по случаю Рождества украсил Феличиано. Он, конечно, довольно давно не появлялся дома, полностью поселившись в квартире Вани, но он почему-то не подумал, что в его отсутствие их некогда совместную квартиру с Людвигом займет итальянец. Он ничего против не имел, чего уж там, но украшения ему не нравились. А потому он с кислой миной ходил по гостиной, ожидая пока хозяева накроют на стол.       Брагинский мило беседовал с Людвигом, помогая тому нарезать хлеб. Да уж, русский не любит сидеть без дела. А мог бы уделить немного внимания старшему брату, нежели вести светские беседы с младшим. Собственно, что именно больше раздражало Гилберта: неудачные украшения или милые беседы Вани и Людвига, немец так и смог определить. Но, так как эти двое были не намерены прекращать свою интереснейшую политическую беседу, а итальянец пропадал где-то на кухне, Гилу ничего не оставалось, кроме как дожидаться Антонио и его вредного мальчишку.       На радость Байльдшмидту, долго ему ждать не пришлось.       Раздался звонок домофона и с коридора послышались громкие возгласы Антонио, а спустя несколько минут, парочка появилась в дверях.       Южане принесли с собой пару бутылок хорошего вина и запах мороза и свежести. За окном снова повалил снег. Настоящее Рождество.       Гилберт вздохнул. Надо было оставаться дома, в теплых объятиях Ваньки, наедине, без лишних ушей и глаз. Немец состроил невольную гримасу. Что за бабские мысли? Как они вообще могли родиться в его голове?       Антонио рассказывал что-то смешное про то, как они с Романо чуть не упали, подскользнувшись. По всюду слышался дружные смех и забавные комментарии. Но Гилу почему-то совсем не хотелось шутить. Устав от шума, он вышел на балкон, чтобы немного привести свои мысли в порядок.       На улице все также метался снег. Повсюду, куда ни глянь, пестрели фонарики. Но все это не несло нужной радости. Гилберт не любил Рождество. В это время он почему-то всегда ощущал себя одиноким, даже если и проводил его в компании лучших друзей или семьи.       Дверь тихонько приоткрылась. Так тихо может заходить только один человек, и Байльдшмидту можно было даже не оборачиваться, чтобы узнать кто это.       — Ты чего торчишь тут в одиночестве? — большая ладонь легла на плечо.       — Снег все валит и валит. Это все из-за тебя.       — Из-за меня? — удивился Ваня, утыкаясь носом в белоснежные волосы немца.       — Это ты из России захватил с собой циклон снегопадов, — хрипло смеется Гилберт, пихая Брагинского локтем в живот.       — Еще один повод в чем-то обвинить Россию? — Ваня улыбается. Гилберт этого не видит, но он чувствует это.       — Еще один повод в чем-то обвинить тебя, — Байльдшмидт оборачивается и утыкается носом в подбородок Брагинского. — Черта ты вымахал таким здоровым? Мне из-за этого приходится поднимать голову.       — Поднимать голову зачем? — щурит свои фиалковые глаза Ваня, улыбаясь.       — За этим, — Байльдшмидт поднимает голову и целует русского, притягивая того за шарф.       Нет, этим Рождеством он не чувствует себя одиноким.       Вечер проходил в непринужденной обстановке. Пару споров о политике под бокал пива и стопочку водочки; пару споров о современном искусстве под бутылочку красного вина; а после все споры скатились в забавные истории из жизни. Заговорив о сексе, стараниями Гилберта и Антонио, ребята вспомнили о Франциске, но дозвониться ему так и не удалось. Видимо, он сейчас тоже не скучает.

***

      Утро выдалось морозным и солнечным. Солнечные лучи, то и дело проскакивающие через светлые шторы, настойчиво пытались вытащить профессора Керкленда из сонной неги. Подавшись на их уговоры, Артур открыл глаза и вяло потянулся.       Вторая половина кровати была пуста.       Сонно оторвав голову от подушки, Артур оглядел комнату. Рубашка Франциска все еще висела на спинке стула, а значит француз здесь. Лениво поднявшись с кровати, англичанин накинул на себя халат и спустился вниз. Из кухни доносился приятный аромат.       — Как ты быстро освоился, — Артур прошел в кухню и уселся за стол, наблюдая за тем, как Франциск в одном свитере - его свитере - орудует на его кухне.       — О, mon amour, ты уже проснулся, — прощебетал француз, оглядываясь на англичанина.       — Не называй меня так, — фыркнул Артур, придвигая к себе пепельницу.       — Почему? Это ведь правда.       — Потому что это раздражает.       — Тогда буду называть тебя так почаще, mon amour, — подмигнул Франциск, возвращаясь к своему занятию.       Керкленду оставалась лишь недовольно поджать губы и промолчать. Спорить с этим французом ему сейчас не хотелось, да и бессмысленное это занятие. Вчера они тоже начинали спорить. И Артур помнил, чем это закончилось.