Жестяная Луна

В унылое серое здание одного из немногочисленных работных домов столицы Энтамаута зашел человек в плаще с низко надвинутом капюшоном. При ходьбе он очень сильно хромал, так что был вынужден опираться на трость. Однако в сгорбленной фигуре было что-то, вызывающее ощущение трепета и собственной беспомощности, заставляющее неосознанно бояться его, пытаться стать незаметнее. Человек несколько раз переговаривался с кем-то, а потом его проводили в бедно убранную тесную комнату. На кровати сидела, уткнувшись в пяльца, пожилая женщина. На её лице сохранились те отпечатки аристократической, очаровательной, почти кукольной женской красоты, что невозможно стереть ни временем, ни переживаниями. Наверное, эта старушка могла быть какой-нибудь обнищавшей графиней или баронессой, что подтверждалось так же и необыкновенно прямой осанкой, изящным телосложением и идеальной чистотой дешевого платья. Её заплетенные в простую косу волосы были практически полностью седыми, и лишь изредка серебряную седину украшали золотые прядки. - Вы ко мне? - очень удивленно спросила старушка, поднимая влажные голубые глаза от работы. Она явно не могла ожидать к себе никаких посетителей, возможно, относясь к числу тех всеми на свете позабытых людей, от которых отказались родственники и о которых забыла общественность. - Да, - отозвался человек в плаще. У него был хрипловатый пугающий голос, а на лице оказалась непроницаемая черная маска. - Да, Ваша Светлость, я к вам. - Зачем? - продолжала недоумевать она, озадаченно замолкнув. - Ваша Светлость... Давненько меня так не называли. Так по какому вы поводу, сударь? - По поводу мутной истории, связанной с вашими родовыми землями, - он бросил мимолетный взгляд на стул, и тот послушной собачкой прыгнул к нему. Человек с видимым усилием сел, неотрывно уставившись на женщину тяжелым, враждебным и вместе с тем жадным взглядом. Она почувствовала его взгляд почти физически и неуютно заерзала. - Сейчас эти земли принадлежат государству, сударь. И вы очень сильно ошибаетесь, если надеетесь чего-то добиться от нищей, коей я стала из-за собственной глупости. Делайте, что хотите, ни копейки прибыли от меня не будет, увы. - Мне плевать на прибыль, графиня, - он сузил глаза. Обитательнице работного дома показалось, будто она может различить их сухой жестокий блеск сквозь прорези маски, полностью скрывающей лицо. - Мне интересует несколько другой вопрос... У вас были дети? Она вздрогнула, будто её сильно ударили, и выронила пяльца. Скрученные пальцы лихорадочно зашарили по подолу платья, в то время как потускневшие глаза забегали, не в силах сосредоточиться ни на чем. Человек в плаще терпеливо ждал, чуть наклонившись вперед - от него так и исходила какая-то исступленная, иррациональная, невероятная тьма, густо сдобренная ненавистью и горечью. - Дети... да, у меня был ребенок. Мальчик. Прелестный мальчик... Зачем вы это спрашиваете? На секунду показалось, будто бы она ощущает странное давление у своего горла, как две невидимые руки несильно стиснули шею. Незнакомец заскрипел зубами, ниже опустив голову и упираясь одной рукой на свое колено, словно делая над собой невероятное усилие, и невидимые руки почти моментально пропали. Урожденная графиня Мария-Тереза де Нэльд не знала, куда себя деть от какого-то не совсем объяснимого страха - она ощущала себя приговоренной перед эшафотом. Этот таинственный гость, вероятнее всего, не был человек - просто не мог быть, потому что даже самые страшные люди не производят такого жуткого эффекта у собеседников. - Не задавайте вопросов, - предупреждающе заметил он, скатываясь в низкое шипение. - Расскажите мне про своего сына. Будет очень интересно послушать. Бывшая графиня была крайне удивлена таким вниманием к своей судьбе - ей казалось, что весь мир, даже сама Великая Богиня, давно позабыл о ней. Она была готова говорить, хотя бы потому что молчала уже очень долго. И еще её пугал человек в маске. Очень. Какая-то часть её почему-то буквально кричала, что от него будет зависеть её дальнейшая судьба. - Я была тогда очень молода, - сглотнув, послушно принялась рассказывать, как