Её сердце

Желтый, красный, оранжевый, местами то теплый золотой, то холодный медный, изредка ярко-рыжий, удивительно-нежный, но при этом обжигающе-опасный, огонь медленно пожирает очередное любезно подкинутое Клаусом полено. Древесина упорно, но бессмысленно сопротивляется, звонко трещит и отбивается от его настойчивых объятий. А вокруг пахнет теплом и уютом, песочным печеньем и детским смехом, женской любовью и терпким крепким алкоголем. А огонь занимается с новой силой, выпуская в воздух яркие всполохи и завихрении синих искр, тонкий сизый дым и призрачный запах свободы. А где-то там за окном хмурится черная ночь с ее непроглядными густыми облаками, бледными далекими звездами и луной-блюдцем, что дарят свой тусклый свет этому миру. И чернее этой ночи могут быть только его мысли, а она такая длинная и протяжная, как его тоска, такая же глухая и непробиваемая, как и его одиночество. И он с унынием заглядывает в свое сердце, с грустью отмечая всю его боль, накопленную за прожитые годы, вроде бы местами уже забытую, но недавними событиями вновь развороченную, поднятую наружу с самого его дна, чтобы такими темными ночами напоминать ему о его ненужности. Мужчина морщится, прикладываясь в очередной раз к стакану, чтобы сделать большой глоток, чтобы хоть на мгновение забыть это щемящее чувство в груди. Впивается в нее пальцами, сминая ткань рубашки, и вновь откидывается в кресло, скрываясь за его широкой спинкой и дорогой обивкой. Он разглядывает, подсвеченные мягким светом камина, свои руки. Ему до сих пор кажется, что они испачканы кровью, он видит ее под своими ногтями, и все еще может ощутить, как она просачивается сквозь эти талантливые пальцы художника, течет по его запястью и дальше, до локтя, где она скапливается в крупные капли и под собственной тяжестью оседает. Практически бесшумно, но все же отчаянно гулко падает, отдавая последнюю дань ее обладателю. Лишь для того, чтобы он сохранил этот едва уловимый звук в своей памяти. Чтобы он помнил. Чтобы он не забывал. Чтобы именно в такие моменты вскрывал свой тайник, где он надежно спрятал ощущения вязкой крови на коже и глухой ее стук о ворс ковра. И он бы рад забыть, да только не может. И его мозг вновь и вновь заставляет его ёжиться под гнетом собственных воспоминаний, заставляя липкий пот крупными бусинами собираться на лбу, а мурашки пробегать в странном танце по его спине. От них он дергается и роняет бокал с недопитой жидкостью на пол, ковер принимает его в свои заботливые руки, впитывая янтарный алкоголь в себя и разнося щекочущий запах по гостиной. — Клаус? Звонкий женский голос заставляет его морщиться еще сильнее, и он еще больше прячет свое лицо в ладонях, опираясь руками в колени. И если бы она только знала то, насколько сильно он ненавидит эту ее приобретенную совсем недавно способность появляться внезапно. Он взъерошивает свои волосы и бесшумно стонет, мысленно проклиная тот миг, когда она стала вампиром. Пожалуй, еще один из худших моментов его тысячелетней жизни. Просто, придумать хуже невозможно. И он бы рад убить ее, один рывок руки и ее сердце у него в ладони. Мужчина с маниакальным наслаждением прокручивает эту мысль в своей голове, с тоской понимая, что в реальности он этого никогда не сделает. Ну, уж точно не сейчас. И быть может ему просто нужно немного подождать, чтобы превратить свою отчаянную мечту в быль. — Клаус? — повторяет мелодичным голосом девушка. И знала бы только она, как этот звук режет ему слух. И знала бы только она, как он удивлен тому, что так долго был благосклонен к ней. Она непринужденно залазит на его колени, жмется к нему и оставляет слабый поцелуй на губах, согревая и отравляя их своей безответной любовью. Все такая же чистая и мягкая, белая и пушистая, нежная словно весенняя листва, и вампиризм ее нисколько не испортил, не изменил ни на йоту, обрекая бедняжку навечно быть преданной ему, как собаку своему хозяину, податливой и безотказной, безропотной овцой, любящей до головокружения, до слепой глупости, которая помогает ей не видеть все те перемены, что произошли в нем за прошедший год. Она снова и снова что-то щебечет, заливисто смеется, откидывая свою голову