Доктор Мор

      Задетый вечерней прохладой, фитиль свечи пугливо задрожал и, заискрившись, взмыл ввысь, едва не укусив Атанасию за кончик носа. Если бы она увидела подобную пляску в любой другой день, то непременно испугалась бы, рысью отскочила и бросила светильник прочь…       Но сегодня она ничего не увидела.       Крепко-крепко зажмурившись и трогательно сведя брови, она сквозь стучащие от холода зубы нашёптывала тихую молитву — единственную, которую помнила без ошибки, — и под веками её вязались упоительные образы. Мыльные, кое-где рябящие, временами — разительные и отталкивающие, они пленяли её разум и забирались глубоко под кожу.       Когда Ати окончательно онемела, проеденная вечерним морозцем, пред ней предстали ангелы в своём натуральном обличии: необъятные и высоколобые; в мантиях из бренной кости, в венках из грешной крови, с чистым огнём в пустеющих глазницах, они взирали на свою рабу с сожалением, без презрения, и горечь раскалённой сталью текла по их оловянным щекам.       — Дитя… — обращались они к ней, но она их не слышала.       Обессудившая, Атанасия не смотрела на них, не слушала — обезумевшая, не ощущала их присутствия. Лишь отдалённо она чувствовала на себе их колкий взор, и с каждой секундой её желудок всё отчаяннее полнился стеклом от разбитых склянок — тех десятков или даже сотен микстур, которыми доктор пичкал её ежедневно.       Всё внутри неё переворачивалось.       — Хвора ли я, боги? — запинаясь, задыхаясь и с трудом сдерживая соль на ресницах, лепетала она. — Здорова ли, милые?       Вскоре раскрыв мокрые глаза, она наткнулась взглядом на острую верхушку церкви, скромно скрывающуюся за вереницей поцелованных ночью крыш. По покатой поверхности её струился лунный свет — такой же стылый и тяжёлый, как воздух на улицах города, омертвевшего из-за эпидемии.       Всюду пахло разочарованием и неизбежностью.       Неожиданно изображение перед Атанасией отчего-то раздвоилось. Тогда она, собравшись с духом, осторожно задала ещё один вопрос — самый главный, самый важный для неё, — но, когда последнее слово покинуло её иссохшие уста, вдруг осознала, что вопрос тот был адресован вовсе не богам.       Вовсе не богам — её дорогому доктору…       Ошеломлённая собственным же предательством, она попятилась.       — Не взыщите… — одними губами пробормотала она, прежде чем повторила просьбу вновь, громче и увереннее, чтобы наверняка донести её уже до истинных получателей.       Ветер за окном вдруг взбесился.       Жалящая свеча, стиснутая меж бледных девичьих пальчиков, дала осечку и иссякла.

