Трое проклятых

      Он едва мог переставлять ноги — они не слушались, подгибались и вообще ощущались чем-то чуждым. Казалось, будто их криво пришили к телу руки какого-то безжалостного божества — так, наверное, могла бы чувствовать себя рыба, которая внезапно вместо жабр отрастила себе нос и оказалась на глубине без возможности всплыть и вдохнуть своими новообретенными легкими желанный воздух. К слову, дышать тоже было непривычно: в змеином обличье он мог проплывать немыслимые расстояния без единого глотка воздуха. Сейчас же его уменьшившееся тело не только нуждалось в дыхании — оно было хрупким, маленьким и ненадежным. Одним словом — человеческим.       Из-за этого шагать рядом с Гилдартсом — смотритель маяка любезно представился, когда взглянувший на него остекленевшими глазами пират вяло пояснил, что не знает даже его имени, — было тяжело. Острые камешки неприятно кололи босые ступни, небрежно накинутый плащ гранитной плитой давил на плечи. Полученные в бою с работорговцами ранения зудели и горели из-за попавшей в них морской соли и песка. В сравнении с ними рана, нанесенная руками Люси, казалась пустяковой царапиной.       За ребрами что-то, наверное, сердце, болезненно потянуло. Точно, он же оставил Люси на корабле где-то за сотни миль отсюда. Бросил ее, испуганную и запутавшуюся, перепачканную в его же крови в мрачной каюте, обронив напоследок грубые слова. Это было равносильно тому, чтобы самолично передать девушку в руки брата — Зереф, наверняка, ей этого не простит. Нацу прятался от него на краю света долгие семь лет: капитан не позволит ему так просто уйти вновь, и Люси, по сути, это единственное сокровище, ради которого он, древнее и могучее существо из океанских глубин, вновь будет готов рискнуть собственной свободой.       Он потянулся к чадящему в его груди углю силы, чуть замедлив шаг, — здесь, у маяка, змей, кажется, притих. Словно опасался чего-то. Нацу почти не встретил сопротивления: чудовище, хоть и было неотъемлемой его частью, не любило, когда человеческая часть его души пыталась бессовестным образом пользоваться подаренным им когда-то пламенем. Проигнорировав слабую вспышку неудовольствия и раздражения, ударившую по нервам, мужчина нащупал знакомую золотистую струну и осторожно тронул ее: та вяло дрогнула в ответ, однако не окатила его знакомым теплом.       Это значило лишь одно: Люси больше не была под его защитой. Сплетенный из света знак, который он когда-то спрятал под локонами ее мягких волос за ухом, потерял значительную часть своей силы, когда ведомый отчаянием монстр предпочел унести свое разбитое в дребезги сердце подальше от залитых слезами карих глаз и покрытых его кровью дрожащих женских рук.       Час от часу не легче: в виски от осознания случившегося ударила мигрень, будь она неладна! Ощущение было сродни тому, будто его голову поместили между наковальней и тяжелым кузнечным молотом.       Нацу Драгнил споткнулся. Гилдартс тут же придержал его за плечи, встревоженно хмурясь.       — Никогда не видел тебя в таком дерьмовом состоянии, — посетовал он.       Недавний змей усмехнулся и покачал головой.       — У меня выдалась тяжелая пара дней.       — Скорее, лет, — смотритель маяка его слабую попытку отшутиться не оценил. С его одежды все еще капала соленая морская вода, хоть и от затопленного городка они отошли уже на достаточно приличное расстояние, и теперь поднимались вверх по тропе — туда, где на холме гордо возвышался маяк. — Кана будет рада видеть тебя.       Нацу скептически фыркнул.       — Едва ли кто-то в этом мире вообще радуется моему приходу. Не думаю, что твоя дочь особенная, старик.       Он снова споткнулся.       — Мое предложение донести тебя все еще в силе. Это я так, к слову.       — Иди к черту.       Выдавленной через зубы «просьбе» Гилдартс не внял. Понятливо вскинув брови, он сочувственно хлопнул пирата по подрагивающему плечу, но на руки подхватывать все же не стал, тем не менее внимательно наблюдая за тем, чтобы не держащийся на ногах спутник в порыве ослиного (змеиного) упрямства позорно не ткнулся носом в землю.       Чем ближе они подходили к маяку, тем больше шума улавливал чуткий слух Нацу: людские голоса мешались с шорохами шагов, ударами кузнечного молота, шелестом тканей и перезвоном кухонной утвари.       