Свободен

Слишком давно, чтобы быть правдой       – Смотри, это – похоже на корову.       – На корову? Тогда то, во-о-он то – козочка. А они подружатся? С коровой...       На широком больничном подоконнике – два тоненьких ребячьих силуэта, запрокинув вверх лица, рассматривали белые замысловатые облака на летнем небе. Ветер из открытой форточки ерошил волосы на светлой и тёмной головках.       – Пацаны, гляньте на Сидора с бездомным! Как голубки воркуют... Слышь, Сидор, с бабой надо на небо таращиться!       Игорь, черноволосый парнишка, тот, что постарше, отлип от стекла, оглянулся и всё ещё восторженным, не остывшим от детских безыскусных фантазий взглядом посмотрел на вошедшую компанию. Во главе, как всегда, Юрец-длинный, самый старший и самый здоровый.       – Так к тёлке подкатывают, идиот. А ты?..       – Мы с Димой просто... А что, нельзя? – Он безотчётно боялся этого длинного, хоть и пытался огрызаться.       Со слишком высокого для своего роста подоконника, спустившись сначала на стул, а после – на пол, спрыгнул маленький Дима и бесстрашно подошёл к Юрцу:       – Давай с нами... там облака, там козочка с рожками... Пойдём, посмотрим вместе.       Он уже тянул его к окну. Юрец, как загипнотизированный, двинулся за Димой:       – Ну, и что тут... – Будто случайно толкнув локтем Игоря, он опёрся ладонями о подоконник и поднял голову. – Ну и где твоя коза, заморыш?       – Вон там, рядом с коровой, видишь?       Все медсёстры называли его не иначе, как Димуля. Белые, точно льняные, волосы крупными колечками, большие голубые до прозрачности глаза, маленький носик. Он был красив той детской игрушечной красотой, что в лучшем случае с годами выветривается. А уж если судьба захочет взять по полной за так щедро отмеренную с самого рождения миловидность, то Димуле грозило превратиться в самого настоящего урода. Обычное дело – гадкий утёнок наоборот. Но пока на сущего ангелочка любовались все и умильно качали головами, когда он шёл в столовую или сидел, болтая ногами, на банкетке у процедурного кабинета. Димулю любили и жалели всем отделением: лучшая порция в столовой – ему, яблоко, оставшееся от полдника, вечером лежит у него на тумбочке, даже таблетки приносили в специальном ячеистом контейнере, разделённым перегородками на четыре отсека, с пока нечитаемыми для него надписями «утро», «день», «вечер», «ночь», а не в простом пластиковом стаканчике, как всем остальным в палате.       «Бедный мальчик. Такой ласковый и такой несчастный. Детдомовский...» – раздавалось то тут, то там. Каждый, проходя мимо, норовил погладить его по голове. Димулю любили взрослые, но не дети. Мальчики в отделении не замечали, девочки видели в нём соперника сразу в двух ипостасях своей зарождающейся женской природы: в борьбе за первенство по красоте и за любовь больничного персонала. У него был один друг – Игорь Сидоров, угодивший в больницу аккурат на следующий день после своего седьмого дня рождения, за неделю до Димули.       Первое время Игорь только и делал, что плакал в подушку: тосковал без мамы, хотел домой, в свою родную комнату, на родную кровать, и чтобы непременно – ночник, маленькая светящаяся ёлочка, убаюкивающе мерцал на тумбочке. Время, казалось, тянулось бесконечно: уколы, прогревания, утренний градусник, три раза в день столовая... Пока не положили к ним в палату пятилетнего Диму. Он оказался среди мальчиков самым маленьким и потому самым подходящим по возрасту. Игорь нашёл себе друга, успокоился, повеселел. И сразу, словно по волшебству, незаметно полетели дни, и теперь Игорь уже со страхом ждал выписки: как он будет тогда без него, без Димули?       Какое-то мгновение Юрец как будто что-то выискивал в небе, потом, точно очнувшись, грубо оттолкнул Диму. И с разбега запрыгнул на ближайшую кровать:       – Игоряшечка, деточка, знаешь, кто облачка с парнями разглядывает? – Юрец подпрыгивал на матрасе в такт своим словам. – Ладно, мал ещё. Слышь, тупяк недоразвитый, ты мужик или нет?! Мужики, мотайте на ус...       Перестав плющить и без того тощий матрац, он повернулся к своей свите, оставленной у порога: дети, затаив дыхание, с благоговением смотрели на Юрца и ловили каждое его слово. Только маленький Дима, потирая ушибленную попу от встречи с полом, поскуливая, заползал на свою кровать. Пару раз тихонько всхлипнув, он накрылся одеялом с головой.       – ...