Волчье лыко

      Человеческое существо, воистину, порой бывает презабавнейшим феноменом.       Вот так можно прожить много, много лет, никогда особенно не всматриваясь в черты своего лица, никогда не заботясь о прическе и красе ногтей - а затем, пережив всего один какой-то особенный вечер, вдруг обнаружить, что уже полчаса стоишь на месте, придирчиво рассматривая губы и скулы, и тщательно подбирая рубашку, совершая сложнейший выбор между белой и белой, а все лишь ради того, чтобы какая-то пара глаз посмотрела на тебя с особенным удовольствием.       И вот, казалось бы, какая мелочь - всего лишь мнение какого-то одного человека о какой-то одной твоей рубашке, состоянии твоих волос, рук - а ведь вердикт этого одного-единственного существа для тебя трижды авторитетнее, чем мнение звезд парижской моды.       Даже если глубоко в своей душе ты понимаешь, что любовь слепа.       А слово-то какое страшное - любовь!       Яо усилием воли заставил себя все же оторваться от зеркала и проковылять к дивану - нога еще болела после вчерашнего пореза.       Он смеялся сам над собой, смеялся над тем, как важен для него вдруг стал фасон одежды и сочетание туфель с брюками, как он суетился и нервничал, собираясь на дружескую прогулку с Иваном, и как взволнованно колотилось сердце. Иван говорит, что он очень красив - надо же этому мнению как-то соответствовать, не так ли?       Вчера, когда он проснулся, Иван отогнал яхту к берегу, а затем с величайшей галантностью проводил Яо до дома - теперь тот отчего-то не боялся показывать свой адрес художнику. Пропасть непонимания между ними чуточку сократилась, а мост симпатии - окреп, и, если в первый день знакомства они расстались едва ли не врагами, то второй обратил их в едва ли не друзей. Иван был странным, быть может, жутким, несдержанным, спесивым - но на него во всем можно положиться, и руки у него были золотые (Яо, как ни старался, не смог перебинтовать свою ногу так же ловко и аккуратно). Кроме того, таких людей, как Брагинский, безопаснее было держать в союзниках, чем противниках - он был силен и достаточно горяч, чтобы в пылу гнева совершить чего лишнего, а его деньги и связи легко бы отвели его от тюрьмы, а любого его недруга, наоборот, погнали под опалу. Быть другом сильному - стратегически верное решение, а Яо был слишком глуп, чтобы этого не понимать.       Да и вообще, собственно говоря, когда два взрослых человека получают удовольствие в компании друг друга, что может помешать им общаться?       На улице была прохлада - вчерашняя жара сменилась легкой угрозой дождика, и Яо накинул на плечи невесомую светло-голубую ветровку; тут же раздался нетерпеливый звонок в домофон. Ван взглянул на часы: большая стрелка только-только успела достигнуть двенадцати, и в церкви через пару кварталов били час дня. Сказать, что Иван был пунктуален - значило ничего не сказать, ведь он пришел секунда в секунду!       Неслабо удивившись, он еще раз поправил руками волосы и выскользнул за дверь квартиры, бегло спускаясь по лестнице, игнорируя боль в ноге, задыхаясь от волнения и еще чего-то, что Яо понимал очень плохо.       Иван встретил его улыбкой, которую тут же сменил на хмурое выражение лица.       - Дурак, вам еще нельзя так бегать! Если только вы не вендиго, скрытый под кожей прозрачной наяды, и не согласились идти сегодня со мной лишь затем, чтобы вкусить с жадностью моей горячей плоти за раскидистым платаном.       - Что вы несете?..       - Я не прав? Тогда, дева Мария, берегите ногу, и дайте мне вашу руку!       Яо покорно протянул ему ладошку, пока еще пытаясь переварить, кем - или чем - его только что с таким воодушевленным видом обозвали, а Иван, не теряя времени, подтянул его к себе, подхватил под локоть, и медленно повел куда-то по дорожке.       - Вы сегодня еще ослепительнее, чем раньше, мой Гелиос. Солнце скрылось за тучами, чтобы никто не видел, что вы затмеваете его.       - Фу, как пошло...       - Я не способен иначе.       