Доктор Мор

      Пленённая упоительным зрелищем, Атанасия смотрела вперёд себя и не верила своим глазам.       С прикрытыми веками, с еле-еле сомкнутыми губами, с расслабленными мышцами лица и с подрагивающими ресницами, её доктор, по характеру весьма строгий и притязательный, выглядел совсем как дитя — безропотно, безмятежно, беззаботно. Должно быть, это был первый раз, когда Атанасия видела его крепко спящим: обычно он покидал её ещё до того, как взойдёт солнце.       — Долг превыше всего, — повторял он.       Но Ати ему не верила.       Пусть вслух этим она и не делилась, пусть клевету и возбраняли её боги, она всё же имела смелость предполагать, что её доктору были чужды борьба за честь, долг или совесть — за те высокие вещи, за которые мужчины остервенело бились веками. Её доктор нисколько не был одним из прогорклых рыцарей, что пачкали подолы белых плащей в геройском трепете пред самими собой. Для него это было противоестественно: её доктор, её спасение — её грех — был наглец, эгоист и мерзавец. И людей, толпами благоговеющих перед ним, он спасал не потому, что того требовал его священный долг, а просто потому, что мог.       Осознание пришло к Ати не сразу, но это было тем, из чего складывалась горькая реальность.       Доктор Мор умел лечить. Умел определять на глаз, когда пациент был тосклив и слаб, а когда — безбожен и безнадёжен. Умел успокаивать тех, кого не успокаивали даже молитвы. Умел широко мыслить, никогда не сосредотачивался лишь на уже существующих лекарствах и подбирал каждому тяжёлому подопечному отдельное, индивидуальное, лечение. Он был виртуозен и, обжившись в самой престижной больнице города, получал за это столько благ, сколько было возможно.       Атанасия не знала, была ли и она для него таким благом.       Но её тело — определённо.       Она прикусила губу.       Наверное, если бы её дорогие родители с самого начала отнеслись к выбору лечебницы более ответственно, сейчас бы с ней ничего из этого не происходило. Как бы всё сложилось, если бы отец поднял свои связи (а у него их было достаточно) и вызнал всё в мельчайших подробностях о личности знаменитого доктора Мора? Вызнал о пропащих делах стационара?.. Быть может, в руках другого специалиста она уже давно рассталась бы с жизнью? Быть может, другой специалист уже давно отпустил бы её? Ныне ей оставалось только теряться в догадках.

Или не думать об этом вовсе.

      Не удержавшись, Атанасия поёрзала. Выбравшись из-под локтя спящего доктора, она бессознательно укутала его в тоненькое одеяло.       Пусть отдыхает, решила она. Он заслужил.       Безотчётная робость, трепет и позабытое в здешних стенах смущение стянулись в тугой узел в самом центре её груди — в центре, день за днём рождавшем особое непостижимое чувство у сердца, — и приятная тревога пробудилась в ней вновь. Душа по-здоровому встрепенулась. Отчего-то Ати испытала девчачий восторг, какого не испытывала с момента предложения руки и сердца.       Она сипло втянула в себя воздух и осторожно, словно её касания могли навредить, поправила прядку, ниспадающую доктору на сведённые брови.       Беспробудный, объятый лаской грёз, сегодня он выглядел умиротворённым. Красивый, ведомый рукой не терпящей дрожи науки, доктор Мор чаще нормального был хмур и серьёзен — мрачен и страшен, как сама эпидемия, но стоек и так же необходим, как самое чудодейственное средство. Всем было известно: лишь благодаря ему и его прорывным исследованиям прикорнувший городок ещё не утратил надежды однажды отринуть вечный сон.

Возможно, правда, зря.

