Свободен

Не так давно. И почти правда       Не сложилось, не вышло из Игоря Алексеевича Сидорова того, кого слушаются, того, у кого сила. Не получилось стать мужиком. Может, в нужный момент не было перед глазами главного мужчины – отца. Или первая учительница не поняла, как сильно испуганный первоклашка нуждается во внимании и поддержке. Мама старалась как могла: не вылезала от учителей, ходила в школу чуть не каждую неделю, пока Игорь в восьмом классе не взмолился, ошалев от навязчивой заботы. Можно грешить и на одноклассников, что подобрались сплошь «злые и драчливые», что и отражала бабушка в своей переписке с министром образования, попутно сетуя на современные нравы. А может, Игорьку на роду не было написано быть самцом. Не было на него такого плана. Но он всё равно хотел, чтобы – как все, чтобы вместе со всеми. «Каждый сверчок...» – наверное, не так обидно, когда с истоков, когда с самого начала принимаешь себя таким и не стараешься стать кем-то другим.       Напуганный той больничной историей, да ещё и так «кстати» оказавшийся вдали от дома, от мамы и бабушки, Игорь боялся задохнуться уже по-настоящему: он помнил, как там черно и страшно. Помнил, как в свой день рождения, играя дома на ковре, до смерти перепугал бабушку хрипами и, как она потом рассказывала, синюшными губами на белом, без кровиночки лице. Поэтому именно в больнице Игорь понял, что теперь многое надо терпеть: боль, уколы, ранние подъёмы, постоянные насмешки Юрца. Потом он терпел в школе: мирился со своей неуверенностью, слабостью, впервые оказавшись один на один с таким количеством детей, слишком шумно, непонятно и не убежать. Первый класс, второй, третий... Игорь всё так же не понимал, что надо делать или чего делать не надо, чтобы тебя не высмеяли, не отвергли. Он старался делать выводы, наблюдая, почему одним мальчикам прощается то, за что других обзывают, а бывает, что и бьют. Игорь как мог пытался разобраться, но безуспешно. Оставалось надеяться, что всё когда-нибудь само собой образуется.       Переходя из класса в класс, Игорь постоянно прислушивался к себе: меняется ли он, чувствует ли свою мужественность, чувствуют ли её другие. Но ничего такого не наблюдалось, одноклассники относились к Игорю снисходительно-прохладно. Игровая приставка, как всех остальных, его не затянула, а потому общих тем для сближения не нашлось. Первая красавица класса и его тайная любовь Анечка хихикала над шутками другого мальчика, раскрасневшись, отнимала свой пенал у другого. В секции борьбы, куда Игорь уговорил маму отпустить его «попробовать походить», он с большим трудом получал балл в тренировочных схватках. Одно время всерьёз увлёкся коллекционированием трансформеров, но сражаться в разноцветных роботов или меняться ими с Игорем никто не спешил. Но почему тогда Петька Борцов, приносящий в школу свою армию, мгновенно становился героем дня? Нечего было говорит о страхе, который Игорь как мужик должен был внушать. Даже забитый тихоня Сашка Иванченко и тот его не боялся.       Учёба продвигалась средне: двоек, правда, не было, но тройки временами всплывали в четвертях, чему сильно расстраивались мама и бабушка. Но не Игорь. Его волновало другое: он всё искал, всё примеривался, сравнивал, нащупывал в себе что-то, что не позволит, не допустит... Как тогда, когда все против. Больница к тому времени благополучно забылась: стёрлись лица, имена. Память услужливо прятала всё, что когда-то надломило Игоря – сказанные слова, совершённые поступки. Она размыла черты тех, кто там был, кто видел. Единственный, кого Игорь не смог забыть, – это Юрец-длинный, его образ впечатался в мозг, поселился вечным контролёром и судьёй. Мальчик с хронической формой астмы, он, отчаянно скучавший среди малышни и поэтому развлекавший себя как мог, сам того не желая, вселил в Игоря неизбывный страх быть не принятым и оказаться одному.       