***

      День сегодня был скучный: долгий, ленивый, весь какой-то вязкий-тягучий и, казалось, бесконечный. Секунды переплетались с минутами, минуты — с часами; вроде бы всё было так, как должно быть — естественно и безобразно, — но отчего-то ржавые стрелки на циферблате никак не желали сдвигаться.       Марта тяжко вздохнула. Скинув перчатки, она принялась растирать замлевшие кончики пальцев.       Верно, ей следовало радоваться, ибо вывод напрашивался единственно простой: меньше шума — меньше трагедий. А меньше трагедий — выше шанс того, что скоро притаившийся в их обители кошмар будет вытравлен лекарями так же безжалостно, как периодически вытравливались тараканы с кухни.       Впрочем, эпидемия не таракан, и за один день её вытеснить не получится.       Возможно, поэтому не свойственная здешним землям тишина воспринималась и врачами, и привыкшими к суматохе пациентами скорее как затишье перед надвигающейся бурей, нежели как тропинка в приближающееся светлое будущее. Для неосведомлённых же всё было куда легче: ещё не помер — уже хорошо.       Хотя чего было лукавить? И самой Марте, ответственной за больничные документы, тоже оставалось только гадать, как же так вышло — откуда в ней, от рождения невероятно слабой, взялись все эти силы и почему болезнь до сих пор не скосила её, как скосила других медсестёр. Половина её коллег зашлись в удушливом кашле спустя всего неделю после начала эпидемии, остальные же стойко терпели до сих пор. Терпели, однако, лишь оттого, что теневая продажа мест в больнице, по ясной причине ограниченных, приносила им недурной доход.       Приближенная к бумагам Марта об этой проблеме, конечно же, была осведомлена — с коррупцией она сталкивалась не впервые, — как осведомлена и о том, что некоторая часть женщин на краденые гроши однажды покинет эту лечебницу (и сам город) безвозвратно.       Странно это было. Объяснимо, но странно.       И, с одной стороны, честь требовала немедленно остановить этот беспредел, с другой же, — Марта прекрасно понимала, что в случае побега их рабочие места освободятся, и в самые короткие сроки больница пополнится новым персоналом: те, кто ныне были вынуждены врачевать на дому, немедленно получат билет в самую престижную лечебницу города и смогут творить добро на широкую ногу. Грянут изменения.       Говоря проще, Марту, вообще-то далёкую от юношеской наивности, крепко держала слепая надежда: быть может, хотя бы среди тех новичков — о существовании которых она, правда, всего-то фантазировала — найдутся те, что отзовутся на клич совести так же, как когда-то отозвалась она?..       Так же, как когда-то отозвался мистер Блэк?..       Будут ли они, новички, столь же умны и талантливы? Кто знает.       Но Марте, до печального одинокой в своих стремлениях, хотелось верить, будто в работе медсестры больше решала отдача, а не образованность.       По крайней мере, так было в её случае.       — Прошу прощения?       Медсестра стремительно обернулась, едва её слуха коснулся высокий голосок, которого она прежде здесь не слышала. Каблуки затрещали от напора, когда она вдавила пятку в пол.       — Чем могу помочь? — рефлекторно поинтересовалась она.       Лишь после, заприметив у стола справочной, её рабочего угла, одну из пациенток, она недоверчиво прищурилась. Зрелище почудилось ей невероятным.       Это что ещё за румяная девица явилась ей?       Совсем-совсем здоровая, разве что капельку бледноватая, как после долгого пребывания вне свежего воздуха, расчудесная блондинка носила на себе их больничный сарафан, но всего по одному взгляду на неё Марта могла смело заявить: девчонка-то была ничуть не хвора! Розовощёка и улыбчива, она сияла так, словно вокруг вовсю гремела весёлая музыка, а люд, ничуть не больной, готовился к празднованию — да не абы где, а прямо здесь, в их больнице. Слабая, но доброжелательная улыбка горела на полопавшихся губах девушки — и этого уже было достаточно, чтобы отличить её от остальных заражённых.       Может, Марта и работала у справочной, но изо дня в день она, как и остальные лекари, тоже здоровалась с десятками больных уродов. Несомненно, называть их так было грубо, но более гуманно выразиться, увы, не удавалось: больные были именно уродливы. Блёклые, с ввалившимися глазными яблоками и оплешивевшими макушками, они сновали по коридорам, словно не знающие мира призраки, и в каждом их движении крылась неизбежная бездыханная участь. А хуже всего было то, что безысходность скоропостижно начинала уродовать не только тела, но также и их души.       Разве ж адекватно будет ставить эту девчонку в один ряд с ними? Нет-нет, ни в коем случае!       «Кыш-кыш! — намеревалась заругаться Марта. — Уходите, пока не заразились! Часы посещения у нас позже — вот тогда и возвращайтесь!» — уже приготовилась пояснять она, но после присмотрелась к образу собеседницы и обомлела.       Да… Оказывается, было и в ней то, что сближало её с другими больными…       Малиновые язвы, мельком торчащие из-под жёстких тканей одеяний.       Когда светлая незнакомка заговорила вновь, её голос оказался надломленным, но ни на грамм не хриплым или булькающим, хотя недуг, в первую очередь, затрагивал именно лёгкие, всё остальное — позже.       — Сегодня меня навестят родственники, — мягко оповестила она Марту, и её тон лёгкой трелью залил всю залу. — Могу ли я просить Вас заранее дать мне папку с заметками о моём лечении?       Закончив, она застенчиво протянула вперёд руки. Материалы её платья задралась, и мир увидели огромные, разросшиеся до неестественных размеров, нарывы, которые, если посудить, только-только стали заживать.       «Удивительно, — слушая пациентку краем уха, думала Марта. — С такими язвами она уже давно отправилась бы в могилу! Как она стоит? Почему она так хороша?»       — Назовите своё имя, — забвенно кивнула она, прежде чем погрузиться в поиски.       Девушка ответила, и Марту тотчас проела дрожь.       «Неужели?..» — ужаснулась она.       Всё это напоминало злую шутку.       Но в здешних стенах это имя, редкое и запоминающееся, и впрямь уже произносилось. И произносилось не раз.       Берта Теннинберг — дряхлая сплетница, которая много месяцев не давала жизни медикам и всё никак не желала помирать, пусть о её кончине ежечасно молилась каждая сестра, единожды примерившая на себя роль её сиделки, — судачила, будто мистер Блэк, их чаяние и вера, лишился рассудка. Не брезгуя взятыми из ниоткуда подробностями, она уверяла, будто он, нарушив все правила, запер на верхнем этаже, на этаже для пропащих, идущую на поправку леди и с тех пор был занят фальсификацией документов — пытался удержать ту пациентку подле себя. Дальше, безусловно, её рассказ насыщался некой драмой — словно запутавшись в своих же бреднях, старуха то вещала о высокой любви, туманящей сознание, то срывалась на верещание о подлости, в красках расписывая, как мистер Блэк позволил себе надругаться над молодой красавицей. Степень накала её сказок обычно зависела от того, насколько врач при осмотре был с ней вежлив, а потому доверия к её слову питал мало кто.       Марта же всегда относила себя к тем, кто к слухам обращался с крайней брезгливостью.       Ещё бы! Мистер Блэк — или доктор Мор, как его прозвали благодарные выздоровевшие, — уже через пару после знакомства дней стал ей исключительно симпатичен, и в каждый перерыв она старалась сыскать с ним встречи. Ей мнилось, точно он и сам реагировал на её симпатии вполне очевидным согласием: всякий раз поддерживал заданные темы и не стеснялся помочь советом. Правда, почему-то с коллегами своими он общался уж дюже мало. Да и на верхний этаж, где располагались не только больные, но и операционная, близкая к его кабинету, он не пускал никого…       Но это же нормально, нет? Хотеть уединённости — это нормально. Это вовсе не означало, что человек пытался что-то скрыть, верно?       Верно же?..       Марта покосилась на девушку.       — Уточните: кто Ваш врач? — с притворным безразличием потребовала она, сделав вид, будто эта информация была необходима ей для поиска нужной папки.       — О… — незнакомка замялась и замолчала.       «Она забыла имя своего врача? — с подозрением нахмурилась медсестра. — Или же она привыкла звать его как-то иначе?..»       Но пациентка скоро продолжила:       — Меня… Меня лечит доктор Блэк, — с некой нерешимостью поведала она. — Доктор Лукас… Блэк, — она на мгновение притихла, после чего осторожно добавила: — Доктор Мор.