заведенная, Мария-Тереза. В этом голосе было что-то, заставившее её подчиниться. Её язык практически не слушался разума, и она говорила, как на исповеди. - И телом, и разумом. И я еще не хотела вступать в брак и тем более иметь детей... Но это случилось самым мерзким образом. Отец этого ребенка - мерзавец, я до сих пор вспоминаю о нем с ненавистью! - овладел мной насильно, не озаботившись согласием. Для того юного чистого создания, каким я была тогда, это был очень сильный удар. Для графини позор говорить о подобном, но сейчас я старая грязная нищенка, и мне ничего не стыдно, особенно сейчас, когда смерть ходит поблизости. Так вот, сударь, представьте себе мой ужас, когда я узнала, что во мне зародилась жизнь. Грязный ребенок, зачатый насильником, свидетельство моего позора! Я была тогда как пташка, сударь: легкомысленная, капризная, избалованная, всеобщая любимица... И эти страшные события потрясли меня до глубины души. Я не могла поверить, что такое происходит со мной. Я хотела прервать беременность, но невесть каким образом об этом узнала моя мать... О, она сильно меня отругала, назвала беспринципной маленькой блудницей. Мне же тогда казалось, что лучше быть блудницей, чем признаться в том, что меня обесчестили... А ребенка мать приказала оставить. Этого чудовищного ребенка, которого я не хотела, которого не желала растить и называть сыном, который был порожден семенем моего мучителя! Это было слишком. - Замечательно! - приглушенно рявкнул незнакомец. - А вам никогда не приходило в голову, что глуповато обвинять ребенка в том, каким образом он был зачат, а?.. - О, неоднократно приходило, но гораздо-гораздо позже... Когда было уже слишком поздно. Тогда я была молода, сломлена и ненавидела существо, которое, как маленький паразит, жило у меня под сердцем. Я клала руку на живот и твердила: "Родись мертвым, родись мертвым, родись мертвым!", потому что даже тогда понимала, что если он выживет, то я не буду его любить, не заставлю себя. Я всегда была идеальной дочерью, а этот ребенок - жирный крест на репутации. На всем! Меня всюду обсуждали, всюду журили, всюду глядели с презрением! И причиной был этот чудовищный ребенок! Сударь, я и сама тогда была ребенком, и это... Это было ужасно для меня. Я уже почти мечтала умереть при родах... Но моим надеждам не суждено было сбыться. Я родила. Для первых родов все прошло просто замечательно. Когда я пришла в себя, то, чтобы там ни говорили, не ощутила никакого прилива материнской любви, я лишь только больше ненавидела существо, из-за которого мучилась несколько часов и теперь чувствовала себя абсолютно отвратительно. А когда я увидела его... ужас, ужас, ужас! Новорожденные дети некрасивые решительно все, но этот ребенок... это существо... О, кажется, у меня началась истерика. - Что же было не так с вашим сыном, графиня? - У него было что-то не так с лицом... Это выглядело отвратительно. Я не могла думать, что это - мой ребенок. Я не могла его видеть. Вся та ненависть, что я испытывала, лишь усилилась этим нестерпимым отвращением. Я не привыкла видеть уродство в своем красивом правильном мире, а это маленькое существо, пробуждающее брезгливость, мой сын, моя плоть - это вызвало во мне ужас. Ребенком занималась моя мать. Она дала ему имя Александра-Робеспьера, она его растила. Меня же бросало в дрожь от отвращения, когда этот ребенок появлялся в поле зрения. Да, наверное, для моего слабого разума произошедшее было чрезмерно. Наверное, я была не совсем здорова. Но все могло бы закончиться не так трагично, если бы мать не умерла, оставив меня один на один со своим проклятием... Она написала завещание, по которому и поместье, и земли, и все наше состояние принадлежало моему сыну. Об этом моментально откуда-то узнал мой брат, не появлявшийся дома уже лет шесть... Теперь мы ненавидели этого ребенка вместе, и мне казалось, что никто не понимает меня лучше братика. Я думала лишь о том, как бы спрятать этот позор, и не скрывала своего отвращения перед ним... - Вы - его мать, - прошипел посетитель в плаще. Его едва не трясло от злости. - И он не виноват в том, как выглядит его лицо. Разве вы не должны были проявить