Потом появился отчим. Именно – появился. Откуда он взялся, ни Игорь, ни бабушка не поняли. Сначала мама стала много петь: запершись вечером в ванне, готовя ужин на кухне, изредка роняя на пол тарелки и подбирая осколки со счастливым лицом. Игорю не слишком нравилась такая мама: со странной улыбкой, далёкая, смотрящая словно внутрь себя. Эти её жалкие завывания... Но всё наладилось, когда невысокий смешливый дядька – дядя Сёма – стал каждое утро вместе с ними садиться завтракать, ужинать, смотреть телевизор. Жить.       Это произошло внезапно: вечером в маминой комнате чем-то грохотали неизвестные и не слишком опрятно одетые дядьки, пропахшие чесноком и ещё чем-то отталкивающе-терпким. После их ухода из обновлённой, а потому чужой комнаты долго слышались голоса: мамин и незнакомый мужской, будто отбившийся от своих, пока Игорь, заблаговременно уведённый бабушкой в комнату («не мешайся взрослым!»), не уснул. А уже на утро, пожалуйте – новый член семьи. Теперь уже он напевал, смеясь подбирал осколки с пола, смешно шутил, когда узнавал про очередную тройку, принесённую Игорем из школы.       Дядя Сёма сразу попросил называть его папой, чем смутил Игоря. Но не обиделся, когда у того не получилось. Однажды, после очередного вылетевшего изо рта «дяди» во время освоения нового двухколёсного велосипеда, дядя Сёма засмеялся и, щёлкнув Игоря по носу, сказал:       – Не дрейфь, старик, я хотел нашей маме приятное сделать. Ну не можешь и не можешь. Потом, позже, получится, как думаешь?       С отчимом жилось легко, даже бабушка стала меньше ворчать. Наверное, сахарные крендельки помогли, что приносил дядя Сёма каждый вечер и, не снимая уличную обувь, безжалостно попирая культ чистоты, царящий в семье, торжественно вручал их бабушке. Игорь понемногу привык к маминому мужу, расслабился и перестал постоянно сторожить себя: «Как бы что не ляпнуть, не опозориться!» Если дяде Сёме можно быть таким – невозмутимым, вольным, улыбчивым, значит, не так уж и страшен мир для них, для мужчин.       В мае, когда восьмой класс подходил к концу, по-летнему припекало солнце, уже совсем близкой казалась свобода от ненавистной школы – Игорь что-то такое почувствовал, чего раньше с ним не случалось. Нечто, что мгновенно поднимало настроение, заставляло расправлять плечи, грело.       «Может, это то самое – мужское? Оно наконец само родилось?» – кружило голову ещё не испытанное прежде чувство всесилия. Иногда Игорь ощущал такой подъём, что, казалось, будь рядом обрыв, так и сделал бы шаг, взлетел, раскинув руки, – бескрылый, но отчаянно смелый. Подчас Игорю хотелось смеяться и плакать одновременно: всё бурлило в нём, рвалось наружу. Он сможет сдвинуть весь мир, целую планету! И в школе, и дома, и на улице, даже просыпаясь к нулевому уроку по алгебре, Игорь ощущал это невнятное, но необычайно приятное что-то. Он купался в этом счастье, он наконец был как все, он знал, чувствовал, что теперь может всё!       Когда первые эмоции схлынули и прошла новизна ощущений, Игорь был обескуражен: ничего в отношении к нему одноклассников не изменилось. Роботы-трансформеры давно позабылись, да и первая красавица класса Плетнёва уже не хихикала над остротами выросшего, но так и не научившегося шутить Никиты Виденеева, а ходила с ним гулять. Но с Игорем по-прежнему никто не спешил сближаться, никто не горел желанием делиться секретами, интересоваться, какую музыку он слушает, в какие игры играет на своём новом мобильнике. В стихийно собравшейся компании для похода в кино ему не находилось места, и в сетях его не разыскивали, чтобы напроситься в друзья. Да и более насущные вопросы: о поцелуях с языками, о буферах Нинки Садчиковой из десятого – ему не задавали.       Всё было по-старому: Игорь продолжал сидеть за одной партой с Ромкой, когда учителя забывали про утверждённую классной рассадку учеников – мальчик-девочка. С ним же и дружил, если списывание домашки, пустой трёп и стояние друг около друга во время перемены можно считать дружбой. Гулять вечерами Ромка не напрашивался, а Игорю хватало общения с ним в школе.       