      Атанасию обильно тряхнуло. Утренняя прохлада из приотворённого окна лизнула её у лопаток, и уличная склизкость моментально изловила её нутро, как матери извечно ловили своих непослушных детей. Получив от холода хлёсткий шлепок по заднице, она, лишённая значительной части покрывала, оказалась перед выбором: забиться обратно к мирному доктору под бок и рискнуть разбудить его или же сбежать — сбежать и позволить местному герою в кои-то веки насладиться редкой передышкой. В конце концов, это был его личный кабинет, а Ати нахлебничала здесь на правах гостьи. Прерывать чужой покой она, как ей чудилось, не имела права… Тем более у неё имелся и свой угол.       Поддав путаное одеяло, жалкими клочками забитое меж её ног, она по-кошачьи закопошилась. Ткани окончательно раскрутились, соскользнули с её бёдер и освободили её.       В мгновение, когда Атанасия уже почти опустила ступню на пол, её пронзило грохотом-звоном. Рядом с её пяткой, отдаляясь всё сильнее, прокатилось нечто — серое, всё заляпанное, в движении ужасно похожее на вымокшую в канализации мышь…       Похожее. Но не мышь.       Мазь, догадалась Атанасия. Та самая мазь, которую доктор почти каждую ночь разносил по её телу гадкой кистью. И мазь, и кисть она ненавидела: после процедуры растирания тело едва ли не разрывало от зуда, начиная от линии подбородка и заканчивая припухшими от обильного питья лодыжками. Вонючая, подобной самой глубокой в мире выгребной яме, липкая и по-отвратительному жгущаяся, настойка кусала её нежную кожу безжалостно, и иной раз Ати задумывалась: стоило ли оно, вообще, того? Но её врач раз за разом утверждал, что подозрения были напрасны — что чудотворный бальзам он приготовил лично, что тот прекрасно справлялся с внешними проявлениями болезни… «Ты ведь хочешь поправиться?» — глядя исподлобья, заканчивал пояснения он, и все веские аргументы тотчас выветривались у Атанасии из головы, когда его пронзительная алая радужка искрилась, как дуло пистолета при выстреле. Залп, мгновение — попадание.       Смерть.       — Я не знаю. Я не имею образования, — лопотала она, — я не смыслю в медицине. Я не разбиралась в травах…       Он смотрел на неё, как на бестолковую, и она замолкала. Кто она была такая, чтобы спорить с ним, с доктором Мором? Что могла ему противопоставить? Как смела колебаться, когда речь шла о его методах? Его авторитет весил куда больше её кошелька, его внимание — больше её обручального кольца. И всё же Ати не могла отделаться от навязчивой идеи…       Разве должны были внешние проявления возникать там, где не сыскать и внутренних?..       Атанасия повела плечами. Засаленный локон выбился из-за уха и, щекоча скулу, юркнул вниз. Грязь, пошлость, хлябь её утопили, задушили — проглотили.       Тоска напомнила: ей не следовало задавать лишних вопросов.

Доктору ведь было виднее.

      Тихо-тихо, не отнимая ног от пола, она осторожно наклонилась за уроненным. Жестянка улетела в самую тень письменного стола — не дотянуться… Наверное, придётся встать на колени.       Она пересилила себя.       От земли несло пробирающей стынью. Ломота в суставах, сковавшая тело от продолжительных бездействий, с каждой секундой, проведённой вдали от тепла, множилась и разрасталась. В желудке вился рой безумствующей саранчи, и всего от пары приседаний тошнота тотчас подкатывала к горлу. В последние несколько месяцев единственной активностью, доступной Ати, были ночи похоти с её доктором — мрачные и томные, полные нездорового обожания и тлетворной привязанности. Он обнимал её так, как не обнимал никто, целовал её там, куда она не подпускала никого… И весь её недуг после того скоропостижно исчезал.       Доктор старался ради неё. Она в этом не сомневалась.       Но стоило ей заикнуться о выздоровлении, как симптомы тут же возвращались.       Словно карма.

Словно чей-то злой промысел.