хотя бы каплю сострадания к нему? - Ах, сударь, - она безнадежно сглотнула. - Нет ничего в моей жизни, за что я ненавидела бы себя сильнее... Сейчас, спустя многие годы, я понимаю, что это было просто несчастное дитя, которому хотелось любви своей мамы. Мой сын был... таким добрым, милым ребенком. Каждую ночь память подбрасывает мне воспоминание о том, как он протягивал ко мне руки с безнадежным тихим зовом: "Мама", и как я кричала в ответ: "Не смей меня трогать, чудовище! Не называй меня матерью!", каждую ночь я безнадежно колочу подушку и умираю от боли и бессилия. Все то, что я должна была испытать при его рождении, пришло слишком поздно. А тогда для меня самым главным было, что подумают обо мне другие, и мысль, что из-за этого ребенка погибла моя репутация, что все будут судачить о том, что графиня - мать урода... Все это вызывало во мне ненависть, которую я выплескивала на него - на ребенка, который просто любил свою мать и не мог понять, что с ним не так! Я сама не осознавала, как жестоко и безжалостно калечу его. Великая никогда не даст мне забыть то, что я сделала, и я не знаю, что способно это искупить. Мой бедный мальчик... Право, за что же он меня любил?.. - Потому что он был ребенком, - глухим эхом откликнулся собеседник, неожиданно растерявший изрядную долю ненависти. - А ребенок в любом случае будет любить свою мать... - Мне было бы легче, если бы тогда он ненавидел меня в ответ, - горько прошептала бывшая графиня. - Вы не можете знать... как жестока я была в своем помешательстве. Брат твердил: "Давай убьем его, давай убьем его" - и однажды я дала свое согласие на это. Как можно было!.. Родное дитя! - плечи у неё вздрогнули, подбородок задрожал, но она закусила губу и не заплакала. - Я прекрасно помню эту ночь. Тогда была гроза. Я помню, что мой сын стоял рядом со мной, тогда ему было лет шесть... "Мама, не плачь, пожалуйста". Всевышняя! Сколько сотен ночей я просыпалась в слезах и посылала на свою голову самые страшные проклятия? Капризная избалованная дура! Бедный, бедный мой мальчик... - она вытерла сухой морщинистой рукой слезу, потекшую по её щеке. - Отдать бы душу за то, чтобы все исправить... Незнакомец откинулся на спинку стула, глубоко вздыхая. Несколько секунд прошли в тяжелом молчании, входе которого Мария справлялась со своими слезами, а её посетитель просто смотрел куда-то в никуда. Женщина вздрогнула, когда тот заговорил, медленно, последовательно и с каким-то мертвенным спокойствием: - Да, графиня, вы правы. Вы в самом деле искалечили своего сына на всю оставшуюся жизнь. Не правы только в одном: ваш братец-идиот поскользнулся на мокром камне, когда пытался его утопить, и он воспользовался этим, чтобы убежать. Александр-Робеспьер сейчас жив. Во время грозы с ним до сих пор случаются панические атаки, он часто видит кошмарные сны и боится водоемов ночью. О вас он тоже часто вспоминает. Вы научили его считать себя чудовищем, не имеющим право дотронуться до того, кого он любит, научили считать, что его прикосновения могут вызывать лишь отвращение, что он не может быть нормальным человеком... Вы научили, а последующие события лишь только подтвердили безрадостный урок. Но сейчас ваш сын умирает - уже скоро умрет - и перед смертью ему очень хотелось встретиться с той женщиной, что дала начала его психологическим проблемам. Он шел сюда с намерением продемонстрировать свою ненависть к ней. А теперь... теперь я хочу, чтобы вы знали: он вас прощает. Он с видимым трудном поднялся и, тяжело опираясь на трость, доковылял до окаменевшей женщины. Ледяная рука на секунду коснулась её теплой морщинистой ладони, вложив в неё что-то тяжелое и гладкое на ощупь. Мария-Тереза на чистом автомате, находясь в некотором ступоре, опустила взгляд: это был украшенный драгоценностями мужской перстень с печаткой. "Распоряжайтесь, как посчитаете нужным. Если хотите, можете продать. Если пожелаете, претендуйте на наследство." Лишь только когда дверь захлопнулось, графиня подскочила, как ошалелая, буквально выбежав из своей комнаты. Слезы лились из её потускневших глаз прозрачным водопадом. Ей нужно было догнать этого человека!..

