Волчье лыко

      Вода напоминала тончайший бирюзовый шифон, была прозрачна, как стекло, блестела, как грани алмаза; невооруженным глазом было видно каменистое дно, до которого, казалось бы, можно было дотянуться рукой, но на деле глубина была нешуточной, почти в два человеческих роста; бесконечное, великое, безоблачное небо простиралось от горизонта до горизонта, казалось прозрачным и ослепительным, словно пронизанный солнечным светом голубой хрусталь; на море царил штиль, и, прогретое жестоким солнцем, оно было теплым, как парное молоко, обволакивало плечи и ноги купающихся, зазывало к себе, влекло бесконечными красотами подводного мира; море было тихо и прекрасно, и вековые камни, возвышавшиеся над ним, были приветливы и бездвижны, привлекая к себе пловцов, предлагая вытянуть свое тело под пеленой бескрайнего неба и обратиться в русалку, чуждую ко всему, что есть в суетном земном мире.       Проплыв несколько метров вдоль берега, Яо набрал побольше воздуха в легкие и нырнул, а вынырнул уже только за скалой, там, где никто не мог его увидеть и помешать ему насладиться одиночеством, там, где над небесно-синей водной гладью виднелось несколько небольших, поросших мягкими зелеными растениями валунов.       Он забрался на один из них, расселся, обнял колени тонкими руками и улыбнулся. Да, хорошо…       Над морем медленно пролетали чайки, иногда опускаясь на воду и складывая белые крылья, но чаще исчезая где-то за его спиной; поднимаемые проплывающими где-то вдали катерами, волны приятно разбивались о ноги, щекоча кожу; воздух был раскален от жары, но здесь, в тени скалы, в объятиях мягких волн было прохладно, мирно и очень, очень хорошо, словно земной рай раскрылся перед ним, словно он был новым Адамом и ничто в мире не могло разрушить ту идиллию, что царила и цвела вокруг.       Он без зазрения совести купался в мягком море и ярком солнце, пока его кожа темнела и становилась глаже; наслаждался благодатью природы и поцелуями небес. Долгие, долгие годы борьбы с самим собой и всеми вокруг остались за плечами, он был молод и полон сил, он имел будущее — и те две недели, что он был должен провести в этом земном Эдеме, должны были стать верной опорой для новой борьбы, которая собиралась вот-вот начаться, борьбы против всех и, чаще всего и в первую очередь, против самого себя.       Когда у него начала затекать спина, он зачем-то глубоко вздохнул, переполняя легкие запахом моря, будто желая унести капельку морского воздуха домой в собственном теле, повел плечами, пытаясь отогнать усталость, но требовалась смена позы; Яо расцепил руки и вытянул вперед ноги, неловко скользя по мокрому, гладенькому камню, и вдруг почувствовал, как стопу правой ноги сильно, болезненно щиплет.       Нагнувшись вперед, обхватив ее руками и повернув пяткой к себе, он с удивлением обнаружил, как из рассеченной конечности идет кровь, что кожа свода стопы вспорота чем-то острым, хлынула боль; ощупав камень, на котором он сидел, Ван едва не порезал пальцы о заостренный, не омытый морем кусок стекла, засунутый какими-то мастерами в расселину в камне так, чтобы самый опасный скол немного выступал, с легкостью разрезая кожу несчастного, решившего насладиться одиночеством у моря. Зачем нужно было делать подобную ловушку - Яо понятия не имел.        От соленой воды рана болела еще сильнее, и даже несмотря на то, что Ван зажал ее ладонью, кровь продолжала идти: бежала тонкими ручейками по его соленым рукам и скатывалась по камню в море, растворяясь в нем, не оставляя следа. Он попытался опустить ногу в воду, чтобы доплыть до берега и поискать помощи, но рану настолько сильно защипало, настолько невыносимо зажгло, что не оставалось ничего другого, кроме как свернуться калачиком на валуне, вновь зажать стопу рукой, и растеряться.       Как теперь добраться до берега? По воде слишком больно, пешком дороги нет…       Он испугался, запаниковал, никогда не оказывался в подобных ситуациях и все пытался сжать рану сильнее, чтобы кровь перестала течь; пришла в голову мысль перевязать порез плавками, но быстро была отогнана, ибо он не мог представить, как выйдет на многолюдный пляж обнаженным; других вариантов решительно не представлялось. До пляжа в его состоянии пришлось бы плыть минут десять, вокруг не было ни души, ни деревьев, ничего; он уже был готов грешным делом начать кричать и звать на помощь, но и от этой идеи пришлось отказаться, ибо его щеки предательски заалели и он понял, что не простит себе, если кто-то увидит его в столь глупом положении.       