      Атанасия не понимала, чем она приглянулась доктору. Как его сумела привлечь хворая девица? Как он не брезговал лечь с ней в одну постель? Как не отворачивался, когда снимал с неё сорочку? Он был точно статуя — с мраморной кожей, с непоколебимой уверенностью во взоре, с острым умом и крепкими мускулами… Покидая палату, Ати не могла не замечать, как женщины таращились на него. Как таращились на неё, когда она прилюдно держалась подле него; одна медсестра даже пренебрежительно цокнула: «Малинче…» И винить её было трудно: Атанасия и сама рядом ним стабильно теряла дыхание…       Он же рядом с ней почему-то из раза в раз терял своё стальное лицо.       Набравшись терпения, Атанасия принялась гнуться. Не издать не звука, приказала она себе, но, когда поясницу болезненно ужалило, прервалась, цедя сквозь зубы ругательства и сдерживая слёзы. За что ей всё это, чуть не пискнула она. Благо, поверхность письменного стола, над которым она замерла, вовремя отвлекла её от неприятных ощущений. Энциклопедии, рукописи, банки, набитые засушенными образцами, непонятно откуда взявшийся паддл, завалившийся к стенке, — рабочее место доктора выглядело стереотипно, но устрашающе. Ати стегнула взором по содержимому за стеклом: листья, колючки, какие-то порошки, похожие на пряные специи… Здесь вершились эксперименты, настоящие и действенные.       Лунным светом полоснуло по тому, что располагалось ниже. Тень от дерева впилась в страницы блокнота, как когти волколака — в плоть жертвы. Страницы, на которых была раскрыта книга, пропитались тонкими слоями чернил. Одна за другой строки бежали к концу. Разрываясь посредине, они обнимали бутон, нарисованный от руки, и вновь смыкались у его ядовитого стебля.       Без задней мысли, ведомая судьбой — ведомая Богом, — Атанасия искоса посмотрела на неизвестный цветок. Пышущий жизнью и плодородием, властью и превозмоганием, волей к существованию, он распахивался, как пасть змеи, и шершавые тычинки торчали из него, точно клыки. Казалось, чуть нажмёшь на него — и соки брызнут прочь. Как яд. И всё же было в нем что-то прекрасное, завораживающее…       Чудо природы, улыбнулась Ати. Улыбнулась — и зацепилась за сложное название, написанным крючковатыми иностранными буквами. Она никогда не читала на этом языке, никогда не слышала его мелодии, но почему-то сочла его знакомым. И очень важным.       Атанасия проморогалась. Под веками засквозили, залоснились разводы, какие накатывали на неё лишь после тяжёлого лекарства. Зрение заволокло дымкой, всё помутнело, и скоро перед ней встали картины из прошлого. На одних отец держал её, совсем ещё малышку, на руках, на других отчитывал за проступки и, грозя оттопыренным пальцем, поучал… Детство будто снова затянуло её в свои сети. Осколки воспоминаний то мельтешили, то пульсировали и затухали. Хотелось кинуться в этот омут — хотелось навсегда исчезнуть. Голову кружило.       Силясь угомонить бушующую кровь, Ати вонзила отросшие ногти в ладони. Под рёбрами у неё в крепкий узел завязалась скорбь — скорбь по ушедшим денькам, по ускользнувшему счастью: ах как же давно она не видела папу и маму… Родители ей достались замечательные, самые лучшие на этом свете: строгие и дотошные, но не от безразличия или жестокости, а от любви и заботы. Ати и сама любила о них заботиться, а потому не разрешала им навещать её чаще положенного.       — Не хворайте, — желала на прощание им она, и, когда за ними закрывалась дверь палаты, еле слышно добавляла: — Прямо как я.       В последние несколько дней уныние жалило её острее обычного. Апатия едва не ломала кости — и хрустела, хрустела, хрустела. Из подсознания всплывали такие моменты, которые, как Атанасия иногда думала, прежде не случались: отрывок из школьной поры, когда мама заплетала ей косы перед учёбой, когда девочки дарили ей ленточки на праздниках урожая, когда перед выходом в люди она готовила любимое платье и крала с маминого будуара флакончики с парфюмом…       Почему же всё это вспомнилось именно сейчас?..       Борясь с накатывающей дрожью, она попыталась напрячь мозг — в расфокусе вчитываясь в иностранные закорючки снова и снова, пока лоб не пронзило тупой болью, она заставляла себя расшевелиться: растение, растение!.. Что это было за растение? На листах оно чудилось прозрачным: тёмная ножка, беловатый глазок, серая чашечка у основания… Но такие цветы, как показывала практика, выглядели совершенно иначе. Природа всегда намекала, предупреждала: берегись!

Красный — цвет опасности!