***

У него не было никакого желания дальше разговаривать со своей матерью, так что Ро не остановился, не вернулся и даже не дождался её у входа, быстро завернув за ближайший угол. Ненавидел ли он её? До этого дня ему казалось, что да, больше всех на свете. Но, как выяснилось в конечном итоге, в нем осталась та же щенячья преданная любовь к ней - было бы слишком жестоко заставить её смотреть, как он умирает. А в том, что срок уже близко, можно даже и не сомневаться ни капли. Он это прекрасно ощущал - трудно не ощутить. Пройдя немногим меньше квартала, бывший жрец почувствовал, что он уже выдохся (подумать только, а ведь раньше всю ночь на ногах - и ничего). Пришлось останавливаться. Он, опираясь в стену лопатками, закрыл глаза - башка трещала просто невыносимо. Но в последнее время это стало нормальным явлением. Ро уже невозможно было дать его законные двадцать два, ни за что - выглядел он в самом лучшем случае на тридцать с лишним, а ощущал себя на все шестьдесят. И это было отвратительно. Эти дуром выпадающие волосы, очень резко ухудшающееся зрение, то, что он так быстро устает, что суставы ломит, как у старика... Ах, да, он еще и в обморок мог запросто шлепнуться теперь - и это случалось, причем слишком часто. Честное слово, Ро уже серьезно рассматривал перспективу покончить с этим сейчас, пока он еще в здравом уме и твердой памяти, даже нож уже подносил к запястью - но всякий раз что-то останавливало. Почему? Открыв глаза, он дернулся было и вынужден был сжать зубы, проглотив мат и опустив взгляд. А, ну и самая прелесть - галлюцинации. Если бы он знал, что будет подыхать подобным образом, занялся бы разведением кроликов, черт возьми. Сейчас его разум издевался так, как только мог, заставляя видеть - прямо перед собой, до ужаса реалистично, просто средь бела дня! - тех, кого он задушил. Приходилось прилагать огромные усилия, чтобы оставаться спокойным: в конце концов, если бы перед ним и в самом деле стоял, пялясь вываренными белесыми глазами, разлагающийся труп, то прохожие на это точно как-то более живо прореагировали бы. Проклятие. Проклятие. Галлюцинация казалась настолько реальной, что создавалось впечатление, протяни только руку - и коснешься. "Без истерик, сейчас пройдет, - заклинанием повторял он про себя, с трудом двинувшись вперед по улице. Ходить было уже тяжело. Галлюцинация поплелась следом - он словно спиной чувствовал чужое присутствие, на самом деле являющееся лишь порождением его сознания. - Сейчас пройдет... Проклятие! Мне уже это настоебенило, поскорей бы подохнуть..." Ноги, кажется, сами принесли его к храму, который некоторое время был его домом. Ро фыркнул, окинув взглядом огромное величественное строение, и кое-как дотащился до ступенек. Класс. Ирония судьбы, что еще сказать... Бывший главный жрец сидит на ступенях, где обычно собирается всякий сброд, просящий милостыню. И он сидел - пока не было сил вставать и идти куда-либо. Почти вся жизнь неспешной рекой проносилась перед затянутым тяжелой дымкой мысленным взором. М-да... В Богиню Ро уже фактически не верил, но вот такая сравнительно легкая смерть на ступенях её храма была бы прекрасным жестом милосердия со стороны Гетхут. Едва он подумал так, как веки стали упорно слипаться. Может все-таки?.. Рядом с ним кто-то сел. Чиркнула зажигалка, и воздухе запахло дымом - только как-то странно, будто с оттенком вишни. И что это за табак такой? Дурная дымка в голове схлынула, из-за чего колдун испытал острый укол досады. Сдохнуть легко понадеялся? Ага, хрена с два. У него перед лицом кто-то бесцеремонно щелкнул пальцами, заставив открыть глаза. - Что поделать, - словно отвечая на невысказанный вопрос, с какой-то ледяной насмешливостью заметил кто-то неизвестный, сидящий рядом с ним. - Это все моя слабость. Человек оказался... странным. Очень. На вид ему было лет шестнадцать, если не меньше, но в голосе звучали столетия. Ро поджал губы и наградил неожиданного собеседника злобным взглядом, на который тот не обратил ни малейшего внимания. Он курил какую-то очень странную тонкую белую сигару, свободной рукой накручивая