Warm heart

Гарри – безнадёжно и невыносимо – перманентно жив. В комнате Сириуса пахнет проебанной молодостью, двенадцатью годами в Азкабане и немного – огневиски (словом, самим Сириусом). Со стен на Гарри смотрят не потерявшие лоска бумажные плакаты – вечно молодые модели, улыбающиеся и призывно открывающие рот, выгибающие бёдра, скромно прикрывающиеся чем-то, чем вряд ли хоть что-то прикрыть, лоснящиеся мотоциклы, отполированные, кажется, сотней домовиков. С кровати на Гарри смотрит Сириус. Его мутные серые глаза, его узловатые пальцы, измазанные в мазуте, его зачёсанные назад волосы, его помятая чёрная футболка – всё это так знакомо, что остаётся лишь протянуть руку, схватиться за волосы, чуть потянуть на себя, обнажить шею (чужую, беззащитную, родную). Сириус улыбается так по-блядски, что у Гарри совсем не остаётся сил. Он ищет чужие плечи, как потерявшийся зверь, оглаживает знакомую спину, футболка идёт заломами и почти трещинами – так, как Гарри больше всего нравится. Сириус отвечает пылко и жарко, от него пахнет лимоном – хреновая закуска для дерьмового пойла. – Что там с Лили? – ловит Гарри. Сириус дышит ему прямо в ухо, кусает за мочку. – Что там с твоей безумной любовью? Была и вышла? – Заткнись. Гарри рычит, выгибается. Сириус по-собачьи кусает его за шею – поставить на место и усмирить. Показать, кто главный. Показать, кому на самом деле всё это нужно (подсказка: Гарри). Руки Сириуса – горячие и уверенные. Гарри обмякает в них, как в единственных объятиях, которые только заслуживает. – Знаешь, тебя как будто каждую неделю переклинивает и ты вспоминаешь, кому на самом деле нужен, – говорит Сириус ему в затылок. Гарри только кивает. Нужен, не нужен, нужен, не нужен. Гарри не смотрит Сириусу в глаза. Какой в этом смысл, если каждый раз они видят друг в друге совсем не тех людей, которыми являются. Сириус обхватывает его лицо пальцами, больно и крепко, поднимает подбородок вверх, и Гарри зажмуривается. – Я тебя люблю, – выплёвывает Сириус. Идиотически прекрасная прямая констатация факта. Я тебя люблю своей ебаной больной любовью, смирись. Я залюблю тебя до смерти своей удушающей нежностью. Я тебя люблю, как любят утопленники солёное мёртвое море, как любят тех, за кого умирают, из-за кого умирают. Я тебя люблю. Живи с этим, будь так, блядь, добр. – Сохатый, – тянет Сириус. – Сохатый, ты совсем не смотришь на меня. Сириус гладит его щёки, целует закрытые глаза, и Гарри решительно, оглушающе, до белизны перед глазами, плохо. – Я сделаю хранителем Хвоста, – наконец говорит Гарри. Сириус только злобно выдыхает, его пальцы гладят шею Гарри, судорожно сжимаются и разжимаются. На шее потом останутся следы, но это ничего. – У тебя доброе сердце, – говорит Сириус. Его глаза такие серые, такие живые, Гарри их такими не видел раньше. – Оно нас всех и погубит. Гарри кивает. Арка, накрытая тёмным покрывалом, поёт на тысячи разных ладов, ласково шумит, и иногда Сириус тянет к ней руки, как к огню, о который всё никак не может согреться. Кажется, его доброе сердце их уже погубило.