      И она не ошибалась.       Больничный матрац резко продавился. Скрип разорвал полотно тишины, и очередная невидимая пуля просвистела в воздухе.       Практически сразу раздался второй выстрел:       — Вернись в постель. Немедленно.       Осечка. Снаряд не попал в цель, но… мог быть предельно близок.       Ати задохнулась.

Её не заметили. Её заметили? Её не заметили.

      Тремор вцепился в неё от локтя до кончиков пальцев, с шеи сорвалась капля пота и, задев выступ ключиц, впиталась в заношенные ткани сарафана. Холодок пробежался по стволу позвоночника.       Побелевшая от ужаса, Атанасия отодвинулась от книги и осторожно обернулась. Язык онемел. Весь её рот высох вусмерть, но она не могла смолчать — нельзя:       — Я… разбудила Вас?       Нежный голос, мягкий тон, сладкий нрав… Она оттаяла, вывернула душу наизнанку — только бы сгладить все углы, только бы доказать: как же она невинна, как же безобидна…       Когда их с доктором взгляды столкнулись, рдяной кинжал до рукоятки вонзился в её сердце. Красный — цвет опасности, напомнил ей здравый рассудок.       Bероятно, он был последним, что оставалось в ней здравым.

Или нет.

      — Ложись, я подниму.       Прокашлявшись, доктор принялся подниматься. Старая и разваливающаяся по частям, койка заскрежетала в такт его заспанному баритону. Раньше Атанасия находила это привлекательным…       Но теперь её ноги отчего-то рефлекторно пятились.       — Нет-нет, отдыхайте! — подскочив от неожиданности, она позабыла обо всём. Когда она шустро нырнула под стол, колени уязвил пол, его рельеф с нарывными прорехами, его свежесть и твёрдость. Страх вмиг сократил расстояние до жестянки, и Ати быстро её выудила. — Вот. Уже готово!       Доктор её усилий не оценил.       — Немедленно, — повторно гаркнул он.       И Ати на цыпочках засеменила к кровати.       Под неодобрительный взор любовника она запрыгнула в постель. Тот тут же завернул её в одеяло и, не церемонясь, приказал более не высовываться. Не желающая впредь пререкаться, она покорилась. Доктор же тем временем напрочь потерял покой.       Он неожиданно зарычал:       — Черт подери!       Глупости Атанасии отвлекли его от самого важного.       Проклятый кабинет, который ему выделили в благодарность за заслуги, находился слишком далеко от рабочей зоны, и шум начала смены иногда съедало. Ночами, когда Лукас оставался наедине с Атанасией, это было наградой, но поутру — наказанием. Ясный свет за окном, едва прослеживающиеся отголоски первых солнечный лучей сквозь серые сугробы туч и лёгкий щебет птиц с ближних деревьев — единственный приятный звук, который остался на улицах после начала эпидемии, — как всегда, выбили его из колеи: проспал! Нарушил свой режим, сбился с графика!.. Дежурство в больнице — в больнице, которая держалась лишь на ЕГО имени! — требовала от него точности, выдержки и непреклонности. Он был обязан оставаться стойким!       Таким он и был, пока в его жизни не появилась она.       Сложно было найти причину (все достойные — или, как минимум, логичные — давненько перевелись), но отчего-то Лукас внезапно ощутил то, что не ощущал уже много лет. Каждая клетка его тела, каждый волосок и даже кислород в его груди воспротивились — налились, взорвались и изошли ядом. Терпкий вкус выступил из-под его дёсен, и он поразился: как он ослаб!.. Он исчез, сгорел — он уничтожил себя как личность! Он испортил свою жизнь! Он привязал к себе эту девушку! Зачем? Зачем он привязал её к себе?       Зачем он привязался к ней сам?       Он оглянулся.       Теперь он не мог, не мог уйти, не выполнив своего ритуала.       Словно безумец, он воззрился на неё с любовью, с ненавистью, и с упоением отметил: как и всегда, после их совместных ночей она становилась ещё красивее, — луна превращалась в солнце, и даже пятна-облака на её коже, уже побледневшие на пару тонов, не делали ее хуже. В дрожащей руке она сжимала промявшуюся жестянку. На гладкой крышечке отпечатывались следы её теплых пальчиков.       