А кровь, из раззадоренной соленой водой раны, все продолжала течь…       — Я не фаталист, но, видит бог, сама фортуна желает нашей встречи!       По телу Яо прошлась дрожь, но это была скорее дрожь радости, чем ужаса, ведь самой ясной мыслью в его голове вдруг стало осознание: его спасут!       Голос он мог бы не узнать, ибо не так часто его слышал, но вот манера речи была неповторима: ну да, кто еще мог сыпать подобными словечками вместо простого «эй, мы снова встретились!», кроме того безумного художника, который оплатил ему паэлью и кофе пару дней назад? Да, впрочем, и звучал он характерно: тихий, сладенький голосок не подходил его могучей стати, внимательный взгляд ощутимо и неприятно сверлил спину; зачем-то расправив плечи и постаравшись выпрямить позвоночник, Яо обернулся и окончательно убедился в том, что старушки интуиция и дедукция не обманули его, и на склоне скалы стоял вполне знакомый ему персонаж, вполне знакомо ухмыляясь и в своей вечной манере небрежно скрещивая руки у живота.       — Неужели молва не врет, и на этом берегу живут прекрасные русалки?       Он спрыгнул, приземлился возле Вана с тигриной ловкостью, с волнением на него взглянул; он был полуобнажен, одет в одни лишь только длинные, до колена, грязно-зеленые шорты, на обнаженной шее были видны неглубокие шрамы от каких-то порезов, волосы слегка влажны не то от пота, не то от морской воды и растрепаны, но вся его фигура, мгновение назад бывшая расслабленной и спокойной, вдруг напряглась, переменилась, глаза заблестели, он сделал резкий выпад к Вану, опуская возле него на одно колено, хватая своими большими, теплыми ладонями за плечи, и произнес:       — Вы ранены?       Сказать по-честному, Яо ожидал услышать что-то вроде «О, дитя Асгарда, неужто пики пышногрудых валькирий вышли на поиски вашей ахиллесовой пяты?», и оттого даже не сразу смог понять ту короткую фразу, что бросил Иван; когда же озадаченность отступила и смысл слов добрался до его мозга, Вана вдруг затрясло, ему резко поплохело, вновь стало больно и страшно; он поднял на своего спасителя — или убийцу — полный мольбы взгляд и сам не успел осознать, как оказался прижат к его широкой, поросшей мягким пушком, груди.       — Это очень опасно, нужно немедленно обработать рану.       Дальнейшее Яо помнил очень плохо. Его перетащили на маленькую яхту, приставшую с другой стороны скалы, при этом Брагинский с такой легкостью находил путь на каменистых берегах, что впору было подумать, что он целыми днями только и делает, что ползает туда-сюда по прибрежным скалам; затем его рану промыли пресной водой, обработали чем-то очень приятно пахнущим и замотали белоснежным бинтом, после чего Ван наконец обнаружил себя сидящим в удобном лежаке на незнакомом судне, и Иван был рядом с ним: вновь опустившись на колени, он предлагал китайцу стакан фруктового сока, с волнением глядя на его румяное лицо.       — Как бы вам не стало хуже. Вы должны как можно скорее обратиться к врачу.       Ван осушил стакан залпом, потому что вдруг понял, что очень хочет пить — и попытался встать на ноги, но его поврежденную конечность пронзила боль.       Иван осторожно взял его под локоть и усадил обратно на лежак, успокаивающе поглаживая по ладони.       — Вам нужно дать ноге немного отдыха. Я отвезу вас до берега, хорошо?       Сейчас он смог осмотреться: яхта была небольшой, можно даже сказать, скромной, если так можно вообще охарактеризовать яхту, на носу корабля стоял мольберт, на котором мелкими мазками был написан морской пейзаж, раскрывавшийся перед глазами, и палитра лежала рядом; в этот момент, глядя на нарисованные волны моря, Ван впервые поверил в то, что его безумный новый знакомый и в самом деле художник.       — Это… Вы рисовали?       — Ох.       Он подорвался с места, подбежал к мольберту, и одним жестом разрезал полотно ножом, непостижимым образом оказавшимся у него в руках, и еще несколько мгновений стоял там, обращая незаконченную картину в жалкие лоскутки, а затем обернулся:       — Ох, пожалуйста, прошу, забудьте то, что видели! Каждый раз, когда я пытаюсь запечатлеть море, я терплю неудачу, и все равно раз за разом принимаюсь за это дело снова; но я клянусь вам — портретист я лучший, чем маринист!       