на палец прядь длинных (даже слишком) светлых волос. От него веяло Тьмой - сильнейшей, жуткой, какой-то прямо всепоглощающей жуткой Тьмой, такой же ледяной, как и его голос. - Ты кто такой? - со своей обычной шипящей интонацией уточнил бывший жрец. Его проигнорировали. Когда человек обернулся, то Ро, не считающий себя ни трусливым, ни тем более слабым, едва не шарахнулся назад - на него смотрели две непроницаемые голубые льдинки, лишенные решительно всего человеческого. Как вечная мерзлота, только холоднее. Человек ухмыльнулся бескровными губами, втянул в себя дым и заговорил: - А я тут, можно сказать, проездом. Покурить остановился. А тут ты сидишь, помирать собрался, со своим раком головного мозга... А девушка, Рози эта, ведь плакать будет. Как бы помягче выразиться? Ро очень и очень удивился, если говорить совсем корректно. Ну, на самом деле он просто выпал в осадок, лихорадочно пытаясь просчитать, кто и зачем подослал к нему эту, если уж на чистоту, жуткую личность. Эта Тьма... как у Кэрэби, только куда более ощутимая, куда более жуткая. Он, скорее всего, не человек - да в этом никаких сомнений быть не может, стоит взглянуть в глаза, колдун это! Другой вопрос: чего ему надо от Ро? Перстень? Проклятие, тогда надо держать мысли под контролем... А неизвестный между тем отвел тяжелый, буквально до костей пробирающий взгляд, и продолжил курить, будто бы о чем-то серьезно задумавшись. - Тебе чего от меня надо, нечисть? - немного пришел в себя бывшее Святейшество. - Если ты от Его Преосвященства или того старого пиздю... - Вот надо было столько людей убивать, а? - в свою очередь с той же холодной насмешливостью уточнил этот курильщик, будто не слыша вопроса. - Не был бы убийцей, я бы, может, и подправил немного линию судьбы. Но ведь грех, отрабатывать надо... Влезу вот - и по головке точно не погладят. А с другой стороны, любовь все-таки, жалко, - он цокнул языком, неохотно поднимаясь, и снова ненадолго задумался, склонив голову набок. Ро оценивающе рассматривали две голубые льдышки, которые могли бы быть глазами тысячелетнего сфинкса и очень странно выглядели на совершенно юном лице. - А, ладно, - он махнул рукой, будто приняв какое-то решение. - По хрену. Чего мне уже сделается? - Проклятие, да о чем ты вообще?.. И тут у Ро буквально выбило дыхание - ориентация в пространстве потерялась совершенно, и он едва не завалился набок. В голове что-то взорвалось оглушительным салютом раскаленных добела осколков, и на минуту, кажется, бывший жрец потерял сознание. Когда он открыл глаза, то сразу же понял, что что-то не так. И осознание, что именно, тоже пришло почти мгновенно: он видел все совершенно четко, даже лучше, чем до болезни. И голова у него не болела. От слова совсем. - Так, слушай сюда, - пробормотал этот длиноволосый, сунув себе в рот новую сигарету. - Я об этом, конечно, пожалею, но не суть. Время, чтобы жить, у тебя теперь есть. И только попробуй мне еще хоть одного-единственного человека угробить! Чтобы паинкой век доживал, иначе по мне такая отдача за изменение твоей судьбы долбанет... Ты ведь сдохнуть должен был, понимаешь? - Ты... - он не мог поверить в случившееся. - Какого хрена?.. Как?.. - Теодор-Жермен Вирст! - возмущенно окликнул кто-то. Рядом, как из ниоткуда, нарисовалась третья личность: красивая женщина в сером платье. - Ты что тут делаешь? - А что я? Я ничего, - с кривой ухмылкой отозвался Человек С Ледяными Глазами. - Курю вот. Благотворительностью параллельно занимаюсь: две измененные судьбы. Неплохо за четыре с половиной минуты в этом мире, а? - Ты в своем репертуаре, - горестно подтвердила женщина. - Нет, ну это слишком! Лицо оставь, какое было, он не заслужил!.. - Да ладно тебе, что ли. - Не "да ладно", а так нельзя, Теодор! Что, убил четырнадцать человек, покалечил несколько десятков, и вот так просто, спокойно, в полном счастье и достатке доживай свой век? Это несправедливо. Пусть хоть со внешностью до конца жизни мучается, а то совсем уж нечестно. "Галлюцинации, - неуверенно решил Ро. - Очень странные галлюцинации..." Однако голова у него не болела.