Они нарочито медленно, степенно шли по дорожке, заключенные в длинный коридор из многоэтажных домов и открытых магазинов, влекущих к себе яркими витринами и запахами фруктов, шоколада, морепродуктов и духов. Иван внимательно посматривал за походкой Яо и был явно ею недоволен, но молчал, и лишь использовал этот благовидный предлог чтобы покрепче прижать его к своему боку. Вскоре дорога пошла вверх, и, если приподнять голову, то можно было увидеть стройные деревья, которыми порос невысокий холм. Яо не знал, что в этом городе был парк, потому что ранее его прогулки ограничивались пляжем да парой ресторанов возле дома, где он снимал апартаменты, так что для него это место оказалось приятным открытием.       Он поделился своим удовольствием с Иваном, и тот совершенно серьезно поведал, что для него этот погожий уголок тоже был сюрпризом, хоть он и прожил в городке уже больше месяца на момент, когда одним теплым денечком случайно оказался среди его буйной и приветливой зелени.       - Местечко - просто фантастика.       Они вскарабкались на холм и вышли на широкую дорогу, по краям которой были установлены высокие, вычурные фонари. Здесь дорога стала ровнее, а силу южного солнца, которую не могли сдержать даже серые облака, успешно компенсировали пушистые ветви деревьев.       Парк, помимо кустов и скамеек, был интересен еще и старинными скульптурами, которые иногда выглядывали из сплетений зеленых ветвей. Так, когда перед их глазами появилась высокая лестница, уходившая далеко вверх, внимание сразу привлекли две гигантские створки раковины, уже окаменевшие от времени, и зеленые статуи русалок, увитых кораллами и водорослями, оправляющих волнистые волосы и широко улыбающихся, глядевших куда-то вдаль, за их спины.       Яо не смог не восхититься их красотой, а так же невероятным очарованием самой лестницы, усыпанной розовыми цветами, облетевшими с веток растущих кругом кустов; Иван вдруг выпустил его локоть и взлетел на первую ступеньку.       - Разрешите мне пойти вперед! Я буду ждать вас наверху. Ничего не бойтесь.       Яо замер в нерешительности, вопросительно глядя на Ивана, но тот уже порхал, с невероятной для его крупного тела легкостью перемахивая через две-три ступеньки сразу и стремительно исчезая из виду. Ван не понял этого навязчивого желания бросить его, но зачем-то не возмутился; еще немного полюбовавшись тонкой работой скульптора, который вырезал мельчайшую чешуйку на рыбьем хвосте русалки, он медленно двинулся вверх по ступеням, ковыляя и шаркая, периодически беря передышку, чтобы дать отчаянно болевшей ноге немного отдыха.       Ступенек через десять его глазам открылась широкая гранитная плита, на которой печально лежал лев, накрывший лапой морду, не то больной, не то так же спящий, но все по-прежнему бронзовый; Ивана видно не было. Яо пошел дальше - ступени все не думали кончаться, зато несколько мгновений спустя он все же смог рассмотреть фигуру Брагинского, который присел на одно колено на верхней фризовой ступени, наклонившись корпусом вперед и прижав к лицу фотоаппарат.       С краев лестницы загадочно улыбались еще две русалки.       Осознав, что Иван фотографирует его персону, Яо покраснел и попытался спрятать лицо, запутался в ногах и оступился, едва не упав, и как можно резче взбежал наверх, встав возле Ивана, продолжая бояться посмотреть на него и изучать носки своих туфель, вымазанные в земле.       - Зачем вы...       - Лишь потому, что вы, как летний день, восхитительны.       - Почему не предупредили?..       - Мне не нужно, чтобы вы позировали, Яо, я хочу запечатлеть вас непринужденным.       - И все же это было очень невежливо...       Иван принес извинения, Ван, помявшись, принял их. Брагинский учтиво показал ему фото на фотоаппарате, и Яо, при всей своей самокритичности (которой, впрочем, в нем уже почти и не осталось) не смог не признать, что заинтересованный взгляд и приподнятый в попытке рассмотреть русалочий лик подбородок ему несказанно идут.       - Самые лучшие фото получаются тогда, когда модель не знает, что ее фотографируют.       - Я понимаю.       