Ван смотрел на безумца с ужасом, поджав ноги, словно дитя; безумец смотрел на него с восхищением и надеждой на то, что будет понят.       Хоть бы отчасти.       — Послушайте, прошу, не воспримите неверно, вы знаете, я всего лишь художник, и мне бы очень не хотелось, чтобы вы складывали первое впечатление о моих работах по калякам, которые я иногда позволяю себе выплевывать на холст, глядя на море.       В его словах было столько же эксцентричности и безумия, сколько страха; он был большим и явно сильным человеком, и тем не менее душа, скрытая за его кожей, была во много раз больше; Вану вдруг хватило чуткости и интуиции для того, чтобы понять, что двигало Иваном минуту назад, и, испугавшись того, что это стало понятно ему, он вдруг осознал, что как будто приблизился к Ивану, приблизился к разгадке его эксцентричной сущности, смог понять кое-что из того, что двигало им, и, возможно, в этот момент сам стал чуточку безумным.       Кое-кому бы всего лишь стоило научиться лучше выражать свои мысли, и многие бы полюбили его эксцентричную и привлекательную натуру.       — Ах, черт, моя нога продолжает болеть…       — В самом деле? Послушайте, если вы готовы принять что-то из моих рук, я дал бы вам таблетку обезболивающего, и, как только оно подействует, отвез бы вас к берегу…       Яо кивнул; Иван скрылся из виду, но вскоре появился вновь, неся в руках большой пластиковый стакан воды и таблетку в пластиковой упаковке. Ван принял все это с благодарностью: напился до отвала, и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как под теплым солнцем его понемногу клонит в сон, как все его замки ломаются и обращают обычно брыкливую лошадку в послушное и мягкое существо. Он даже улыбнулся, прижимаясь щекой к своему креслу, а Иван незаметно принес откуда-то тонкую простынь и накрыл ею своего нежнокожего гостя.       — Иначе вы обгорите, ведь сейчас полдень.       Ван взглянул на мужчину: он был очень близко к его лицу, он неизменно улыбался, смотрел с искренним участием, к тому же, он явно был небеден. Китаец зевнул, но не стал засыпать, в его душе вдруг оказалось место для любопытства, и он обхватил запястье своего спасителя пальцами, вынуждая остаться подле себя ненадолго — тот с готовностью принял предложение и опустился на пол, совсем рядом. Минуту они хранили молчание, и только сосредоточенно вглядывались в лицо друг другу, за эту минуту успел подуть легкий ветер, но они этого не заметили; наконец, Яо собрался с мыслями и заговорил, нарушая ставшую тяжеловатой тишину:       — А мне понравилась эта ваша картина, зря вы так. Она хорошо изображала то, что у меня перед глазами…       — В самом деле? Ну, я пытался изобразить белый парусник, проплывавший мимо в момент, когда я натягивал холст, но он уплыл прежде, чем я успел сделать хоть штрих, так что вместо нормальной картины у меня вновь вышла детская мазня.       — Но разве влияет на ваш талант отсутствие парусника?       — На мой - да, влияет, как на других — не знаю. Когда передо мной бездарная модель или же ее отсутствие — у меня неизменно выходит ерунда, такая, словно я впервые взял в руки кисть, но когда модель достойна, то, порою, мне кажется, что я способен превзойти Микеланджело Буонаротти.       — Кого? ..       Иван улыбнулся — он не искушал себя надеждой на то, что его избранная модель будет умен, ведь ум, кажется, редко идет об руку с красотой, даже среди мужчин, особенно среди китайцев — но глупость и неэрудированность были тем, что он готов был с радостью простить Яо, ведь будь тот чуточку образованнее, то Ивану было бы уже куда сложнее овладеть им.       Он ненавязчиво взял юношу за руку, поглаживая загорелую кожу.       — Ах, когда бы он увидел ваши ладони, то каким был бы его Давид? Быть может, вы убедили бы его, что идеал мужской красоты должен выглядеть иначе?       