Бумажный чародей и музыка сфер

      Когда тьма сияет ярче звезд, мойры объявляют начало ночи проклятых.       Те, кто выторговал себе несравнимую силу или величайшую удачу, кто молил о вечной красоте или бесконечном обожании, кто убивал или колдовал на костях черную, вязкую, гадкую магию, просыпались от резкого звона в ушах. Они падали с кроватей, ударяясь щеками о доски пола, разбивали любимую чашку с кофе — если они еще помнили, как любить, — оступались на лестнице. Ничего не могло подарить им сна: рот переполнялся соленым привкусом крови из открывшихся десен, а голени так ломило, словно от ударов битой поперек кости — отвратительное, невыносимое чувство, которое не способно скрыть даже мощными лекарствами.       Можно пытаться смириться с этим — ведь это лишь одна ночь; скоро небо над горизонтом начнет светлеть, переливаясь из нежной синевы в ласково-розовый цвет губ младенца, напившегося молока. Можно молча лежать и страдать, теша себя обещаниями, что к утру все прекратится, и начнется прежняя, размеренная жизнь. Можно, все это можно. Но это бесцельнее осушения океана ситом.       А можно открыть сердце тьме и напитаться ею. Пообещать, что готов отдать ей всего себя больше, чем на одну ночь — только пусть даст еще больше силы, еще больше ниточек кукловода на пальцы и мрачного блеска в глаза. И, если тьма сочтет тебя достойным, разрезать ножом ладонь и завершить ритуал, чувствуя, как тлеют печати на теле, скрепляющие ваш союз.       Мойры называют это Наследием.       Марта, о, Марта, свято твое имя! Зачем дала ты бестелесным старухам обхватить тебя своими призрачными руками; зачем не отворачиваешься, когда они впиваются в тебя одним, двумя и тремя мертвыми глазами? Несчастное, проклятое дитя. Ты рада сейчас, чувствуя, как через влажные волосы прорастают витые рога, как сереет кожа и наливаются желтым глаза. Ты улыбаешься, рисуя собственной кровью знаки на теле, не ощущая смрадного дыхания за плечами. Мойры увлекают тебя в вальс в языки черного пламени, и ты смеешься, представляя любимого, бережно сжимающего твои пальцы. Отчаявшееся, проклятое дитя.       Наследие убьет тебя, не дав увидеть и тридцатого года жизни.