Мужик – сила! Мужика все слушаются, потому что он врезать может. У настоящего мужика и тёлка... то есть девчонка, нормальная! – Юрец как мог просвещал своих подданных. – Ясно вам, мелочь? А этот, – обкусанный палец Юрца указал на Игоря, – отстой. Он не мужик!       Юрец ещё что-то говорил, но Игорь уже не слушал, он стоял у стены, напуганный и смятый всем происходящим: «Не мужик?.. Но когда я вырасту должен стать мужиком. Почему он так?..»       Игорь мучительно пытался понять причину всего этого ужаса, всех этих обидных слов, что вылились на него. Полный шкаф брюк, джинсов, кофт совсем не розовых цветов, синий двухколёсный велик, причина зависти всех мальчишек во дворе, «крантик» – как его писюн называла бабушка... Значит, этого мало? И совсем не девчачье имя Игорь тоже не считается? Но почему? А что тогда считается?       Он так и просидел под окном до самого ужина – сначала на корточках, а потом, когда ноги больно закололо, сел прямо на пол у стены. В небе давно растворилась и корова, и крохотная козочка, у которой, если присмотреться, было только три ноги, да и на козу она была совсем не похожа. Но разве это важно, когда два маленьких человечка, оторванные от своей привычной жизни, словно найдя родную душу, сблизились настолько, что, засыпая, держались за руки, благо кровати в палате, экономя места, стояли почти вплотную.       Деревянно вышагивая вечером в столовую, Игорь, уже немного успокоившись, думал, что он сделает всё, чтобы и его так же слушались, как Юрца, чтобы и он стал – «сила», поэтому прямо с сегодняшнего дня надо начинать становиться мужиком. Он решил. И первое, что сделал Игорь, – это пошёл есть один, без Димули. Тот, правда, об этом и не узнал, так как его перед самым ужином куда-то увела медсестра, предварительно растормошив и вытянув из-под одеяла: Дима, наплакавшись, крепко спал.       Вот так, шлёпая босыми ногами – медсестра только в коридоре увидела, что мальчик не надел тапочки, пришлось возвращаться за ними в палату, – безостановочно зевая, он ушёл, утянутый за руку ещё пока не чёткой для себя фигурой в белом халате.       После процедуры и вкусного домашнего ужина в сестринской с сердобольным медперсоналом, когда Димуля, наконец вернулся в палату, друг уже спал. Дима постоял около его кровати, помялся, не решаясь будить. В палату уже заполз вечерний сумрак: кто-то играл в телефоне, кто-то тоже, как и Игорь, спал, Юрец-длинный, научившись тайком выбираться на улицу, ушёл курить и до сих пор не вернулся. Дима вдруг понял, что сильно задержался: после того как его покормили, точно он совсем маленький, котлетами с макаронами, интерн Катенька принялась читать ему непонятную историю про маленького мальчика с удавом. Или со слоном в шляпе. Дима не очень понял по картинке, потому что ему надо было срочно к другу, они ведь так и не дали имена ни корове, ни козочке! Дима всё же подёргал одеяло за свисающий кончик, но Игорь не пошевелился. Вздохнув, Дима решил, что уж завтра они непременно решат, как будут звать корову, потому что имя козочке уже придумалось – Пушок. А ещё ему хотелось нарисовать дом, где вместе с ними будут жить и корова, и козочка. Димуля долго крутился на кровати перед тем, как уснуть: он чувствовал себя виноватым за то, что, не посоветовавшись, выбрал имя для своей козочки.       Через два дня Игоря выписали домой. И за всё это время он ни разу не подошёл к Диме и не заговорил с ним. Он видел, как удивление в голубых глазах сменяется отчаянием. Дима, не издавая ни единого звука, неподвижно сидел на своей кровати и только смотрел на Игоря полными слёз глазами: следил за каждым его движением, поворачивал голову, как подсолнушек за солнцем, не веря в то, что он теперь остался один. Не по размеру свободным рукавом пижамной кофточки проводил по глазам и снова смотрел, смотрел... ждал.       Уже будучи совсем взрослым, Игорь нередко задавался вопросом: «Кто додумался в палату к малышам поселить настолько взрослого парня, Юрца этого?» И тут же отвечал сам себе: «Мест, наверное, больше не было в отделении». Но это облегчения не приносило, дело сделано. Отповедь подростка, волей случая оказавшегося в их палате и упивавшегося своей властью, запомнилась. Его слова и палец, буквально пригвоздивший Игоря к месту, вросли, слились с ним в единое целое, как червь-паразит, присосались к душе, пустили свои корни-щупальца, стиснули его и перестроили под себя. Они постоянно нашёптывали, уговаривали, зомбировали: «Надо быть мужиком. Быть мужиком-м! Мужиком-м-м-м!»       