Яо, расслабленно лежавший перед ним, был восхитителен, был строен и грациозен. Он был благоухающим цветком, спешащим стать смердящим плодом, был искрами алмаза, которые пытался сожрать черный камень. Он был в том возрасте, когда юноша становится мужчиной, его тело еще не было лишено юной прелести, но уже не было нескладным, он был в самом рассвете своей красоты, но лишь вопросом пары месяцев был момент, когда его тело нальется мужественностью и силой, когда расширятся его плечи и сузятся бедра, когда он острижет волосы и превратится в мужчину, как прелестный головастик — в уродливую жабу; и Иван был обязан увековечить этот момент его расцвета, остановить процесс пагубного взросления, продлить его рассвет — до тех пор, пока время бы не уничтожило те малые крохи, что мог сохранить простой человек, каким и был Брагинский; единственным, что отличало его от других, было то, что он увидел в куске мрамора красоту Венеры, что он разглядел в зеленой почке розовый цветок, и ему, одному ему было доступно это видение действительно прекрасных вещей, заточенных в неограненном чреве Яо — так кому же, когда не Ивану, тогда владеть ими?       Время, все, что ему нужно, это время — но времени у него как раз и не было.       — Послушайте. Отчего бы вам не позволить мне сделать несколько эскизов, пока вы здесь, пока вы устали? Что потеряете вы оттого, что осчастливите меня, и что ваше прекрасное лицо будет изображено мною на бумаге?       Яо приоткрыл глаза и взглянул на Ивана, задумавшись. В самом деле, что он потеряет, кроме времени, которое он бы все равно провел здесь, ведь после таблетки отчего-то неумолимо потянуло в сон, а нога еще немного болела?       — Я согласен…       Иван вновь исчез во чреве своей яхты, а вернулся с карандашом и альбомом, и снова сел возле Яо, и Яо почувствовал себя на редкость неловко, словно животным за витриной зоомагазина, словно товаром на полке; он не знал, как сесть и как вести себя, чтобы выглядеть красивым, чтобы быть хорошим натурщиком, не знал, куда деть глаза, улыбаться или не стоит. Иван увидел его смущение и снова усмехнулся, почти умиляясь тому, насколько невинен и чист был Яо, которого, оказывается, никогда в жизни никто не рисовал.       — Тогда, в ресторане, я всерьез напугал вас, верно?       — О… Да. Вы походили на маньяка, и я потом всю дорогу домой оборачивался, опасаясь, что вы идете позади.       Иван рассмеялся.       — Простите. Я был восхищен вами, всерьез восхищен, я не мог удержать чувств. Я видел множество людей в своей жизни, я работал со многими моделями, и немало среди них убеждало всех вокруг, что они профессионалы, но все было пустым, за всю свою жизнь я вряд ли написал больше, чем четыре приличные картины, и уж точно никогда я не видел тела такого же совершенного, как ваше.       — Я думаю, вы ошибаетесь на мой счет. Я не так уж и красив… — он зябко укутал плечи покрывалом, хотя вокруг царила жара.       — О, вы не поняли. Моя судьба — быть никем не понятым и вечно сталкиваться с мнением, что я безумен. Но я привык. Видите ли, то, что считают красотой окружающие, кажется мне бессмысленным. Ну разве же есть обо что зацепиться глазу в современных признанных красавицах? Вздор! Люди недостойны, чтобы их рисовали. И все же порой над смердящим морем людских тел расцветают нежные цветы красоты — например вы, Яо — и когда это происходит, то рядом непременно оказывается такой человек, как я, призванный показать всему миру, что прекрасно, а что уродливо. Да зачем же я… Вот, взгляните сами!       Он приподнялся и протянул Яо развернутый альбом, пряча за ним свое лицо. Яо взглянул, испугался, обомлел и задрожал. Он не был любителем смотреться в зеркало, никогда не снимал себя на камеру, словом, никогда даже не брался представлять себе, как он выглядит со стороны, как ведет себя и как держится. На фотографиях он позировал, принимал заведомо известные, принужденные положения тела и выражения лица; на рисунке же он вдруг предстал перед самим собой таким, каким, вероятно, его видел Иван и остальные люди.       Это был блеклый набросок, всего лишь образ, силуэт, более-менее подробно были переданы только черты его лица, но отчего-то этого было достаточно, чтобы Яо не узнал себя, чтобы Яо ощутил полную уверенность, что на рисунке изображен не он, не Ван Яо, а какой-о совершенно другой человек, не пришедший из реального мира, а явившийся со страниц мифов о нереидах и сильфах.       