Кожаные браслеты на тонких запястьях

Мягкий морщинистый чехол руля приятно соприкасается с ладонью. Питер проводит подушечками пальцев по его внутренней стороне, улыбается задумчиво и предвкушающе. Тусклый свет парковки делает лицо Хейла жестче, опаснее. Рядом с ним на сидении лежит небольшая коробка, упакованная в тёмно-красную подарочную бумагу. Питер не спешит выходить из машины, прежде следует избавиться от трепета, охватившего тело. Наверху, в квартире его ждут, ему рады. Сейчас там нет пустых комнат с немыми стенами и глухой тишиной. Он и не знал, какая неживая и холодная атмосфера в его доме, пока в нем не появился Джон. Появился, чтобы уходить, давая почувствовать разницу. Питер откидывается на сиденье и берет в руки подарок – самый лучший, если Джон примет. Лифт плавно поднимается на десятый этаж, под музыкальную трель раскрывая свои двери, и выпускает Хейла в тепло освещенный коридор. Питер достает ключи, поравнявшись с дверью, но та сама открывается перед ним, вынуждая замереть, в восхищении распахивая глаза. - С возвращением домой, именинник, - широко улыбается Стилински по ту сторону порога. Толстая темная кожа жилета, надетая на голое тело, резко контрастирует с бледной тонкой кожей мужчины. Взгляд Хейла скользит по металлическим пряжкам, замкам, нашивкам; перемещается на неприкрытую полоску тела от горла до пупка, спускается ниже на ремень, одетые в чапсы* бедра, чёрные со стальным носком и высокой шнуровкой чопперы*. - Если бы не джинсы, я бы нагнул тебя прямо на пороге, - отмерев, хрипло произносит Питер, ощущая как шов собственных джинсов неприятно давит на член. - Проходи уже, извращенец, - смеется Джон, смущенно потирая большим пальцем подбородок, и пропускает Хейла внутрь. Стоит закрыться входной двери и сильное тело порывисто прижимает Стилински к ее поверхности. Губы в губы, жалящий, напористый поцелуй. Руки забираются под жилетку, пальцы гладят покрытую шрамами кожу, вверх-вниз, жестко охаживая бока. Ладони спускаются на поясницу и ниже, с силой сжимая джинсовый зад – под светло-голубой тканью только теплая кожа и ничего больше. Хейл судорожно втягивает воздух открытым ртом и ощутимо кусает Стилински за шею. Джон под ним вздрагивает и успокаивающе гладит Питера между лопаток. - Я знал, что ты хочешь увидеть на мне мой старый прикид, но чтобы так… - Я сейчас с ума схожу, - честно сознается Питер, с трудом расцепляя руки и отступая от ожившей ночной фантазии. Много лет назад этот бывший байкер снес ему мозг подчистую и усердно продолжает перекраивать хейловскую жизнь последние пять лет, сам не замечая того. Не требуя ровным счетом ничего, Стилински повлиял и на хобби Питера, становясь единственным, кого Хейл хочет видеть в своей постели. - Тебя ждет душ, а я пойду, закажу нам ужин. Стилински отстраняется от двери, поправляя жилетку с цветами своего почившего клуба – «бермудский треугольник», образованный тремя следами от пуль, прячется под черной кожей. Питер до сих пор не может смотреть на него спокойно. Чудом живой, теперь уже просто одинокий райдер, потерявший мотоклуб и всех братьев, сумевший как-то пережить это и все еще ездящий на большом дорожном байке. - Не надо, - Питер останавливает проходящего мимо Джона, ловя его ладонь своей. – Я сделаю нам тапасы, мы выпьем вина, и я смогу наконец облапать мой подарок. – Хейл гладит пальцами упрямый гладковыбритый подбородок, мягкой улыбкой встречая серьезный взгляд, и замечает: - Ты постригся. - И побрился. Не надо так смотреть, а то мне думается, что я сказал что-то пошлое. - Ничего пошлого, ты же не ноги брил. - А ты бы хотел? – ужасается