В первые дни дома после больницы он непривычно много думал. Думал о Юрце, Димуле, о себе тоже думал. И хотя приступ сняли, и красивая тётенька-врач, говорившая с мамой при выписке, уверила, что больше такого никогда не повторится, но каждый вздох вечерами на своей родной кровати всё равно давался Игорю с трудом. Казалось, что в грудь натолкали камней, и они давили, распирали изнутри, когда он вспоминал, как обошёлся со своим единственным другом. Димин голос, его лицо и слёзы, стоящие в глазах…       Игорь нередко плакал перед сном: так тяжело ему ещё никогда не было. «Так надо! Так правильно!» – малодушно утешал он себя. В ушах ещё звенели слова Юрца. И Игорь решил, что больше никогда... что он всё сделает, чтобы больше никто...       В детский сад Игорь никогда не ходил. В своё время на исключительно женском совете было решено, что в этот рассадник болезней ребёнка не отдадут: Игорёк с рождения рос не слишком крепким мальчиком. Дома он и здоровье сбережёт, и к первому классу лучше подготовится. Мама с бабушкой, педагогом в прошлом, смогут дать ему всё, что нужно. Папы в их семье не было.       И вот первого сентября, сжимая в руках не по росту огромный букет из гладиолусов, он отправился в школу. Шею уже успел натереть жёсткий воротничок новенькой рубашки, цветы постоянно заваливались то в одну, то в другую сторону, но Игорь не обращал на это внимания. Он шёл не просто в первый класс, он шёл в школу становиться мужчиной: там-то ему помогут, всё объяснят. Мама говорила, что в школе можно узнать ответы на все-все вопросы. Игорь ведь не хотел, чтобы над ним смеялись, чтобы обзывали, чтобы в ответ на каждое его слово, как в больнице, шипели страшное «бойко-о-от», от чего его сердце всякий раз сжималось от страха.       Я специально пришёл гораздо раньше, чем было нужно. Хотелось посидеть одному, официально одному в последний раз. Занял столик у огромного окна, на возвышении, очень близко к стеклу – словно в витрине. Никогда не любил внимания, не рвался быть на виду, а тут почему-то выбрал этот столик и сам принялся изучать всех проходящих мимо. Сегодня я специально делал всё так, как никогда прежде. Даже выставил себя на всеобщее обозрение.       Несмотря на все года, на всю проделанную над собой работу, я избегал разглядывать незнакомых людей и особенно смотреть в лица. Находясь на улице, в транспорте, я лишь пробегал вскользь взглядом по окружающим и всё. Не хотел смущать их? Себя? Они ведь тогда тоже начнут меня разглядывать. Вот на работе – другое дело. Я давно понял, что компьютер, стол, мальчик-студент, работающий под моим началом и даже разноцветные папки с бумагами, теснящиеся в шкафу, – всё это защищает меня от внешнего мира, от людей, от моего страха. Пусть этот страх несколько притупился, разбавился и временем, и жизненным опытом, но совсем исчезать не торопился. И когда я понял, что только на работе чувствую себя в безопасности, удивился. Пытался анализировать – почему так? Сообразил, нашёл ответ без всяких психоаналитиков: на работе я – это не я. На работе существует неведомый мне Игорь Алексеевич – экономист, небольшой, но всё же начальник вчерашнего студента. А это совсем не то же самое, что Игорь Сидоров – владелец собственного жилья, принимающий на своей территории даму, как принято выражаться, «бальзаковских лет» и мечтающий избавиться от детских комплексов навсегда. Вот такая простая арифметика. Двойная бухгалтерия, одним словом. Главное, чтобы в старости у меня не случилось раздвоение личности. Стало смешно: сижу в витрине – скоро меня купят, возможно, и... Осталось только для полного соответствия манерно поиграть бровями.       Вот зачем я пришёл так рано, хотел подумать? Не получается, мысли врассыпную. Что-то бродит в голове, но не то, всё не то. Он скоро придёт.       Как завораживает всё-таки заоконная жизнь – точно в кино: сидишь за бронёй стекла, словно перед телевизором. Точнёхонько напротив моего кафе, на другой стороне дороги, продуктовый магазин на первом этаже жилого дома. Слева от окна два засохших дерева, у которых землю вокруг стволов закатали под асфальт ещё в прошлом году. Справа киоск и, судя по яркой краске, недавно установленный афишный стенд. Пошел дождь, и люди, раскрыв зонты, ускорили шаг, пробегая мимо моего окна. Провожаю некоторых взглядом до тех пор, пока могу видеть. Все спешат, и никому нет до меня дела, хоть и сижу на самом виду. За углом вход в метро. Я пришёл с той стороны, и туда мы скоро уйдём вместе. Мы снова поедем с ним в поезде метро, близко, вплотную. Как раз – час пик.       