Она иступленно молчала, но потом всё же подала голос:       — Почему Вы здесь? Сегодня у Вас выходной?       Лукас будто пробудился из комы. Ущипнув себя, он привёл затуманенный ум в норму и бросился наскоро одеваться.       — Во время эпидемии выходных не бывает. Уже ухожу. Разберусь с тобой — и пойду.       Он брякнул ремнём. Заправив рубаху в брюки, Лукас потянулся к халату. Атанасия с некой агрессивностью, с хищной прыткостью, что было ей несвойственно, перехватила его локоть.       — Не отвлекайтесь на меня, мой доктор… — сонно жмурясь и лениво растягивая губы, она почти что шептала. — Если опаздываете, то идите. Я уже запомнила, как правильно наносить мазь. Смогу и сама, не тревожьтесь…       Настороженный, Лукас свёл брови. Он никогда не знал её такой.       Но, быть может, желал узнать.       — Точно помнишь? — он отнял локоть.       Блажь в девичьей радужке померкла, и неповторимая синева топазов вновь засверкала привычной для них трезвостью.       Атанасия, гордая тем, что запомнила процесс, начала пересказывать этапы:       — Да-да, сначала распределяю по капле… — она говорила нарочито неторопливо, вдумчиво, — разношу медленно и втираю, жду, пока верхний слой подсохнет, а потом…       У Лукаса не было времени ждать.       — Ладно, — скрипя зубами, он согласился.       Ведь ничего не могло случиться всего за один раз. Ничего не вышло бы из-под его контроля. Ничего бы не изменилось.       Когда он крутанулся на каблуках, чтобы, наконец, уйти, Атанасия дёрнула его за подол плаща.       — Я буду ждать. Возвращайтесь быстрее.       Любвеобильная и пленительная, она, не похожая на саму себя, точно сплела вокруг него паутину, и он, занемогший, попал в неволю — обессилел. Как завороженный, он преклонился перед ней, и она осторожно запечатлела на его губах последний поцелуй.       Чувствуя на коже остатки чужой влаги, Лукас покинул своё прибежище.       Вместе с ним помещение покинул и запах крови.       Атанасия шумно сглотнула. В кои-то веки у неё появилась возможность отворить окно, вдохнуть полной грудью и насладиться свежестью утра и одиночества… но почему-то она не стала этого делать.       Тело непроизвольно задвигалось в ином направлении. Интуитивно, следуя лишь зову души, она суматошно открутила крышку и чуть не выронила содержимое ко всем чертям, но вовремя удержала равновесие. Маленькая крупица лекарства шлёпнулась ей на внутреннюю часть бедра и размазалась в кляксу. Аромат настоялся.       Когда ноты его составляющей простёрлись ввысь, Ати задурела. Вторая волна раскрылась не так быстро, как могла бы. Но раскрылась. И принесла с собой ужасы, о каких трудно было и помыслить. Только теперь, не отвлекаясь ни на доктора, ни на боль, Атанасия сумела распознать то, что должна была распознать сразу.       Гул обдал её барабанные перепонки.       Былое, счастливое и печальное, опять разрослось, разворошило её разум. И снова — вот он, отец… Вот она, малютка Ати. А рядом — матушка. Матушка, которая с самого детства запретила ей, дочке-воровке, дотрагиваться до одного-единственного флакончика с духами. Однако Ати не была бы ребёнком, если бы молча вняла родительским наказам. Естественно, она дотронулась до него — дотронулась, надушилась… и на том обо всём позабыла.       Сквозь сон она порой улавливала мотивы прошлого.

— Почему ты не выкинула эту дрянь? — Я запретила ей трогать мои вещи! — Как будто её волнует, что ты запретила!..

      Крики постепенно умолкали. Ати же крепла.       А потом она выросла. И если юная и дурная Ати не имела представления о своём организме, то повзрослевшая Атанасия вольностей себе уже не позволяла. Вовремя она дала себе установку: цветочные масла запрещены! В духах, в косметике, в лекарствах. Нельзя — и всё здесь. Точка!       Ведь в любой момент цветок, использовавшийся при производстве, мог оказаться тем самым, что вызывал у неё поганейшую аллергию.       Аллергию — в отдельных случаях — до того беспощадную, что Атанасия, воя от зуда, начинала снимать с себя кожу.       Живьём.