Он расслабленно лежал на лежаке, боком к зрителю, вытянув усталое тело, свесив тонкие ноги; он сам был явно устал и изнеможен, и тонкая ткань окутывала его, лишь четче очерчивая обнаженное тело под нею; на лице была видна сонливость, в чертах читалась слабость, и, положив руку на спинку лежака, он прикрыл большую часть лица, повернулся на бок, и в единственном видном глазу ясно прочитывался такой интерес, такая заинтересованность в том, что ему говорили, что можно было бы подумать, что самый талантливый чтец декламирует ему самые удачные строки самой гениальной в мире книги. Он был молод, он цвел — это было видно даже в его позе, его взгляд был по-детски открыт, но он не был и ребенком; ни ребенок, ни взрослый, завязавшийся, но еще бессочный плод, налившийся цветом, но плотно сжатый бутон тюльпана; утомленный, разморенный, но заинтересованный и живой, скованный из противоречий, он выглядел так, будто в его лике остановилось время, будто эволюция человеческого существа замерла в нем, демонстрируя переходный момент от юноши к мужчине, и, даже нанесенный парой нестройных линий на лист бумаги, он был жив — жив настолько же, насколько были мертвы все те, кто окружал его, его, драгоценнейший цветок, расцветший посреди весеннего снега.       Яо покраснел до кончиков ушей.       — Ах, вы льстец, вы льстите даже на бумаге. Ну же, скажите, зачем пришло вам в голову приукрашивать меня? Я вовсе не так красив. Совсем не похоже!       — И все же вы улыбаетесь.       Яо смутился еще сильнее и зажал руками рот, который действительно был растянут в счастливой улыбке. Он не был горделив или самовлюблен, скорее наоборот, излишне самокритичен, но этот образ, это существо с альбомного листа настолько умело и ловко ласкало самые худшие части его темной души, что он не мог не восхититься, не мог не улыбнуться, и не мог не связать этот нежный образ с самим собой.       — И все же, — мягко, радостно продолжил сопротивляться соблазну Яо, хоть и чувствовал, что бой проигран. — И все же признайтесь, вы приукрасили.       — Я понимаю, отчего вы считаете так, — мрачно, обреченно отозвался художник, кладя альбом себе на колени, страстно изучая рисунок взглядом, полным восторга, а на лице сохраняя выражение глубочайшей скорби. — Вы обличаете меня в лести оттого, что в речи я склонен распаляться и говорить слишком громкие слова, и не умею вовремя замолкнуть. Но, клянусь своей бессмертной душой, на бумаге я не позволяю себе и лишней черточки! Все это вы, вы, вы, лежащий передо мной, вы, слушающий меня, вы, глядящий на меня… Вы… Живой, настоящий, не то, что раньше! ..       Ван удивленно поднял брови.       — Раньше?       Иван замялся, отвел взгляд, опустил ресницы; его сильные пальцы судорожно сжимали альбом, его щеки тронул румянец; однако он сумел через некоторое время взять себя в руки и взглянуть на Яо, смущенно, даже виновато улыбаясь.       — Из всех людей в мире вы — самый достойный, тот, кому первому я должен показать это. Пожалуйста, не смейтесь над безумным глупцом!       Он снова протянул Яо альбом, Ван взял его, еще ничего не понимая, долго глядя на Ивана, не зная, как поступить; потом все же догадался о чем-то, взволнованно вздрогнул, чуя, что прикасается к чему-то запретному, и перевернул лист, глядя на предыдущий рисунок; и тут же побледнел, задержал дыхание, а затем покраснел и стал дышать чаще, и тут же впился требовательным взглядом в эскиз, изучая каждый штрих, не веря глазам своим.       На рисунке был он — он сидел за столом и ел свой недавний ужин, его лицо было напряжено, руки скованы волнением, он неловко держал в пальцах ракушку мидии и слишком сосредоточенно ее рассматривал, явно не желая сталкиваться взглядом с тем, кто на него смотрел, и мидия была лишь предлогом; художник неповторимо явственно передал его волнение, напряжение, отвращение, и вместе с тем — его красоту, правильность его лица, юную кровь губ; отобразил то, как маняще видна ключица в вороте рубашки, как намокли и завились пряди черных волос у шеи, как едва заметно читается кадык, и как он весь источает юные, молодые желания и созревшую плоть, как жаждет лицо поцелуев, а сердце — страстей.       Это не был один из тех рисунков, что лишь передают образ, нет, это был настоящий портрет, в котором опытный ценитель искусства прочел бы всю судьбу модели, в котором человек чувственный рассмотрел бы чувственность, человек пугливый — страх, а человек влюбленный — любовь, ту любовь, что вкладывал завороженный художник в каждый штрих, каждую ресничку, каждый сустав нарисованных пальцев.       