Дождь успел закончиться. Люди всё шли и шли. И даже вынырнув из-под зонтов, они не замечали меня. Это я разглядывал их, шлёпающих по лужам. Но облегчения почему-то не было. Просто они шли, я смотрел – ничего эдакого я не чувствовал. Столько времени мучиться, терзаться, что все постоянно оценивают, следят за мной, моими промахами, подсчитывают их. И стоило? Неужели зря?! Ну не может же быть так всё просто! Срочно захотелось выпить стакан воды. Я огляделся в поисках официанта.       Ложный страх, самообман. Получается, что столько времени растрачено зря. Мог бы уже давно... Нет, так просто?!       Вчера мы договорились, что он всё решит и придёт сюда, в кафе. Решит... Они решат. Пусть – они. Волнения не было – я точно знал, что он появится, чувствовал. Нужно было только дождаться, Данил никогда не опаздывал. Осталось чуть больше получаса.       Мне никогда не нравилось его имя, но он не позволял его ни сокращать, ни переделывать. Временами хотелось назвать его котиком, чтобы согласился хотя бы на Даню. Я поморщился, поскрёб зубами язык, сдирая до тошноты приторное «котик».       Наконец нарисовалась официантка. Действительно, сижу здесь довольно давно, а ко мне только сейчас подошли. Взял предложенное меню, покрутил в руках – жажды как не бывало.       – Извините, много работы – двое заболели, – зачем-то пожаловалась она.       – Ко мне должны подойти. Пока американо, пожалуйста.       От извинений девушки, от того, что скоро увижу Данила, улыбка сама собой появилась на лице. Я хочу его видеть, хочу быть с ним, только как тогда со всем остальным? Останусь ли я мужиком? Вряд ли. «Такие, как ты, и подставляют задницы!» – ведь это про меня? Да, не может быть всё так просто.       Сколько себя помню, всегда рассматривал свои слова, поступки чуть не под лупой: «Сейчас я это по-мужски сделал? А сейчас?» Много сил требовалось, чтобы принять иногда совершенно простое решение. Я никогда не мог поступать, как хотелось, всё время надо было соответствовать. Приходилось оглядываться на других: что скажут, что подумают? Чтобы заслужить одобрение, чтобы не быть отвергнутым, я с самого детства старался казаться серьёзнее, сдержаннее. Старался меньше говорить. К окончанию школы я совершенно вымотался: всё время в напряжении, в ожидании осуждающего окрика, издевательского смеха. Мне обязательно надо было выдержать экзамен на соответствие мужскому полу.       Но это в школе. Зато время, что я учился в институте, пролетело быстро. Мне было легко: новый город, новые люди, слишком много людей, чтобы кому-то было до меня дело. Наконец я дошёл до взрослой жизни. Как раньше я бредил ею! Вернувшись в свой город, я почувствовал себя новорождённым: без прежних школьных друзей, вне старых занятий и привычек. Словно заново родился. Но, когда привык, всё постепенно вернулось. Страх ожил, липкий, гнетущий, что не смогу, что все поймут: я слабый и никчёмный. Когда совсем стало невмоготу, начал ходить к психологу. Так неожиданно удачно всё совпало с профессиональными тренингами на работе. Хотя подозреваю, что Иван скорее врач-психиатр, нежели психолог – уж слишком основательно он за меня взялся. Называем друг друга по имени – так вроде принято. За пять лет терапии стало лучше, но не настолько, чтобы бросить. Когда Иван впервые сказал слово «терапия», я рассмеялся – хожу лечиться, оказывается. Он всё время спрашивал меня про личную жизнь, хотя всё знал про «мою» приходящую чужую жену. Зачем уточнял? У меня ничего нет больше и никого. До сегодняшнего дня не было. Уже совсем скоро Данил придёт сюда.       Я ведь и влюбился в него не сразу, хоть и долго проучились в одном классе. Он постепенно проник, незаметно влился в меня, просочился в мысли, стал главной жизненной потребностью. Каждый день видеть его. В школе за партой и на улице, в парке. Стоящим в ледяном весеннем пруду босыми ногами – проверял на себе, проснулись ли пиявки. Жертвующим мне своё мороженое взамен того, что я случайно уронил на его любимые серые штаны. Как скоро тогда я начал понимать, что это и есть счастье. Я успел забыть, что надо ежесекундно анализировать: не сделал ли что-то такое, что нельзя, что может не понравиться другим. Я забывал обо всём, когда чувствовал тепло внутри только от того, что он просто смотрел на меня.