И, действительно, у подножия маяка развернулся небольшой лагерь, в котором кипела жизнь. Встревоженные люди, явно пришедшие сюда совсем недавно, распихивали свои немногочисленные пожитки по палаткам. Казалось, будто они в спешке просто похватали первые же попавшиеся под руку вещи из своих домов. Нацу смутно подозревал, что могло вынудить их покинуть свои жилища и забраться сюда, на возвышенность: всё-таки поднятую им огромную волну наверняка кто-нибудь бы заметил. Особенно в луче маяка — он яркой полосой света пронзал ночную тьму.       Вспомнив разрушенный и теперь наполовину погруженный в воду прибрежный городок, Нацу горько поджал губы. Видимо, приближающуюся катастрофу смогли распознать далеко не все. Вода скоро отступит обратно, однако отнятые жизни океан уже не вернет.       Будто не замечая мрачного расположения духа своего спутника, Гилдартс Клайв, крепко ухватив того за предплечье, практически протащил его мимо немногочисленных палаток, старательно проигнорировав направленные в сторону их странного дуэта любопытные и настороженные взгляды. Нацу, голова которого и так начала немилосердно кружиться, успел с удивлением отметить, что мужчин среди местных обитателей было немного — в основном все женщины с усталыми лицами, да дети, которые вместо того, чтобы увлеченно копаться в земле или играть друг с другом, помогали своим родным раскладывать вещи или готовить еду. Настроение тут явно царило не самое радостное.       Новый-старый знакомец, махнув рукой вышедшим ему навстречу людям, поспешил затолкать бледного, как покрывающая внешние стены маяка известь, Драгнила внутрь своего жилища. Как только за их спинами захлопнулась тяжелая дверь, Нацу был вынужден столкнуться с еще одним препятствием в виде крутой винтовой лестницы, ведущей на верхние этажи. Здешний маяк хоть и был относительно приземистым в сравнении с теми, что располагались у берегов Фиора или Исвана, но все же имел достаточно высоты, чтобы вместить, как минимум, четыре этажа.       Первый служил одновременно небольшой кладовой и местом для приготовления еды — у стены ютилась аккуратная печь, которая сейчас пустовала и была завалена чистыми кастрюлями. Обогнув разбросанные мешки с мукой и рисом, Гилдартс затащил своего гостя вверх по лестнице на второй этаж, представляющий собой небольшую чистую гостиную, рассчитанную, от силы, на пять-шесть человек (и то лишь в том случае, если кто-то из них согласился бы сесть на пол, так как диван и кресло не могли бы вместить всех). Единственное узкое окно было приоткрыто, впуская внутрь помещения прохладный морской воздух. Под ногами мягко пружинил толстый ковер, предназначенный для того, чтобы хранить тепло в особо холодные вечера. На кресле небрежной стопкой высилось несколько явно недавно выстиранных одеял. Гилдартс толкнул Нацу в сторону дивана, сдернул с него тяжелый плащ и, схватив верхнее одеяло из стопки, протянул его гостю.       — Прикройся и согрейся, — голос его звучал устало. Нацу понимающе хмыкнул, закутался в любезно предоставленное одеяло и практически без сил повалился на диван. — Я раздобуду тебе одежду.       Проводив его тусклым взглядом, Драгнил вяло подумал о том, что и от какой-нибудь еды он бы не отказался. Хотя, почувствовав, как от этих мыслей к горлу подкатила волна тошноты, тут же решил, что лучше с этим повременить.       Впрочем, повременить ему придется и с возвращением на корабль — как бы ни рвался он защитить Люси и команду от Зерефа и его гнева, умом Нацу прекрасно понимал, что сейчас он брату вовсе не соперник. Пока он нужен Погибельному Змею, как тот был известен в одной из древних легенд, живым, все остальные на корабле также будут жить.       Поэтому, с трудом отбросив обуревающую его бурю сомнений, он внимательно окинул взглядом комнату, в которой оказался. Все, от безвкусной позолоты на раме картины с изображением какой-то безымянной аристократки до облупившихся из-за старости стен и потолка, казалось ему смутно знакомым — словно когда-то он бывал здесь, внутри этого самого маяка.       Нацу провел неуверенной рукой по грубой ткани, которой был обит диван. Старая, но все еще не истершаяся. Казалось, будто на этом диване давно никто не сидел. Он был жестким, неуютным, как и все вокруг, хотя на первый взгляд комнату нельзя было назвать неухоженной или плохо обставленной. Дело был не в мебели, и даже не в нехватке света — сквозь узкое окно внутрь гостиной едва ли проникали солнечные лучи, но их отсутствие довольно успешно компенсировала стоящая на невысокой тумбе масляная лампа. Все объяснялось тем, что именно его змеиное нутро ощущало себя здесь не в своей тарелке — не в комнате, а на земле.       На той самой земле, которая находилась под защитой старого маяка.       