Но что-то же поменялось, он чувствовал! Особенно ярко это ощущалось в школе, на фоне одинаково серых, похожих друг на друга учебных дней – какая-то радостная щекочущая точка. В месте бывшего разреза на горле, теперь уже шрама, между ключицами: следа от трахеотомии, которую сделали врачи «скорой» в семь лет во время приступа ложного крупа. Именно в этом плотном кругляше, скрытом воротом рубашки, словно бы начинало тихонько покалывать, нагреваться, потом едва ощутимая вибрация мягко спускалась ручейком на грудь, доходила до живота и сворачивалась маленькой тёплой змейкой вокруг пупка. Игорь ловил себя на том, что весь день трогает рукой живот: ему хотелось коснуться рукой тёплой змейки, погреться.       Ромка заметил. На лабораторке по химии толкнув друга в бок, чуть не расплескав из пробирки на свято охраняемый педагогом стол соляную кислоту, спросил:       – Ты чего? Болит?       – Разольёшь, придурок! – Игорь посмотрел на пробирку, изучил поверхность стола на предмет капель, провёл для надёжности рукой.       – Да ладно тебе, ничего не будет. Болит, спрашиваю?       – Что болит? – Такое внимание и забота от Ромки, впервые им проявленные, казались странными.       – Да живот! Чего ты всё время за него держишься?       Игорь вынул вторую руку из-под стола:       – Нет! – и даже помотал головой для достоверности. – Ничего у меня не болит. Давай уже оксид меди сюда.       – Меди? Этот, что ли, красненький? – Ромка протянул пробирку. – А ты заметил, как Данил смотрит на Аньку? Шею скоро свернёт. Зря старается – кроме своего Ники-Вики, она никого не замечает.       Ромка с придыханием ещё раз произнёс прозвище Никиты, подражая Аниному голосу.       – Сидоров и Разумов, хватит болтать, описывайте! Если думаете, что в журнале всё стоит и можно бить баклуши, то не обольщайтесь: я могу исправить ваши четвёрки в момент! – Химоза всегда была начеку. – Так, класс, как называются такие реакции? Обме-е-ена, именно, Плетнёва! Внимательнее, не забываем уравнивать. Про оценки – это всех касается, а тебя, Егор, в первую голову.       После проведения всех опытов осталось время до звонка, и в общем галдеже, который педагога не беспокоил так, как уборка дежурными реактивов в подсобку, они продолжили прерванный разговор. Несмотря на то, что Аня, любовь Игоря чуть не с первого класса, отдала предпочтение выскочке Виденееву, он всё равно ревностно относился к любым проявлениям внимания одноклассников к Ане. С Никитой он смирился.       – Данька пялится на Аню? С чего ты взял?       – Гарик, отстань ты уже от неё. Найди себе для страданий какую-нибудь другую Аню. Белову, например.       – Я не пристаю. Сам к своей Беловой вали.       – Конечно, не пристаёшь, куда тебе!       – И что, правда, смотрит? – Игорь пропустил обидную колкость в свой адрес.       – Смотрит-смотрит. Прям повернётся и разглядывает. Хотя ни разу на перемене не подошёл. А что? Может, тоже влюбился, совсем как ты, а, Гарик? – Ромка подмигнул. – Да забей ты! Данил – урод, а туда же – Аню ему подавай! Не обломится. Куда ему до Ники-Вики! – Ромка засмеялся, подхватил свою сумку и встал. – Ща звонок будет. Я в столовку, давай, шевели батонами.       Игорь влюбился в Плетнёву в третьем классе, в одно мгновение, в секунду. В тот зимний солнечный день чуть не весь класс после школы катался с ледяной горки. Лихо съехав вниз, Аня подняла со снега свой подозрительно похудевший яростно-розовый рюкзак. Оглянувшись назад, увидела, что горка сверху донизу усеяна её тетрадками и учебниками. Игорёк, съехавший сразу за ней, вставал на ноги уже под аккомпанемент её рёва.       