Джон, и Питер громко смеется, а потом подается вперед, чтобы поцеловать испуганно округлившийся рот. «Как же ты изменился, и меня за собой потянул» - Питер ловит привычный болезненный спазм. Кольнуло, как тогда, когда он повстречал на улице незнакомца, чьи запястья украшали кожаные браслеты. Нельзя влюбиться в одного человека дважды, ведь так? Тем более, если не успел разлюбить. Питер раздевается, стоя перед большим зеркалом в ванной, предварительно отогнав порывавшегося заняться готовкой Джона от кухни, перенаправив в подвал за вином вместе с инструкцией по поиску той самой бутылки. Это теперь надолго. Питер усмехнулся. К глазам устремились морщинки-лучики. Стоя под теплыми струями воды, Хейл, не моргая, смотрит в стену напротив, представляя, как к нему заходит Джон в одних кожаных байкерских штанах с крепкой голой задницей и гордо стоящим членом. Как жестко берет, притиснув к этой самой стене, и громкие хлюпающие звуки заполняют пространство ванной. Быстро смыв сперму и мыло, Питер вытирается полотенцем, натягивает домашнюю футболку и штаны. К тому времени как недовольный мужчина возвращается из подвала, неся пыльную бутылку белого вина из хейловских запасов, Питер успевает бросить в приправленный специями кипяток креветки, нарезать багет и приняться за фаршировку грибов копченым мясом. Джон аккуратно вытирает бутылку, ставит на барную стойку, и тянется к подвесному стеллажу за прозрачными бокалами из тонкого итальянского стекла. - Справился, - улыбается Хейл, на пару секунд задерживая взгляд на красивых предплечьях и снова возвращаясь к выкладыванию тонко нарезанных куриных пластов на хрустящий хлеб. - У меня, может, и нет высшего образования, но я не полный дурак. - Я этого и не говорил, - Питер вытирает руки салфеткой и подает Джону штопор, примирительно целуя в скулу гордого байкера. - Только ты можешь заблудиться в «трёх соснах». - Это подвал с одинаковыми стеллажами и похожими друг на друга бутылками, - ворчит Стилински, откупоривая и давая подышать вину. – И ты бы мог спуститься в любимый подвал сам, а я бы лучше занялся тапасами. - Канапе из оливок и сыра? – фыркает Хейл, давая понять, что он об этом думает, перекладывая креветки из кастрюли. – Мы оба знаем, что ты не умеешь готовить. - Ты злой. Давай почищу, - предлагает Джон и тут же получает деревянной лопаткой по пальцам. - Кыш отсюда! И верни уворованную креветку! Стилински не реагирует, подальше отходя со своим трофеем, наблюдая за быстрыми четкими движениями длинных пальцев. Питер любит и умеет готовить, но еще больше ему нравится демонстрировать свои таланты кулинара на публике. Джон возвращается к вину, усаживаясь за барной стойкой. Из своего наблюдательного пункта Стилински пристально следит за появляющейся как по волшебству красиво сервированной едой. Обоняние дразнят вкусные ароматы. Питер улыбается солнечной широкой улыбкой, и Джон не может не ответить тем же. Прийти к такому мирному сосуществованию им было нелегко. Порой казалось невозможным, без единого шанса. Хейл учился не давить и мириться со своевольным байкерским нравом, а Стилински – не сбегать по каждому поводу и открыто говорить о проблемах. Но у них они все еще есть. - Я знаю, что тебе нравится смотреть, как я готовлю. Сиди и наслаждайся. - У кого из нас день рождения? – интересуется Джон, опуская подбородок на скрещенные руки. – И почему я должен наслаждаться, пока ты готовишь? - Потому что совсем скоро я буду наслаждаться, а ты меня «готовить». - До чего ж ты пошлый тип, - сетует Стилински, залипая на сырной нарезке. – Жрать хочется… - Попей воды и всё пройдет, - на