Невидимка

                    Пьяный инцидент испортил оставшуюся часть путешествия. Всем. Во-первых, предполагавшийся обед в трактирчике был сорван: Борис декларировал, что он везёт Валерку ко врачу, а остальные не будут ведь предательски оставаться, чтобы пожрать ягнятину из-под сача. Во-вторых, уже на берегу в Шчепан поле пришлось объясняться с представителями рафтинг-центра наперебой с протрезвевшими виновниками скандала — по-видимому, их рыжий инструктор огрёб себе неприятности, да и Душица заметно сникла, подрастеряла свой борзый пыл. В-третьих, Лерка ужасно стеснялся того безудержного внимания, которым его окружили со всех сторон: из рафта вынесли на руках, всем принесли воды, а ему черничный сок, человек десять из базы сбежалось, чтобы полюбоваться его раной на голове, кто-то даже фоткал, как ему забинтовывали голову, а потом ещё и в машину на руках как инвалида понесли. В-четвёртых, Матвей чуть было не поругался с Борисом. Он был против, чтобы Лерка ехал куда-то без друзей. Но ни Костик, ни Артём не поддержали расписного друга, поэтому у того аффективно вырвался железнобетонный аргумент:       — Кругом развелось этих пи… — окончание фразы было скомкано, но все поняли, что речь не о пикачу или пингвинах. Дальше ехали в атмосфере обиды, неловкой тишины и тупого упрямства. Борис, конечно, не внял обличительным речам Матвея, парней высадили около их отеля, а приунывшего Лерку повезли дальше, в новую Будву, в какую-то клинику.       Клиника оказалась маленькой квартирой на первом этаже миниотеля, обильно увешанного яркой бугенвиллией. Там их ждал недовольный доктор в светло-голубой форме — Радомир. Сразу стало ясно, что он знакомый Бориса. Они сначала вполголоса разговаривали на черногорском, поглядывая на пострадавшего, что Лерку страшно злило. Потом Радомир на чистейшем русском (раздражение нарастало) вкрадчиво беседовал с пациентом: где болит, не тошнит ли, хорошо ли слышит, всё ли помнит. Голова была разоблачена от бинтов, рана обработана чем-то сильно пахнущим. Повели в соседнюю комнату, где стоял гигантский аппарат для томографии, ещё минут двадцать Лерка провёл на ложе этой махины, которая издавала какие-то шаркающие звуки. Результаты доктора не впечатлили (значит, всё хорошо), но велено было выпить таблетку, и напоследок внутримышечно вкололи какой-то больнючий укол. Радомир на красивом бланке выписал рецепт для аптеки, велел лежать не менее десяти дней — и не на пляже, а в постели (Борис удовлетворённо кивал). Лерка заметил, сколько денежных купюр Борис передал Радомиру за этот куцый приём, и всю дорогу до аптеки и до отеля пилил благодетеля, как сварливая жена, за то, что транжирит деньги и «раздувает из мухи слона». И вообще:       — Мне в «Даклей» надо! Доктор прописал постельный режим!       — Вот и полежишь у меня!       — У меня есть собственная кровать, да и там мне спокойнее будет.       — Зато мне не спокойнее.       — Вези меня в «Даклей»!       — Нет. Я уже всё решил. Тем более тебе надо уколы делать.       — А у тебя там медсестра в горничных?       — Я сам себе медсестра.       — Бли-и-ин! Ты ещё и уколы мне будешь делать?       — Буду.       — Борис, мы ведь оба знаем, зачем ты меня туда везёшь!       — Зачем?       — Ты хочешь меня в постель затащить!       — Ну, так доктор же прописал.       — Борис!       — И разговаривать тебе много нельзя. Не нервничай, тебе понравится.       — Что мне понравится?       — Я.       Лерка страдальчески застонал. На какой-нибудь более очевидный протест у него не было ни сил, ни характера. В Splendid докатили быстро. Персонал, завидев Борислава с печальным растрёпанным юношей в купальных шортах, подобострастно улыбался.       — Ты не хозяин здесь случайно? — даже спросил Лерка, настолько мимика прислуги отдавала раболепием.       — Только партнёр, с очень скромной долей.       — А кто хозяин?       — Один турок, — Борис лукаво подмигнул.       — Анвар???       — Никто не знает, — улыбка стала ещё шире. — Это же Балканы, здесь не принято афишировать какую-либо причастность к Османской империи. Политкорректность тут не растёт — не климат для неё. Поэтому не спрашивай.       Лерка и вправду замолк, почему-то прищурился и прибавил шагу за самодовольным дольщиком курортного пирога.       