Когда Игорь вернулся из больницы домой, бабушка выслушав несвязные признания и утерев слёзы, сказала: – Тот мужчина, кто не даёт в обиду девочек! Игорь крепко запомнил эти слова. И с тех пор он свято соблюдал единственную известную ему мужскую заповедь. Вот и теперь Игорь сделал то, что должен был сделать мужчина: снова забрался наверх и, упираясь носками сапог, принялся сползать на пузе вниз, по пути собирая чужое имущество. Принимая от Игоря вымокшие учебники и тетрадки, Аня проикала сквозь слёзы:       – Ты... настоящий... ры... царь. Как... в ска-азке! Я... – Она обернулась, отвлечённая воплями одноклассников, мчавшихся вниз «паровозиком».       Аня быстро затолкала всё в рюкзак, стремительно чмокнула Игоря в щёку и тут же стала карабкаться на гору, чтобы успеть к следующему «паровозику». Но Игорь, потрясённый поцелуем, даже не обратил на это внимания. Его назвали рыцарем, что автоматически делало его мужчиной. С того самого дня для Игоря существовала только одна девочка – Аня.       Собрав разноцветные ручки, которыми они с Ромкой только что зарисовывали химический опыт, Игорь оглянулся. Звонок с урока прозвенел, и Данила среди толпившихся к выходу одноклассников видно не было. Бесило, что теперь и новенький Данил, как половина мальчиков в классе, влюбился в Аню. Игорь давно понял, что детский поцелуй на ледяной горке остался в прошлом, – но всё равно злился, когда узнавал о новом воздыхателе. Хотя, если подумать, Ромка правильно сказал: Данилу ничего не светило, пока у Ани был Ники-Вики.       Заметив, что одна из ручек укатилась далеко под стол, Игорь полез за ней. Подняв ручку, он решил проползти вперёд, чтобы встать на ноги, с другой стороны стола, у шкафа. Но сразу понял, что сглупил: прикрученный к полу стол не двигался, а стоящий рядом шкаф практически перегородил выход – не протиснуться. Отодвинуть стулья не получилось, ножки зацепились за газовый шланг. Кое-как развернувшись, при этом больно ударившись головой о крышку стола, Игорь пополз обратно.       – Уродство!.. Эта дебильная химия!       – Заблудился? – Загрохотал отодвигаемый стул, и перед лицом Игоря очутилась чья-то ладонь. – Давай!       Игорь ухватился за протянутую руку и, чуть дёрнув к себе, выбрался наконец из-под стола. Шутка ли – проползти на карачках сначала в одну сторону, потом в другую. Эти огромные, но, как ни странно, удобные лабораторные столы химоза с боем выбила для кабинета. Однако сейчас их удобство не грело – Игорь, чуть не плача, смотрел свои коричневые от грязи брюки. Значит, если дядя Сёма не отмажет, придётся выслушивать бабушкины нотации.       – А школа-то ваша – помойка.       Игорь поднял голову и посмотрел на того, чьей помощью сейчас воспользовался, – Данил! Сейчас же злость накатила с новой силой.       – Спасибо, – буркнул Игорь и, рванув рюкзак за лямки, зашагал к выходу. В столовке ждал Ромка – наверняка места уже занял, надо торопиться.       – А что с брюками будешь делать? – Данил не отставал, подстраиваясь под его быстрый шаг.       – Не знаю. Придумаю что-нибудь.       – У меня щётка есть. Хочешь?       – Ты носишь в школу щётку? – Игорь остановился и, ухмыляясь, повернулся к Данилу. – Ну ты даёшь!       Они были практически одного роста, но, глядя на запыхавшегося и порозовевшего Данила – тому пришлось чуть ли не бежать следом, – Игорь подумал, что перед ним пятиклассник. Данил вообще был какой-то мелкий. Особенно сейчас, когда с шумом втягивал воздух полуоткрытым ртом и приглаживал растрёпанные волосы. «Чего он прицепился ко мне?»       – Марафон бежал, дохляк? – Злость не отпускала.       Данил опустил голову, но тут же вскинул её:       – Я быстро задыхаться начинаю. Поэтому и на физру не хожу.       Игорь отвёл глаза. Отчего-то стало стыдно пялиться на того, кто отлично понимал, что его специально достают. Понимал и будто нарочно давал повод поддеть себя ещё больнее: отвечал как есть, не острил, не врал. От его открытого взгляда Игорю стало не по себе, засосало там, где каждый день его грела маленькая змейка. Он уже было схватился за живот, но отдёрнул руку.       – Сильно грязные? – Захотелось сгладить свою грубость.       – Ты нормально так пол вытер. – Данил улыбнулся. – А щётка у меня случайно оказалась: когда папа уходил на работу, наверное, смахнул её своим портфелем в мою сумку. Я всё своё школьное всегда в прихожей кидаю, около тумбочки.       – Ну давай свою щётку, – Игорь протянул руку, – буду отскребаться.       – Пошли в туалет, её намочить надо. Папа всегда так делает.       Игорь кивнул, и теперь уже он еле поспевал за Данилом.       В туалете – никого, весь народ в столовке. По средам давали оладушки со сгущёнкой, которые ели все в школе. Данил открыл кран, смочил желтоватую щетину, отряхнул лишнюю воду и, опустившись на колени перед Игорем, быстрыми движениями стал смахивать пыльные коричневые пятна.       – Ты... зачем? Я сам могу. – Игорь стоял столбом, чувствуя мягкие движения щетки у колен. Но видеть светлую макушку Данила у своих ног – это было... это было странно. Неожиданно Игорь почувствовал, что краснеет: его воспитанная змейка внезапно покинула своё привычное место и заструилась ниже. Стало не просто тепло, а горячо. Он опять схватился за живот, словно пытаясь задержать её. Но вертлявая змейка не желала слушаться.       Данил опустил щётку и несколько раз провёл по штанинам рукой, снимая оставшуюся влагу с ткани. Поднял голову вверх:       – Нормально?       Сейчас, как минуту назад в школьном коридоре, Данил глядел на него снизу вверх. Правда теперь он на самом деле оказался гораздо ниже, и его поза... Всё неправильно. Не так. Надо посмотреть на то, что получилось с брюками, но Игорь не мог себя заставить отвести взгляд. Да ещё и эта неугомонная змейка совсем взбесилась – выписывала такие круги в паху, что захотелось отлить. Может, тогда она успокоится. Игорь поднял рюкзак и неловко выставил его перед собой – так стоять на виду, чувствуя стыдное шевеление в брюках, оказалось невыносимо.       – Спасибо. – Игорь почти перепрыгнул через сидевшего на полу Данилу и выбежал из туалета.       – Но ты даже не посмотрел! – раздалось вслед.       Перемахивая сразу через две ступеньки, Игорь мчался в столовую, готовясь к Ромкиному нытью из-за своего опоздания. На втором этаже физрук ухватил за плечо – «не бегай». Игорь притормозил и начал пропускать уже одну ступеньку. И тут невнятным пунктиром проступила в памяти картинка: кто-то смотрит на него точно так же, как только что Данил. Смотрит пристально, снизу-вверх, и что-то тёплое, родное поднимается изнутри. Игорь всё ещё чувствовал вгоняющее в краску томление в паху, теперь ещё и это дежавю... Он словно видел чужие воспоминания – полустёртые, туманные, но за сердце брало так явственно. С чего бы?       Игорь затормозил перед самой столовой, глянул на брюки и, наскоро оценив работу Данила, влетел внутрь. Ромка пил чай, не сводя взгляда с двери, и его лицо не предвещало ничего хорошего. Игорь, плюхнувшись с разбега на соседний с другом стул, пододвинул к себе тарелку.       – Где ты таскался?       – В тубзике, брюки оттирал. Дома убьют!       – Ничего там нет, нормальные брюки. На Аньку, небось, слюни пускал?       Ромка ткнул пальцем в лужу сгущёнки на тарелке Игоря.       – Но-но! Руки! Ты свои уже съел. И не на кого я ничего не пускал, не надо мне.       – Пускал, пускал. – Ромка облизал палец и от удовольствия зажмурился. – Я бы ещё штук двадцать таких сожрал. Мать не умеет, столько раз просил её.       – Пошли, поедатель блинчиков, сейчас звонок будет. – Игорь засунул последний блинчик в рот и по примеру Ромки пальцем собрал остатки сгущёнки с тарелки.       Следующим уроком была алгебра. На доске выстроились ряды примеров с уже расписанными решениями. Судя по кривизне строк и разным почеркам, задания остались после предыдущего класса.       – Сейчас – вы – всё – перепи-и-ишите – се-бе – в тетра-а-адь, – по слогам выговаривала математичка. – Это мы с вами уже проходи-и-или, поэтому вопросов, почему это туда, а это так, быть не должно-о-о. Я правильно говорю, Иванченко? Завтра, напоминаю, контро-о-ольная. Реша-а-ающая для некоторых. Да, Сидоров? Переписываем внимательно. – Похожая на маленькую тумбочку, она неспешно ходила между рядами.       – Вот-вот, опять, смотри... – Ромка толкнул Игоря ногой под партой, – он опять посмотрел.       – Отстань, – зашипел Игорь, – дай списать нормально. У меня оценка решается. Гариловна ждёт, как контрольную напишу.       – Гариловна, – прыснул Ромка, – круто Егор придумал, правда?       – Тише, услышит. И вообще, достал уже со своей слежкой!       – Сам же спрашивал, придурок!       – Ну что, что-о тебе? – Игорь раздражённо повернулся к Ромке. – Ну, где?       – Опоздал, раньше надо было. – Он обиженно отодвинулся.       – Ладно, ещё посмотрит. Не бесись только.       Игорь и правда до самого звонка поглядывал за Данилом. Тот сидел на первой парте соседнего ряда. Поэтому получалось и на доску смотреть, и Данила из вида не упускать. Аня же сидела прямо перед ними, Ромка не раз тыкал то ручкой, то линейкой ей в спину. Так что отследить, как Данил смотрит на Аню, не составляло труда. Но ничего интересного Игорь не увидел. Однажды Данил в самом деле повернулся, но, поймав его взгляд и улыбнувшись, вновь отвернулся к доске. Игорь тоже улыбнулся, вспомнив мягкие касания щётки о свои колени. Уже успокоившаяся в животе змейка снова подняла голову.       – Ну что, теперь видел? – не выдержал Ромка, когда прозвенел звонок с урока.       – Он больше не смотрел.       – Смотрел, ты опять всё пропустил! Лыбился козёл! Я вот не понимаю, чего это он так запросто лыбится ей – Аньке в кайф оно, что ли, кошка мартовская? Но ему всё равно не обломится – ни кожи ни рожи.       – Какая?       – Что какая?       – Ну, ты сказал «кошка»…       – Мартовская? А-а-а... ну это... короче, слыхал, как кошки весной по ночам орут на улице? Так вот это они трахаться хотят и зовут к себе всех желающих. Мне отец объяснил, когда тут под нашими окнами одна такая визжала – я думал, что её кто-то живьём жрёт. Вот он и объяснил мне про... как его там... инстинкт какой-то там у животных. А ты не знал?       Игорь тоже, бывало, слышал и вечером, и на рассвете эти душераздирающие вопли, но кроме того, что хвостатые в драке делят территорию, ему ничего в голову не приходило. Но сейчас он думал не о том – не о кошках и их инстинктах. «Анька, может, тоже хочет, чтобы её... трахали? Вот и ведёт себя так: улыбочки принимает от всяких там. Весна всё-таки». Стало противно. Больше он не следил за взглядами Данила – как-то сразу Аня стала ему неприятна.       В последний учебный день Егор, Денис и ещё кто-то из одноклассников – кто именно, Игорю плохо было видно – с пивом расположились на лавочке в соседнем со школой дворе. Он бы и не заметил их под густыми раскидистыми ветками акации, если бы не узнал идиотский хлюпающий смех Егора. Ромка куда-то свинтил после четвёртого урока, и Игорь шёл домой один. Должно быть, классно вот так сидеть, как взрослые мужики у подъезда, отрывисто и чётко сплёвывать на асфальт, после очередного глотка из бутылки, ржать, но... Но его не позвали. Впрочем, как обычно. Хотя Игорь и не горел желанием сидеть с чужой, собственно, компанией, прикасаясь губами к горлышку общей бутылки – бр-р-р... Вряд ли им хватило денег, чтобы купить по пиву каждому. Но были какие-то мужские понятия, правила: Игорь чувствовал, что так и непонятый, но такой нужный ему процесс приобщения к «мужскому» проходит мимо него. Игорь плюнул себе под ноги – получилось красиво – и ускорил шаг. Когда никто не видит, всегда так!       Впереди было последнее свободное лето без нервотрёпки и экзаменов. Через несколько дней Игорь уезжал в лагерь, а после его ждала деревня, где у отчима имелся небольшой домик, окружённый старым яблоневым садом.