Бумажный чародей и музыка сфер

      Первейшая ходит по кругу, осыпая Сильвану черными перьями. Босые ноги оставляют влажные следы на пыльном полу — темные, смазанные следы, больше похожие на засечки от вороньих когтей. Оглушающее карканье так и не превратилось в праздничный гимн, как она обещала; птицы, сидящие на сухих ветвях и белых страницах гримуаров остались злы и равнодушны.       Им нет дела до девочки в круге из золы и пепла.       Им нет дела до гортанного воя, срывающегося с губ Первейшей, больше похожего на звон натянутой струны.       Им нет дела до самих себя, намертво прилипших чарами ссохшейся старухи.       Сильвана смотрит в пол и только в пол, боясь помутиться рассудком. У лесной хижины, в которую ее привела Первейшая, нет крыши и нет стен — но есть окна, в которых сверкают звезды иных миров. В ней есть камин, из которого растет плакучая ива — или же это в иве горит такое черное, такое холодное пламя? Тьма крадется из шороха страниц, шелеста падающих перьев и чуть слышного, мимолетного моргания птиц; тьма закручивается спиралью, возводя вокруг Сильваны ленивый водоворот из вороньей крови и сожженных костей; тьма шепчет и предлагает окунуться в нее, как в воду.       Сильвана моргает, сглатывая слезы, и крепче прижимает к груди гримуар. В ней что-то меняется, что-то _очерняется_ — она чувствует, как горячая жижа стекает по волосам и расползается вином по платью, окрашивая их в траурные цвета. Она чувствует прикосновение перьев под подбородком и тычки клювов по лодыжкам и плачет, не смея издать ни всхлипа.       Лучше уж так, проходить всё это одной.       Первейшая хватает ворона с ивово-каминной полки и, сдавив ему горло, снимает повязку с запястья.       — Подними голову, первая дочь.       Сильвана спешно моргает и поднимает взгляд. Черная вуаль колышется от дыхания Первейшей, но так и не приоткрывает ее глаз — злых, голодных, зеленых глаз, чем-то похожих на вороньи. Сильвана робко откладывает гримуар и протягивает руки, стараясь не выйти за пределы пепельного круга; она манит ворона, и тот садится на ее ладонь, не прекращая громко каркать.       Первейшая чертит в воздухе Знак, и хижину сносит потоком ослепительно-голубого огня.       Придя в чувство, Сильвана озирается и жалеет, что не пришла в себя уже в доме: теперь ей предстоит обратный путь по непроглядно-черному лесу, по трупам птиц и колким ветвям, которых некому обломать, чтобы проложить тропу. Теперь ей предстоит всю ночь метаться от ощущения вороньих перьев, лезущих из-под кожи на скулах и лопатках. Теперь ей предстоят ласковые объятья Первейшей и ее хриплая похвала, такая редкая и страшная:       — Теперь ты особь К, дорогая.