Конечно, апартаменты Бориса под номером 208 поражали роскошью и простотой одновременно: белые стены с эффектом потёртой штукатурки и золочёные изогнутые ручки на дверях и шкафах. Белый шёлк, прикрывающий череду французских окон, слегка шевелился от морского дыхания, что проникало снаружи. Красные кресла и клетчатый диван, стеклянный стол с надменно-тонким макбуком, зеркало странной формы напротив гигантской кровати с восемью подушками, выстроенными в шеренгу, корзина рубиновых роз и огромная плазма на стене — всё в готовности угождать и ублажать хозяина этого люкса.       Пока Лерка медленно обходил номер, разглядывал и ощупывал его, Борис заказал ужин, достал из шкафа махровый халат для гостя. Потом обалдевший гость плескался в душе, обильно поливая себя всякими душистыми пенами и гелями. Выходить из ванной комнаты не хотелось, сердце постукивало тревожно. Лерка сначала долго просто просидел на краешке мраморной ванны, после рассматривал себя в зеркало и даже гримасничал: вот он жалкий, вот он обиженный, вот он удивлённый, вот он возмущённый, вот сама скромность, ещё скромнее, ещё…       Представление для зеркала было прервано нагло без стука вошедшим Борисом.       — Ты в порядке? А то ужин принесли, а ты всё не выходишь. — Мужчина вдруг стал раздеваться, оголяя бронзовое тело. Одно дело, когда раздеваются на берегу реки, другое — в относительно небольшом помещении, когда в свидетелях лишь мрамор и зеркала. Увидев выпученные глаза Лерки, Борис пояснил: — Я тоже в душ, надо смыть с себя этот рафтинг… Можешь остаться. — И стал снимать трусы. Скромного гостя смыло из ванны в одно мгновение.       В комнате на стеклянном столике сервирован ужин на две персоны. В стальном ведёрке уже откупоренная бутылка с шампанским (не «Ламбруско») закаляется в ледяной бане. Макбук переселён на кровать. Валерка уселся рядом с яблочным гаджетом, раскрыл ноутбук, нажал клавишу «on». На чёрном фоне появилось серебряное яблоко и тихий знакомый звук приветствия. Пароля нет… И вдруг на рабочем столе фотография — Лерка. Нет, Костя. Совсем другое выражение лица. Он сидит в кресле. Голый. Подтянул колени к груди, обхватил ноги одной рукой. Второй он показывал средний палец снимавшему, на запястье часы, на белом циферблате виден швейцарский крест и маленькие буквы Vacheron Constantin. Волосы довольно длинные, каштановые, вьются. Парень что-то говорит. Что-то наглое, прищурившись и оскалившись. Лерка прилип к монитору, рассматривая фотографию. Снимок очень удачный: кажется, что удалось поймать движение губ, блеск глаз, тиканье золотых стрелок.       — Ты очень похож, — голос оказался совсем близко. Лерка пропустил момент, когда Борис вышел из ванной и подобрался к нему.       — Неразумно держать такую фотографию на рабочем столе, — дерзко ответил Валера, отстраняясь от близкого контакта.       — А это не рабочий комп, для личного пользования.       — Всё равно! Убирай!       — Опа! Тебе-то что? Неприятно? Хочешь, я твою фотку сюда помещу.       — Не хочу.       — Пойдём ужинать. Любишь баранину?       — Д-да…       — Отлично. А он не любил, — Борис улыбнулся. Выключил макбук и усадил Лерку в кресло, за трапезу. Он плеснул шампанское в тонкие бокалы. — Давай выпьем за его величество Случай!       — Давай…       Нежный звон стекла — и свидание в халатах началось. Аппетит разогревал разговор, который осторожно начал Лерка.       — Скажи, а если бы я всё-таки оказался этим Костей, — он кивнул в сторону мака, — что бы ты делал?       — Не знаю. Но боюсь, не сдержался бы… Думаю, что Костику следует опасаться встречи со мной. Я поэтому и удивился, когда ты не побежал тогда в ресторане и даже не скрылся из отеля.       — Ты на него так зол только потому, что он бросил тебя? Или он действительно тебя обокрал? Выпотрошил? Тебя или Анвара?       — Нет. Он разбил мою машину. Я подарил ему часы, одежду по мелочи… Мы были на базе на выходных. Это основные траты, ерунда... Когда он исчез, ничего ценного не пропало… У Анвара тем более…       — Может, он действительно кем-то подослан был, репутацию тебе подмочил?       — Репутацию-то подмочил… Свадьбу расстроил. Но это даже к лучшему. Алису я не любил, да и она меня тоже. Сейчас бы жили два чужих друг другу человека…       — Тогда не понимаю… Может, просто Костя тебя тоже не любил. Просто ушёл. Разве не имеет право?       — За умышленное заражение ВИЧ следует уголовная ответственность, ты знаешь об этом?       — И? Он тебя СПИДом заразил?! — у Лерки глаза на лоб поползли.       — Нет! Он меня собой заразил! — Борис повысил голос. — Причём преднамеренно, с отягчающими обстоятельствами. Это совсем не было похоже на простые увлечения, что со мной и раньше случались. И ещё… Я же выяснил, что он мне врал, когда искал его.       — Ну и врал… подумаешь! Может, он не мог сказать правду?       — Ты не понимаешь. Я-то ему не врал. Был открыт и беззащитен.       — Но ведь он с самого начала сказал тебе, что «блядь», чтобы ты «не вляпался». Не врал, значит!       — Он мне говорил, что любит!       — Оу… это, конечно, серьёзное обвинение, — теперь разошёлся Лерка, он даже сам налил себе шампанского доверху. — Борис, вы просто развлеклись, потом разбежались, и если нет никакого ущерба, то я не понимаю…       — Ущерб есть! Он видел, что я уже не могу без него, что я выбрал его: разругался с Анваром, порвал с Говоровыми, готов был ехать с ним в либеральные страны, чтобы жить открыто, начал искать покупателя…       — А может, он не готов был к такому повороту?       — Он мог бы сказать.       — Борис, а если Костя к тебе захочет вернуться? Сейчас постучат в дверь — и он на пороге, дескать, осознал, искал, прости? Что ты сделаешь?       — Я… я скажу ему, что его место занято. — И в дверь постучали. Теперь выпучили глаза оба. Борис медленно встал и, как будто взрывной механизм, аккуратно открыл дверь. На пороге стояла официантка из ресторана. Принесли десерт.       Фрукты и чизкейк не располагали к воспоминаниям, Борис перевёл тему разговора с Костика на Лерку. Расспрашивал про институт, про друзей, что подозрительно не звонили, про то, как съездили в Испанию в прошлом году, про планы на жизнь. Винцо развязало Лерке язык, и он выложил всё про сексуальные похождения красавца Кости, про то, как круто Матвей владеет барабанной установкой и участвует в соревнованиях на маунтинбайке, про то, как Артём в Испании на спор провёл целый день на нудистском пляже, как он сам потерялся в Барселоне и оказался среди жёлто-полосатых футбольных фанатов местного культового клуба. Как горячие каталонские болельщики сначала чуть не прибили его, а потом с почестями доставили к отелю в Санта-Сусанну. Борис слушал восторженно, заказал ещё бутылку. Выпили и её. Перешли на сегодняшние события, на тему экстремального отдыха. Лерка аж открыл рот, когда услышал неожиданное признание:       — Я ведь рассчитывал, что в экстремальных условиях ты выдашь себя! Поэтому потащил вас на рафтинг. В пограничных ситуациях человек не контролирует себя; если бы ты был Костей, то заговорил бы его словечками, выдал бы себя жестами…       — Подожди… Эти пьянчуги тобой срежиссированы?       — Нет, конечно! Хотя они отлично вписались в программу.       — И что? Раскрыл мою сущность?       — Если честно, то в какой-то момент мне показалось, что ты Костя. Но это быстро прошло, — Борис смеялся. — Вряд ли бы Костик ринулся на врага один на один. Да и его любимое «бля» от тебя я ни разу не услышал.       Неясно, кто первым заметил, что давно ночь. Борис вдруг вспомнил про уколы и вообще засуетился: парень черепушку стукнул, а он его разговорами мучит! Как только возникла перспектива ложиться спать в кровать к Борису, Лерка сник, хотя кровать эта позволяла спать звездой и с соседом с другого края даже не задевать друг друга. Робкая попытка прилечь на диване была с негодованием пресечена. Гостю было велено оголять ягодицу для «витамина группы В». Укол был поставлен почти нежно, с придыханием. Лерик завернулся поплотнее в махровый халат, зарылся в одеяло, завалил себя подушками так, что только специальные детекторы, что используют на завалах, могли бы его отыскать в этой белой груде белья и пуха.       Однако Борису детектор не понадобился. Он выключил свет, прикрыл окна-двери на балкон, зашторил шёлком любопытную луну и здесь же, на фоне сияющей белизны портьер, скинул с себя халат, прекрасно зная, что прицел Леркиного глаза следит за ним из-под подушек. Конечно, Борис понимал, что сложен великолепно, что он облит рассеянным лунным светом, как греческий бог. А классика всегда привлекает, даже сотрясение мозга не может помешать этой тяге. И под подушками произошло шевеление.       Обнажённый Борислав — партнёр с совсем немаленькой долей мужского достоинства — направился прямо на шевеление. Белая куча подушек и ткани вдруг поползла на другой край кровати. Борис засмеялся и прыгнул прямо на эту кучу. Из-под неё раздался писк. Бронзовые руки раскидали подушки и обнаружили испуганное тельце, сграбастали, стиснули; Лерка почувствовал, что, пожалуй, не может шевелиться. Он сжал глаза, рот, наморщил лоб, перестал дышать.       — Дурачок, — услышал он шёпот. — Ты же не думаешь, что я буду тебя насиловать? Только ласкать. Расслабься. Я только попробую… Например, так… — И Лерка ощутил мягкое прикосновение на подбородке, на сжатых губах, на носу, на глазах, на виске, на скулах и ниже. От Бориса горячо пахло вином и мясным соусом. Он целовал плечи, прикусывал тонкую кожу, тёрся своей щетинистой щекой. Потом осторожно отпустил захват, и сухие тёплые ладони стали гладить руки, грудь, шею. Лерка вдруг вспомнил, что надо дышать, и даже открыл глаза. Перед ним глаза Бориса. Они не смеются. Они смотрят с любовью, с тихой нежностью, а не со звериной страстью. И вновь горячие руки, неутомимые губы, винный запах, тяжесть крепкого тела — так, что Лерик стал отходить от бревенчатого состояния, его руки медленно поползли на спину коварного соблазнителя, рот вдруг сам по себе открылся. Предатель.       Борис был очень внимателен, поэтому сразу приник к Леркиному рту — вернее, проник туда. Целовал, как глотал, как пил целительную влагу, отрываясь и вновь припадая, сбивая дыхание и разум. У Лерки, видимо, тоже планка сбилась: он сам тянулся за чужими губами, когда те вдруг отделялись, чтоб набрать воздуха и сил, он сам выпустил зубы, чтобы придержать винную кожу. Он даже в неудовольствии закрутил головой, когда губы Бориса нырнули на шею, на грудь, на живот, и халат совершенно не ощущался. Но тут же Лерка опять застыл, ибо тёплые руки оказались на ягодицах, а умелый язык выписывал что-то совсем близко к гудящему паху. Невозможно терпеть и сдерживаться, хочется взорваться и улететь к чертям, хочется выть и материться, хочется, чтобы он продолжал эту пытку! Лерку выгнуло вперёд к белой голове Бориса, тот как будто этого и добивался, обхватил губами напряжённый орган и стал нанизываться на него, всё приближая момент белой истерики. Но Борис всё же совершил ошибку: просунул палец Мальчишу в задний проход. И Лерка сразу дёрнулся, как проснулся. Он оттолкнул голову Бориса от своего паха, развернулся на бок, схватил подушку зубами и единственное, что позволил, — это закончить рукотворно. Тяжело дыша, но не отцепляясь от подушки, он пролежал ещё несколько минут, нещадно кляня себя за то, что вообще попёрся в этот шикарный номер к совратителю. А совратитель продолжал целовать его в плечо и в шею и что-то шептать. Лерка прислушался, хотя было трудно — в ушах шумело море:       — Не получилось… Но не может ведь быть так похож? Не получилось… Мой мальчик.       Как только он расслышал эти слова, так шум и пропал.       — Борис, я завтра с утра к своим! Зря я остался!       — Но тебе ведь было хорошо.       — Я. Не. Костя! А сейчас я в душ! — И Лерка выкрутился из душных рук, из прохладных простыней и юркнул в ванную комнату. Там он, стоя под весёлыми струями, ругал себя (а может, и не себя):       — Придурок! А чего ожидал-то? Придурок! Надо валить! Какого чёрта я сюда пришёл? Придурок! — Возможно, он даже плакал. Но вода смывала эту возможность.       Борис же стоял с той стороны двери в ванную комнату и прислушивался. На лице смятение: не поймёт, кто «придурок»? Так и простояли: один — под водой, другой — под луной; один — до сморщенной кожи, другой — до пупырчатого озноба. А потом, как только шум воды стих, тот, кто в пупырышках, сиганул в постель и сделал вид, что спит, даже засопел. Потом вышел тот, кто со сморщенной кожей на пальцах и ладонях, улёгся на другую сторону кровати.       — Придурок! — и это как отмашка к действительно сну.       Утром Лерка проснулся один. Солнце уже вовсю нагревало реальность. На стеклянном столике остатки ужина были убраны. Сейчас там натюрмортно красовались кувшин с соком, огромный персик, стакан и записка. На бумажке: «Я на море».       Лерка потуже завернулся в халат, умылся. Выпил стакан холодного сока, выйдя на балкон. Там теплынь и светлынь, пахнет морем и небом. Ему показалось, что одинокая плывущая «голова» в море — это Борис. Пловец заплыл невообразимо далеко — и всё ещё плыл вдаль.       Лерка вернулся в комнату, поискал свой телефон. Не нашёл. Увидел макбук Бориса. Оживил его. Устроился в кресле с персиком и с ноутбуком. Но уже через несколько минут в дверь громко постучали. «Может, десерт принесли?» — хмыкнул про себя мальчик с персиком. Потащился открывать. Нет, не десерт.