Нацу резко втянул воздух и вцепился вновь удлинившимися когтями в плед, оставив на ткани приличных размеров дыры. Монстр хотел уйти. Внутри зудело беспокойство, смешанное с настойчивым желанием оказаться как можно дальше отсюда. Все его естество стремилось обратно к глубинам океана, из которых был когда-то рожден змей. Здесь, на суше, Нацу чувствовал, что ему нет места. Он поморщился и прижал раскрытую ладонь к груди, неаккуратно оцарапав кожу, — казалось, будто вокруг ребер обвилась пылающая огнем нить, безжалостно тянущая его куда-то в бесконечное пространство воды и соли.       С большим трудом удержался он от того, чтобы не вонзить когти в собственную кожу и не выдрать гудящие внутренности. Если бы это могло помочь ему избавиться от живущего внутри чудовища, то Нацу сделал бы это без раздумий. Но, увы, такие проблемы простым самоубийством не решаются — познал он это на собственном опыте. Даже оказавшись однажды в одном из подземелий Безночных гор, Нацу, находясь на грани смерти от голода, не смог вытравить из себя свою вторую сущность. Лишенный доступа к океану на долгие годы змей впал в неистовство, вырвался из плена человеческого тела и разнес половину скалы вдребезги, превратив некогда величественные и пугающие подземные туннели в щебень.       Взять его под контроль Нацу сумел далеко не сразу, и потому в восточной части Фиора местные жители до сих пор содрогаются даже при одной мысли о том, чтобы приблизиться к некогда столь любимым ими озерам и рекам. Тонкие ручьи в одно мгновение обратились полноводными бурлящими потоками разъяренной воды, а богатые рыбой озера — неглубокими, но крайне недружелюбными болотами да лужами, в которых сгинуло много невнимательных путников. Оползни, сошедшие тогда с потревоженных взбешенным монстром вершин, погубили несколько поселений, ютившихся у подножия Безночных гор.       Вспоминать об этом было больно. Однако его изъеденная временем память как назло выуживала из глубин разума самые болезненные и истекающие ядом самобичевания моменты.       Нацу бы отдал многое, чтобы их забыть по-настоящему. Раз и навсегда.       Прямо как человек.       Со стороны лестницы послышались шаги. Кто-то торопливо спускался вниз, намереваясь поглядеть на диковинное создание, занявшее диван в гостиной, и Нацу отстраненно подумал, что этот кто-то может споткнуться, упасть и свернуть себе шею, если не будет аккуратнее. На его совести и так уже слишком много смертей, не хотелось бы пополнить этот список еще одним именем. Да еще и таким нелепым образом.       Но стоило ему поднять глаза на вцепившуюся в лестничные перила женщину, как и без того гудящая голова внезапно, кажется, стала местом рождения очередного небесного светила — боль разорвала его череп: будто внутри него только что зажегся и взорвался шар ослепляющего света.       Нацу закричал.

----------- ✶ -----------

Море волнуется — раз Море волнуется — два Море волнуется — три

      Все, что он знал, так это то, что ему было больно.       Только что безжалостно разрубленная остатками звездного света душа едва теплилась в жалком маленьком человеческом теле, похожая на крохотный и хрупкий, размером с крошечную жемчужину, шарик блеклого кровоточащего сияния. В том месте, куда безжалостная человеческая рука вонзила лезвие кинжала, сквозь вспоротую плоть поглядывали искры его сущности — той самой, которой наградила его мать, когда обручилась она с океаном и покинула чертоги ночных небес.       Он лежал на спине, новообретенной кожей чувствуя мокрый песок и омывающие его тело холодные воды, которые прежде были его единственным домом. На губах стыла горькая соль с ярким привкусом железа.       Короткие человеческие пальцы на его руках зарылись в песок, сгребая его в горсти. Он помнил: чтобы выжить, люди должны были дышать, но в его легких не было воздуха. В нем вообще больше ничего не было: ни силы, ни огня, ни любви. Даже гнева, и того не было — весь его гнев остался тлеть где-то на глубине океана, сверкая кроваво-красными глазами, скаля полную бритвенно-острых зубов пасть и даже под водой выдыхая из нее ядовитый черный дым.       В нем ненависти, кажется, не осталось.       Если бы он мог видеть больше, то наверняка заметил бы, как белый ракушечный песок под его телом пропитался чем-то темно-алым. Морская вода жадно слизывала кровь пенистыми языками, взамен обжигая солью сырые рваные раны. Очередная волна обрушилась на безвольное тело, перевернув его на правый бок — по горлу тут же прокатились волны удушливой желчи.       