назад, и так ненавязчиво, но настойчиво вертит пуговицы на его рубашке. Он устало закрывает глаза, пытаясь перебороть в себе желание скинуть девушку со своих коленей на пол. А она непринужденно, легко так, как будто была только для этого и рождена, вновь касается его губ, заставляя его вынырнуть из своих мыслей и обратить на нее внимание. — Клаус! — наигранно-обиженно поджимает губы и с укором смотрит на него, наверняка думая, что он принадлежит ей так же, как и она ему. Полностью. Весь. Без остатка и малейшей тени сомнений. Такая наивная и искренняя, что его начинает просто тошнить от одного лишь только ее вида, от ее запаха, от звучания ее голоса, от тяжести ее тела на его ногах. Потому что все не то, все не так. И его подсознание с довольной ухмылкой подкидывает ему пару воспоминаний. Тот запах, что он когда-то давно чувствовал. Та робкая полуулыбка, что дарила ему надежду. То тепло и жар девичьего тела, что он ощущал, кажется уже в другой жизни. В той жизни, что он не успел прожить, но успел захотеть остаться в ней. И если не навсегда, то на остаток вечности — точно. А она продолжает теребить его рубашку, маленькими пальчиками дергая за ворот, проникая под легкую ткань, чтобы почти невесомо коснуться его кожи, царапнуть ее острым ноготком, желая наказать невнимательного слушателя. И он поднимает на нее взгляд, пытаясь сконцентрироваться на этих тусклых невыразительных, но когда-то прекрасных глазах. Он так сильно всматривается в них, пытаясь в тщетных попытках отыскать то, самое прекрасное, что когда-то его завораживало в их обладательнице. А она смущается, чуть краснеет и опускает их на свои руки, что покоятся у него на груди. А его еще больше мутит от этого румянца и тихого смешка, который успевает сорваться с ее пухлых губ. — Что? — резко произносит он, не желая, чтобы эта игра во влюбленную семейную пару продолжалась и дальше. Девушка дернулась, но встать не поспешила, испуганно исподлобья разглядывая ее мужчину. Но тот, уже справившись со всеми своими эмоциями и перепадами настроения, смотрит на нее вроде бы как раньше, мягко и отзывчиво. Но все же больше обреченно равнодушно, скучающим взглядом едва ли сканируя ее состояние. И временами ей кажется, что он вовсе ее не замечает, принимая ее присутствие как даже не что-то само собой разумеющееся, а больше как предмет мебели. Словно стул или стол, что хозяева периодически переставляют. И временами ей кажется, что ее перемещения по дому удивляют его, потому что частенько она замечает его искреннее изумление, когда они сталкиваются где-то помимо этой гостиной, где он проводит почти все ночи напролет, особенно такие темные и мрачные, как эта. Потому что эти встречи для него становятся действительно неожиданными и внезапными, как будто его совершенные вампирские инстинкты притупились до обычных человеческих. — Ками, милая, прошу тебя, оставь меня одного, — вымученно шепчет он, опасаясь собственных чувств и эмоций в данный момент. А она все с той же привычной ей одной самоотдачей кивает ему в ответ, покорно (а для него, наконец-то) встает с его коленей, и с каким-то (теперь уже) непонятным благоговением, которое еще пару лет назад было ему так приятно, спешит покинуть эту погруженную в сумрак комнату. А он остается и дальше сидеть в своем кресле, правда уже без выпивки, но все с теми же мыслями, что и полчаса назад. И он не замечает ее обиженных глаз и плотно сжатых от разочарования губ, и он не узнает, как она за пределами этой гостиной будет вновь корить себя за свою слабость перед всесильным гибридом. Ведь она так надеялась стать для него, чем-то большим, чем было раньше. И она так надеялась, что после ее обращения они наконец-то станут ближе. И вроде бы стали. А вроде бы и нет. — Брат. — Элайджа коротко кивает ему головой в знак приветствия, на что гибрид лишь хмыкает, мысленно сетуя на их озабоченность его состоянием. — Оставим любезности на потом. Я в порядке, — безучастно произносит он, принимая из рук старшего брата полный бокал скотча. — Я знаю, — Элайджа отводит свои глаза, скрывая столь очевидную ложь на не менее очевидную Клауса, выуживая из своей памяти тот миг, когда его брат изменился навсегда.