***

Девять лет спустя

- Хренов рифмоплет!.. - Моя Маргарита, моя Царица Ночи, моя возлюбленная Муза... Ай, да не надо же меня бить, нет моей вины в том, на что ты так люто досадуешь! - Ты потерял наши деньги! - Это все происки темных сил!.. - Не хрена мне лапшу на уши вешать, ты просто напился в стельку и прошляпил их! Ну и что нам теперь делать скажешь? На улице темно, не успеем до города. - Не психуй, ярчайшая звезда на небосводе моего сознания. Вон, смотри, впереди какое-то поместье. Я, применяя все свое обаяние и красноречие, уговорю хозяев приютить на ночь двух несчастных путников. Поверь, никто не откажет странствующему менестрелю Два силуэта - мужской и женский - в запыленных дорожных плащах торопливо продвигались по ровной хорошей дороге в сторону какого-то поместья. Доехали они сравнительно быстро, но все же на землю уже успела опустить мягкая обволакивающая весенняя темнота. Конечно, в случае особой необходимости наши путники могли заночевать и на свежем воздухе, но под крышей оно как-то... надежнее. Да и вообще, если повезет, их еще и вкусно накормят. А если очень сильно повезет, то и денежек накинут за выступления "странствующего менестреля". Впрочем, то, какой шикарный спектакль он устроил, добиваясь, чтобы их вместе с музой пустили внутрь, уже было достойно всех сокровищ мира. Уже через десять минут они снимали плащи и с любопытством крутили головами. Поэт оказался светловолосым человеком решительно неопределенного возраста: ему можно было дать и семнадцать, и двадцать семь с одинаковой легкостью. Озорной и немного хитрый блеск в глазах выдавал в нем прирожденного авантюриста, а чистая бледная кожа вкупе с характерными для знати чертами лица - возможную принадлежность к аристократии. Его спутница же, напротив, была смуглой, черноволосой, фигуристой, красивой женщиной лет этак двадцати с лишним явно какого-то южного происхождения. В её темных глазах незаметно намечалась стальная твердость. В коридоре они столкнулись с маленькой молоденькой женщиной в простом платье. - О, рассыпаюсь в извинениях, Ваша Светлость, видимо, великолепие вашего поместья совсем затуманило мне взор... - Да ничего страшного, - рассеянно отозвалась та. - Погоди-ка! - вдруг подняла руку, обрывая поток красноречия, черноволосая странница. Она проницательно посмотрела в лицо встречной "Светлости", и постепенно на её собственном стало все отчетливее вырисовываться радостное удивление вкупе с недоверием. - Хрена себе... Ты часом не Роуз будешь? Женщина моргнула, кажется, наконец возвращаясь с небес на землю, и непонимающе уставилась на гостью. До неё доходило, медленно, но верно. - Тиана! Глазам своим не верю!.. Девушки крепко обнялись, несколько минут не выпуская друг друга. Поэт, обиженный таким невниманием к себе, красивому, тоже хотел заслуженных обниманий. - Милая Роуз, вы же не забыли старого творца великого?.. - Ян! "Так-то лучше," - довольно подумал он, заключая старую знакомую в объятия. Рози Вайт замечательно похорошела за прошедшее время - он помнил её тоненькой маленькой девочкой с практически детским лицом, а сейчас перед ним была вполне симпатичная женщина, у которой присутствовали все женские атрибуты, но ровно настолько, чтобы не лишить её фигуру изящества. Ян прикинул в уме - "Рози" сейчас должно было быть двадцать семь, но выглядела та значительно младше этого возраста. - Ничего себе, коза! - добродушно улыбалась Тиана, когда этап шумных объятий и выражений восторгов был закончен. - Круто ты устроилась... Платье какое, что ты, прическа. Виконтесса никак? - Представляешь: графиня! - все так же негромко, как и раньше, но уже как-то более по-женски рассмеялась та. - Сама не понимаю, как это могло произойти. - А вот с этого момента, пожалуйста, поподробнее! - Сейчас, сейчас, - воодушевленно забормотала Роуз. - Я скажу подать ужин в малую гостиную... И мы все-все друг другу расскажем. - Ну малышка Вайт... Ну дает!