удивленно-недовольный взгляд серых глаз Питер поясняет: - Врачи утверждают, что люди часто путают жажду с голодом. - Я живу с садистом, - Джон провожает тоскливым взглядом перемещающиеся по столу тарелки. Питер двигается по кухне точно шахматная фигура – целеустремленно, грациозно, по своим правилам, которые далеки от понимания Стилински, но при этом не теряют своего очарования и притягательности. - Всё готово. Займись вином, ворчун. Джон наполняет бокалы кристально-чистым напитком, любуясь яркими бликами золотисто-жёлтого цвета, так и манящих к себе. Питер переносит готовые блюда на барную стойку и садится напротив, поднимает бокал и аккуратно покачивает за тонкую ножку, делая приглашающий жест. Джон повторяет за ним с гораздо большей уверенностью, чем раньше. Закрывает глаза, глубже погружая нос в бокал, и сосредоточенно впитывает в себя первые ощущения. Еще ни разу у него не получилось описать их – материализовать аромат – и все же, несмотря на печальный факт, Стилински нравится этот ритуал. И Питер, смотрящий на него слишком откровенно, покровительственно и жаждуще. Джон не видит, но знает, когда он откроет глаза, желая выразить свой восторг от процесса, глаза Хейла будут ждать его, такие же лучащиеся счастьем и пониманием. И первый глоток у них будет один на двоих, и вкус вина они познают вместе, медленно, по чуть-чуть раскрывая его для себя. Эта особая церемония единения завершится так, как Джон любит – долгим глубоким поцелуем и крепко сплетенными тёплыми пальцами. - С днем рождения, Питер, - приглушенно шепчет Стилински, слегка задевая своими губами чужие. Атмосфера между ними пропитана интимностью и красотой цвета, формы и вкуса. - Спасибо. А теперь ешь, - Хейл возвращается на стул, с сожалением выпуская руку Стилински. – А то я чувствую себя участником любовного треугольника: я хочу тебя, ты хочешь еду, а она хочет быть съеденной. - Эй, а ты? – быстро пережевывая, окликает Джон, выходящего с кухни Питера. - Сейчас вернусь. Джон смотрит на гастрономическое богатство перед собой, испытывая легкий дискомфорт от обилия заботы. У Питера так легко получается делать очень многое, из-за чего Стилински чувствует себя неблагодарным от неспособности также просто окружать Хейла всем необходимым. Возможно, сказывается разница материального положения. Питеру почти не в чем нуждаться, а то, что тот действительно хочет, Джон дать не в силах. У него есть только Харли и свобода. Потерять еще и их он просто не может. Хейл появляется со спины, чуть нависая над плечом, кладет небольшую темно-красную коробку рядом с рукой Стилински, как продолжение его недавних мыслей. Аппетит пропадает окончательно. - У тебя это входит в традицию, - нейтрально произносит Джон, сдерживая недовольную гримасу, чтобы не чувствовать себя еще хуже, ругаясь с человеком, желающим сделать приятное. - Это мой подарок тебе для меня, - веселый голос звучит над ухом, а потом Питер мимолетно касается мочки уха губами. - Проще было бы сказать мне, чего ты хочешь, и я бы купил это. «По крайней мере, попытался». - Просто открой. Питер садится на свое прежнее место, украдкой отслеживая реакцию Джона. Мышцы сводит, как недавно на парковке. Чтобы отвлечься, Хейл принимается заполнять тарелку едой под шуршание рвущейся подарочной упаковки. - Вот оно что, - медленно говорит Джон, рассматривая подарок, и замолкает. Питер на мгновение впивается зубами в нижнюю губу – дурацкая привычка, выдающая его волнение. А Стилински молчит, и по лицу не понять: растерян, зол, понял ли, примет? Молчание затягивается, Хейл глубоко вздыхает – сегодня весь вечер