В альбоме было еще три-четыре изрисованных страницы, и на каждой был Ван. Сидящий на пляже, пока морской прибой ласкал его ноги, задремавший на песке, пьющий кофе в пляжном баре… Он был везде, он был идеей-фикс Ивана, был его болезнью; сам Яо смутно помнил те моменты, что запечатлел Брагинский, и то, что художник с такой скрупулезностью рисовал его, занятого обычными вещами, не могло не напугать.       На последнем листе была нарисована его голова с разных ракурсов.       Яо вернул альбом хозяину, глядя в сторону с самым прискорбным лицом.       — Вы… следили за мной, да?       — Следил? Помилуйте! Как можно! — он прижал альбом к груди, видя, что его модель недовольна. — Я лишь увидел вас однажды на пляже, и, ну да, возможно, я наблюдал за вами в тот день. Сперва вы спали — и я подошел и накрыл вас полотенцем, чтобы вы не обгорели. Затем вы проснулись и отошли к морю искупаться; а я стоял по пояс в воде, чуть дальше, и любовался вами, затем вы шли выпить кофе, и я сел за стол совсем рядом, но вы не заметили. Я… верно, следил, но… Ах, я несчастен, ведь вы вновь боитесь!       Яо и в самом деле чувствовал некоторый страх, опасение перед этим безумным маньяком, но это уже не был тот дикий, животный ужас, что владел им при их встрече в кафе.       Разве есть в мире человек, которому бы не польстило подобное восхищение? Яо точно им не был.       — Да, боюсь, — мягко, с улыбкой произнес Яо, садясь на краешек лежака и подтягивая коленки к подбородку. — Но теперь вы кажетесь мне даже милым. Это приятно, когда кто-то так красиво интересуется тобой. И видеть себя таким симпатичным, как на ваших рисунках, тоже очень приятно.       Иван поднял на него глаза, и в его взгляде отразилась вновь расцветшая в нем жизнь, счастливый блеск, надежда; одна только улыбка Яо сумела подарить ему больше уверенности в своих силах, чем все восторженные зрители и покупатели, лестные отзывы критиков и удачные выставки сразу.       — Фантастика…       За одну только эту улыбку он был готов отдать все, что имел.       Почувствовав воодушевление, Иван вскочил на ноги, сжал кулаки, прижал их к трепещущему сердцу, протянул к Яо; в его душе цвело величайшее удовольствие, какое только мог испытывать художник, большее, чем просто признание его полотен — признание его полотен тем, во имя и во славу которого они создавались, слепым восхищением чьего тела были пронизаны.       — Фантастика! .. Я… О, Яо, послушайте! Ваша улыбка… Ваши глаза… Пожалуйста, не прогоняйте… Позвольте еще пару… Послушайте, быть может, завтра? Точно, завтра… Вы не откажете, вы не можете мне отказать! Завтра… Что скажете, мы можем? ..       Он замер, и было видно, что ответа «нет» для него не существует — впрочем, для Яо в какой-то момент тоже исчезла возможность отказать ему, уж слишком прекрасны были его наброски, уж слишком ярко горели его глаза, его щеки, уж слишком воодушевлен, открыт и прелестен он был.       — Скажите, скажите мне, быть может, парк?       — Я согласен.       Иван задрожал, хотел кинуться к нему, но удержался, хотел задохнуться от восторга, но принудил себя успокоиться; он лишь протянул Яо руки, а потом сразу же отобрал их, накинул ему на плечи простынь и вновь сел рядом на пол.       — Я заеду за вами, вы позволите?       — Конечно.       — Поверьте, это чудесный парк!       — Я уверен.       — Я постараюсь, чтобы вам понравилось!       — Мне уже нравится.       — Ах, вы Беатриче моей души! ..       Яо улыбнулся и склонил голову к плечу. Смысл слов ускользал от него, речи Ивана были слишком помпезны, и тем не менее, приятны его сердцу, глубоко в душе он, посмеиваясь, говорил себе, что тоже однажды сможет говорить по-английски настолько хорошо.       А пока хотелось спать и улыбаться.       — Я посплю…       Он откинулся на спинку лежака и закрыл глаза, проваливаясь в дремоту; о том, что рядом кто-то был, он позабыл; на километры вокруг простиралось лишь огромное синее море, и в этом море он был один, как маяк, неведомым образом оказавшийся на необитаемом острове.       И, тем не менее, кто-то все же периодически накрывал его плечи покрывалом.