***

- Ну, рассказывайте! - радостно улыбнулась хозяйка. - Я очень соскучилась по вам двоим... Платоник, солнышко, скушай еще хоть три ложечки. Платоник - симпатичная девочка в возрасте приблизительно пяти-шести лет - тяжело вздохнула. Она была очень похожа на Роуз, разве что волосы были светлее и скорее каштановые, чем темно-русые. Тиана, которая положительно не жаловала детей, фыркнула, а Ян собрался прочитать какую-то речь на тему своего умиления, но почему-то вдруг передумал. Его немного заставляло нервничать присутствие самого графа, хозяина дома. Он был весь в черном, такой же мрачный и пугающий, как и в свою бытность жрецом, только маска сменилась на менее жуткую и более дорогую, а мантия с капюшоном - на обычную одежду. Поэт перевел взгляд на воздушную хрупкую Рози и задался про себя вопросом, как она вообще может с ним уживаться под одной крышей и не стать заикой. Но женщина, между тем, казалась вполне себе радостной и даже счастливой... - Ну мама, - попыталась разжалобить маленькая Платоник. - Я наелась... - Милая, ну еще хоть ложечку, - не сдавалась Роуз. - Вы говорите-говорите, мы слушаем. - Да нам и рассказывать больно нечего, - развела руками Тиана. - После той нехилой авантюрки, что мы провернули, самым правильным было смыться как можно дальше от Столицы, что мы и сделали. С тех пор вместе по свету и мотаемся. Весело. - Что нужно творцу кроме сексуальной музы, свободы и приключений? - риторически вставил Ян, многозначительно поиграв бровями в сторону своей спутницы. - Перебиваемся кое-как от заработка к заработку. Но по крайней мере скучать не приходится, - де-Тор извернулась и залепила поэту подзатыльник. - Недавно что-то дернул черт в Энтамаут вернуться - и бац, пожалуйста! Счастливая чета. Так что, давайте-ка, вы рассказывайте. Как до такой жизни дошли? - Ну, - Рози хихикнула и опустила взгляд. - Так вышло... Долгая и странная история. - Мы совершенно не ждали гостей, - с намеком произнес Ро, чуть сузив глаза под маской. Его голос стал больше походить на человеческий, но полностью типичные для него шипящие нотки не исчезли. - О, все такая же змеюка... Рози, как ты его выносишь? - Ро, если бы не они, то сейчас все не было бы так хорошо, помнишь? - Да, ангел мой, помню, и лишь потому они сидят здесь и сейчас, а эта наглая девица не пострадала из-за своего длинного языка. - Эй, Роуз, - женщина наклонилась на тихий шепот старой подруги. Тиана незаметно кивнула головой в сторону старшего сына графской четы. Это был мальчик в возрасте около восьми лет. И на его лице красовалась маска. - Это то, о чем я думаю, да? Наследственность? - Увы, - Рози опустила глаза, максимально понизив голос, пока её муж и Ян замаскированно (присутствие детей не позволяло в открытую) унижали друг друга. - Это то самое. Он очень похож на Ро... во всех смыслах. - И ты, как, нормально, подруга? - Разумеется, нормально. Я люблю своего сына, - Роуз чуть улыбнулась. - Он очаровательный добрый мальчик, ты можешь сама убедиться. Но воспитывать его... тяжелее. Ро не строит иллюзий, что люди будут относится к Джуллиану так, будто с ним все в порядке, поэтому нельзя вкладывать ему в голову, что он совершенно обычный ребенок: иначе действительность будет слишком сильным