самоконтроль ни к черту – и заговаривает первым, пригубив вино: - Прости, что взял без спроса. О раскаянии речи не идет, не в привычках Хейла делать что-то спонтанно, не подумав. И все же, внутри растерянность – терпкая, густая, привычно непонятная, появляющаяся только рядом с одним человеком. «Ну давай уже! Возмутись или улыбнись, чтобы отпустило». Но когда это Стилински следовал заданным условиям. - Красивые нашивки, - также обезличено и нейтрально звучит в ответ. Джон берет в руки мягкую, потрепанную временем кожу – его браслеты. Единственное от чего он не отказался и продолжил носить, пускаясь в пыльный одинокий путь. Браслеты и бандана, скрученная в жгут и повязанная на руке – знак траура о погибших. Пальцы обводят узорчатые буквы «Р» и «Н», чуть задевают стальные кольца, удерживаемые металлическими заклепками по бокам. Питер больше ничего не добавлял. Только то, в чем нуждался. - Правда, на них ставят инициалы хозяина. Слово сладкой щекоткой отзывается в теле. Джон уловил суть, но понял ли намерение, с присущей прямотой озвучивая мысли. Питер ищет на его склоненном лице подсказки и заодно привычно уже любуется родными чертами, замечая небольшой темный след под мочкой уха. Рука машинально тянется вперед, пальцы ложатся на шею, подушечка большого стирает масляный след. - Опять в железке своей копался. - Проверял перед дорогой, - отзывается Стилински, складывая браслеты обратно в коробку, и по заметно дрогнувшей на своей шее руке понимает, что сказал. Питер зажеванным, тягучим жестом убирает руку, не замечая, как другой цепляется за край барной стойки до побелевших костяшек. - И когда? – глухо интересуется он, делая большой глоток, слишком большой, для вина. «Когда ты меня кинешь?». - Завтра. У Джона хватает совести поднять на него расстроенный взгляд и тяжко вздохнуть, получая в ответ остервенелую ярость – Питер и не пытается скрыть. Тщетно. Говорить он явно не собирался. Впрочем, как всегда, чтобы не ругаться. Ублюдок. Хейл ощущает как беспомощно, позорно идет в разнос по нервам. Почему это всегда так трудно? - По-твоему, я многого хочу? - Питер… не начинай, пожалуйста… - Это так много – хотеть, чтобы ты умер от старости в нашей постели, рядом со мной, а не в вонючей подворотне или на обочине в крови и грязи? - Мы это уже обсуждали. Я больше не грею резину*, а просто дубашу*. Нет причин так волноваться. Бесполезно. Категоричный, упертый скот. Хейл поднимается со стула, прекращая попытки продавить полированную деревянную поверхность. В такие моменты приходит понимание, почему люди убивают других людей. Иногда это кажется единственным выходом. - Куда ты? – Стилински тянется следом. - Просто… дай мне минуту. «Не потерять лицо». Персиковый кафель ванной перед невидящими глазами, холодная вода из крана в подрагивающих ладонях. Смыть искаженную, болезненную гримасу, уродливым отражением проступающей слабости застывшую в зеркале. А вместе с ней и желание причинять боль. Что-то тёмное, жуткое внутри пытается перехватить контроль, соблазняет силой, подкупает вседозволенностью, ласково нашептывая «хочешь, так сломай… можешь, ты всё можешь». И Питер прислушивается, затаив дыхание, замирая в шаге от бездны. Губы кривятся в измученной ухмылке. Болезненный блеск и опустошенность на дне голубых глаз, превращаются в расползающуюся тьму. Но кто-то сильный, намного более важный, чем собственное «я», не позволяет шагнуть за предел, обнимает тёплыми руками, скользит ладонями по груди и животу. А на видавшей виды коже, украшающей его тонкие запястья, как утверждение принадлежности – извилистые вензеля инициалов «Р» и «Н».