Доктор Мор

      Она поедала их изнутри — словно лишённый рассудка падальщик, обгладывала отслаивающуюся с тонких костей плоть; выгрызала из груди, сочащейся соком увядающей жизни, остатки сердца, внутри которого совсем недавно теплилась надежда — надежда вязкая, как выхарканная из лёгких слизь, и непостоянная, как трепещущий огонёк на только-только зажжённой свечи в опустевшей церкви… Единственной в городе церкви.       Безысходность.       Безнадёга.       Бездна.       Бездна глубокая, как неисследованные просторы океанов, едкая и безжалостно пожирающая каждого, кто смело ступит за черту, отведённую представителю людского греховного рода.       Лукас прикусил губу — привычка, которой он обзавёлся в первые годы работы с пациентами, не раз помогавшая ему совладать с собой и сохранить спокойствие. За операционным столом спокойствие было важно: оно буквально играло роль судьи, на чьи плечи ложился выбор.       Жизнь ли?       Смерть ли?       Исписанная запёкшимися алыми ссадинами, кожа с характерным треском чавкнула и изошла кровью — горячей, текучей, солоновато-горькой. Знакомый вкус тотчас заполонил рот мужчины, и он спешно сплюнул, незаметно кривясь в отвращении, когда мимо пронесли очередную жертву, покинувшую мир то ли по естественным причинам, то ли от врачебных ошибок, которые здешние доктора, вымотанные и обессиленные до полуобморока, совершали ежечасно… но не спешили признавать.       Неправильная доза? Халатность в осмотре и, как следствие, неправильный диагноз? Неправильная гигиена, подготовка инструментов? Или, быть может, внутрь здания вновь пробрался убийца, что говорило о непроработанной, неправильной системе охраны?       Правила здесь нарушались чаще, чем соблюдались.       Лукас кашлянул, пряча забитый смрадом нос в рукаве плаща, и, сощурившись, проводил взором удаляющийся труп.       Не признав в волочёном теле её, он бесчувственно двинулся дальше, на второй этаж. В конце концов, какое ему было дело? До трупов, до врачей, до ошибок. Вокруг него и так слонялись одни трупы — и, как минимум, половина из них по-прежнему ютилась в коридорах госпиталя, то стеная от боли, то обсуждая планы на жизнь, которая в считаные дни могла от них упорхнуть. По вине ли врачей или же судьбы — не суть важно. Настоящую виновницу было не достать. Недосягаемая, незримая, она клубилась над загибающимся городком подобно тому, как облака дыма клубились над деревянными деревушками, охваченными летним пожаром. Она была беспощадна, словно рок, и безжалостно строга, как бог.       Она была здесь. Все её ощущали. Но никто не мог её увидеть.       Имя ей — Эпидемия.       Когда Лукас вошёл в палату, давно ставшую для него домом, ставшую для него могилой, он против воли вспомнил, почему ненавидел эту чёртову лечебницу.       Он также вспомнил, почему всей душою её любил.       Заслышав звук шагов, быстрых, как того требовала профессия, почти что шаркающих, девушка отложила изломанную книгу в сторону и, отбросив струящиеся по плечам кудри, сдержанно, насколько хватало сил, улыбнулась.       — Добрый вечер, мой доктор.       Лукас замер, едва переступив порог.       Это была самая отвратительная — самая прекрасная — улыбка, которую он когда-либо видел.