ударом. И в то же время нельзя допустить, чтобы он чувствовал себя каким-то уродом, которому ничего никогда не светит... Но я очень люблю своего сына. - А папаня что? - Он очень себя обвинял, - Роуз вдохнула, украдкой бросив взгляд на мужа. - Ведь это из-за него наш первенец... такой. Он часто ведет себя с сыном так, будто из-за всех сил пытается загладить вину перед ним и любит даже сильнее, чем это нужно. - Выходит? - Пока все хорошо. Надеюсь, что так будет и дальше - Тяжело с ним жить-то? После брака мужики скотенуют и начинают разбрасывать носки. - Тиана, - Рози возмущенно пихнула собеседницу в бок. - Ро не изменился за эти девять лет ни на йоту в своем отношении ко мне. Только беспокоиться сильно много. А уж когда я была беременна, это вообще кошмар... Я-то думала, родители меня сильно опекали. - О, кстати! Бабушки-дедушки как? Графиня тяжело вздохнула. - Ну... мои и так не очень хорошо восприняли мой выбор. А уж когда первый ребенок оказался таким, то мы крупно рассорились. Сейчас, вроде, отошли уже, видимся изредка. А мама Ро очень нормально. - У него есть мать?! - У всех людей есть мать, Тиана, - мудро изрекла Рози, на секунду отвлекаясь. - Джу, ангелок, уговори свою сестричку слушаться маму и доесть свою порцию, - она вернулась к разговору. - У Ро тоже, конечно. Поначалу я ненавидела эту женщину, на то есть причины. Но сейчас мы пытаемся не вспоминать о прошлом. Если хочешь, я тебя познакомлю с ней, она здесь, только постеснялась с вами ужинать. - Н-но ведь на три ложки договаривались, - тем временем безнадежно возразила Платоник. - Сейчас, мам, - вежливо отозвался Джуллиан, оборачиваясь к сестре. - Будь хорошей девочкой. - А что там слышно про прелестную Изабеллу? - уточнил Ян, отрываясь от обмена любезностями (просто счет уже был не в его пользу). - О, с Изабеллой замечательная романтичная история! - графиня всплеснула руками, расцветая в улыбке. - Её похитили прямо во время помолвки. - Серьезно? - Яна пробрало на "хи-хи". - Ну, сукин сын... кхем... дорогой друг, не упустит своего. А она сама-то как к этому отнеслась? - О, Белла была совсем не прочь быть похищенной, - рассмеялась Роуз. - Они недавно к нам заезжали. Она беременна, рожать вот скоро будет, поэтому пришлось счастливому отцу завязать наконец с криминалом. - Тьфу! - в сердцах сплюнула Тиана. - Все женятся, у всех дети... Да что ты будешь делать. - А вы не планируете? - ядовито уточнил колдун. - Упаси Всевышняя! - ужаснулся поэт. - Да ни в жизни! - убежденно подтвердила де-Тор. Ро фыркнул. Он-то вообще девять лет назад жить не планировал, а все обернулось... вот так. Мать, которую он проклинал и ненавидел, теперь спокойно живет с ними под одной крышей. Девушка, на любовь которой он никогда не смел рассчитывать, этот милый ангел, его любящая (вы только вслушайтесь!) жена и мать двоих его детей. Всевышний, детей!.. У него, который не мог представить, что женщина взглянет на него без отвращения! А как после этого вообще можно утверждать, что чудес не случается? Как можно считать, что судьба предрешена? Что уродство или красота - клеймо, которое ставится на всю жизнь? Глупости. Красота есть в уродстве, уродство есть в красоте. А быть чудовищем или нет, это человек решает исключительно сам.