***

      Вся сладость воздуха, почти что забытая, но всё ещё любимая и от природы необходимая человеку, разлилась по её лёгким — и в одночасье ринулась обратно. Чистый, совершенно ничем не стеснённый, стон выпорхнул прочь из её горла, и Атанасия познала истинное блаженство — она уже и не помнила, когда ей в последний раз удавалось глубоко вдохнуть, но не подавиться собственной мокротой.

Всё это началось здесь.       Здесь должно и закончится.

      Лукас же её счастья на разделил — он его и не заметил.       Вгрызаясь в налившиеся складочки шершавых девичьих губ, он, как и обычно, прерывался всего на миг, после чего неизбежно продолжал, и с каждым таким перерывом поцелуи становились всё глубже и крепче.       Агрессивнее.       Прежде Атанасии было тяжко их переносить: что вобранный через нос, что — через рот, кислород застревал где-то на полпути и вызывал кашель. Неизменно она давилась.       От боли и обиды она размазывала по пунцовым щекам слёзы, и успокоиться ей помогали лишь объятия доктора — единственного человека, который никогда не забывал про неё, никогда не сторонился, никогда ни в чём не отказывал. С особым трепетом он ухаживал за её изрезанной кожей, без отвращения и смеха выслушивал её глупые исповеди… он поддерживающе обнимал её каждый раз, когда она была готова развалиться на кусочки. И так продолжалось до тех пор, пока одним вечером Атанасия не нашла себя под ним, до краёв наполненной им и его холодным спокойствием, мужским превосходством, обнажённой и сжимающей его плечи из последних сил.       Силы в ту ночь едва-едва вернулись к ней. Язвы же оставили тело, а кашель ненадолго сник.       Тогда Атанасия впервые за всё время лечения почувствовала себя здоровой — почувствовала себя живой. Она решила, будто страшное уже было позади, будто ещё чуть-чуть — и она вернётся в родную обитель…       Опьянённая, она незамедлительно оповестила об этом своего милого доктора.       Но он почему-то не обрадовался.       Когда-то Атанасия мечтала о выписке. Однако вместо выписки и скорой свадьбы она получила перевод на этаж выше, вместо свадебных хлопот — коробок новых лекарств, а вместо мужа — молчаливого доктора, чьи ласки стали для неё билетом в ад, в котором её наверняка уже заждались.