Так он понял, что, когда обнаженное мясо соприкасается с крохотными отшлифованными океаном осколками ракушек и кораллов, боль можно испытать вполне ощутимую.       Но сил на то, чтобы встать, он в себе не находил: каждый нерв в этом новом теле пылал от его неправильности. Он не должен был, никогда и не за что не должен был стать человеком: только не так! Это было против самой его природы — дышать, ходить на двух ногах, истекать красной кровью и чувствовать себя преданным.       Отчего-то жалкий и беспомощный кусок плоти, который люди называли сердцем, внезапно решил пропустить удар — в шорох волн и тихий гул ветра вплелись чьи-то торопливые легкие шаги: кто-то бежал вдоль берега, то и дело промахиваясь и звучно шлепая босыми подошвами о воду.       Он медленным ломаным движением повернул голову в сторону источника шума и остекленевшим незаинтересованным взором уставился на приближающуюся к нему крохотную человеческую фигурку. Это был ребенок — босоногая девчонка лет пяти от роду (если он все еще помнил, как выглядят человеческие отпрыски в этом нежном возрасте) в легком ситцевом платье, подол которого промок насквозь от многочисленных брызг.       Не добежав до него где-то добрых полтора метра, она остановилась, заложив за спину руки. Ее большие карие глаза светились чем-то похожим на любопытство и страх одновременно. Девчонка опустилась на корточки и, словно увидевшая блестящий камешек сорока, принялась его без всякого стеснения разглядывать.       Молча.       Голос до сих пор являлся для него чем-то непривычным: одно дело эхом откликаться на зов о помощи где-то на дне морском, другое — осмысленно двигать языком, напрягать горло и складывать из разрозненных звуков слова. Люди вечно все усложняли.       — На что ты смотришь? — прохрипел он, чувствуя, как разрывается покрывшая его губы кровавая короста. Из угла его губ капнуло чем-то теплым: это что-то прокатилось по его коже и скользнуло мимо уха вниз, устремившись к земле.       Девочка моргнула.       — Ты не акула.       Человеческие дети глупы. И потому он ничего не ответил, продолжив сверлить незваную гостью пустым взглядом.       — И ты не кит, — спустя несколько секунд раздумий добавила она, растерянно моргнув. — На наш берег обычно китов выбрасывает.       Он не выдержал и испустил раздраженный выдох. Об упоминании о китах за ребрами стянуло в тугой ком внутренности.       — Я даже не дельфин.       Ребенок сел на песок, вытянув перед собой ноги и почти касаясь кончиками пальцев его вытянутой вдоль тела руки. На то, чтобы брезгливо откатиться в сторону, ему не хватало сил.       — Ты не человек.       Стоило отдать ей должное: она могла видеть больше, чем он предполагал.       — Нет. Не человек, — помедлив, он добавил: — Я монстр.       — Ты не похож, — девчонка нахмурилась. Он отчего-то подумал, что, будь у нее в руках палка, она бы непременно ею в него потыкала. — Я видела монстров. И ты на них не похож.       — И на что же были похожи твои монстры?       — На людей.       О, он много бы мог рассказать ей о таких вот монстрах. И хоть он чувствовал, как ускользает сквозь изрешеченную плоть вместе с кровью его память, горькое ощущение от предательства дорогого человека позабыть не мог даже полумертвый Сын света.       — Как тебя зовут?       Он покачал головой, слыша, как под ней скрипит песок.       — У меня нет имени.       Девочка недовольно поджала пухлые губы.       — Неправда! У всех есть имя, — она придвинулась ближе и ткнула его тонким пальцем в бледную щеку. — Меня вот Кана зовут. А тебя?       — Нет имени.       Человеческий отпрыск отчего-то вдруг заулыбалась.       — Тогда я придумаю тебе имя! — она покрутила головой, будто надеясь, чтобы кто-нибудь на влажном песке написал ей несколько вариантов подходящих людских имен. — Лето! — отсутствующий передний зуб придавал ее улыбающемуся лицу глуповатое и простодушное выражение. — Мы будем называть тебя Лето!       Он прикрыл глаза.       На ее языке его звали бы «Нацу».       — Папа! Папа, — Кана вскочила на ноги и с энтузиазмом помахала сразу обеими руками бросившемуся в ее сторону перепуганному высокому мужчине, чей силуэт виднелся неподалеку. — Здесь мой друг! И он не дельфин!       «Не дельфин» по имени Нацу слабо усмехнулся и позволил, наконец, благословенной темноте утянуть себя в лишенную боли пустоту, смутно надеясь на то, что оставшаяся где-то на дне морском вторая его часть не найдет в себе сил для того, чтобы подняться на поверхность и повергнуть мир в ад.