Они прошли еще пару метров, и Иван снова взял его за руку, затем он с завидной легкостью нашел маленькую, поросшую низкой травкой тропку и провел спутника по ней, говоря о чем-то неважном. На небольшой полянке стояла полукруглая красная скамья, на которую Иван, не церемонясь, запрыгнул и аккуратно помог Яо сделать то же самое. Вану было немного неловко - нельзя же стоять на скамьях ботинками! - но он постеснялся высказать свои сомнения, найдя их слишком детскими для взрослого мужчины, каким он хотел себя считать.       - Самое прекрасное, мой друг, - привлек его внимание Брагинский, подозрительно улыбаясь. - Всегда скрыто от глаз простых прохожих.       Он взял Яо за плечи и повернул его, заставляя взглянуть в щелку между деревьями; и у Яо, в силу юности порой излишне впечатлительного, перехватило дыхание от увиденного.       Меж деревьями был просвет, настолько маленький, что увидеть его с высоты человеческого роста было непросто; но он стоил того, чтобы изловчиться ради одного взгляда.       Море было здесь царем: оно бурлило, шипело, стонало, оно заглатывало камни и выплевывало их, оно сияло - и было настолько голубым, что уходило в небо, сливаясь с ним, и лишь тонкая граница облаков обозначала ту линию, где, вероятно, одна сила перетекала в другую.       Море было здесь богом.       Маленькая лагуна, окруженная с трех сторон скалами, была полна таинства и пуста, человек не нарушал ее покой, суетные отдыхающие не могли до нее добраться; только чайки сидели на покатых валунах, перебирая перышки и перекрикиваясь, только рыба могла заплыть по ошибке, и ее золотая спина была бы видна сквозь лазурную, как стекло прозрачную воду, и лишь русалки, прекрасные, вечномолодые русалки были достойны того, чтобы попасть в это озеро спокойствия, благодати и красоты.       Яо стало даже стыдно от того, что он смотрит в это зеркало Парадиза, оскверняет его своим человеческим, несовершенным взглядом.       И он отвел глаза.       Иван заметил не сразу - он еще какое-то время всматривался в благостный пейзаж, владел им, заглатывал его и им же сам был проглочен, но через некоторое время все же ощутил, что что-то изменилось, и посмотрел на Вана с удивлением.       Тот уже сошел со скамьи и стоял в стороне.       - Очень красиво.       - Тогда почему же вы отвернулись?       - Я не достоин смотреть на это, я всего лишь простой человек.       - Отчего же всего лишь, Яо? Большего, чем человека, эта лагуна и желать не смела.       Он спрыгнул тоже, с явной неохотой отрываясь от созерцания, взял Вана за руку, пытаясь улыбаться, и зачем-то поспешил увести его от этого места как можно скорее.       - Когда бы не было человека, разве знала бы она, что красива?       Яо не думал, что лагуна может что-то чувствовать и о чем-то знать, однако на ум пришел фантом фразы, когда-то где-то ненароком прочитанной и почти забытой, но отчего-то показавшейся как нельзя кстати в данный момент:       - Разве лягушка в своем болоте не кажется самой себе красивой?       Иван как-то странно на него взглянул, но ничего не сказал и просто повел дальше.       Медленная прогулка расслабляла, сиявший жизнью сад этому только способствовал. Они шли - Яо, осмелев, уже позволял себе повиснуть на Иване, опереться на него - ведь ему было нелегко идти, а Иван, тоже почувствовав себя свободнее, о чем-то глубокомысленно вел нескончаемую речь, но Яо, слушавший вполуха, не знал, о чем - а Ивану и не нужен был слушатель, и когда бы не было рядом Яо, он бы остановился и излил свои мысли ясеню или стене.       Впрочем, через некоторое время парк вокруг них начал меняться, и Ван рассмотрел вдали зубчатые стены, к которым они приближались, но ничего не сказал. Всматриваясь в горизонт, он пытался понять, что это там - и не понимал, а его спутник продолжал лить какие-то слова и размышления, не давая и шанса вставить хоть словечко, чтобы узнать о цели их прогулки.       Впрочем, долго гадать Яо не пришлось.       - Постойте! - вскричал он, прерывая Ивана на полуслове. - Это же... Кладбище!       - Кладбище? Ну, не то чтобы, - он мягко, немного смущенно улыбнулся. - Это, видите ли, колумбарий. Здесь хранятся урны...       - И вы выбрали это место для прогулки со мной?       - Нет, - он улыбнулся еще смущеннее. - Нет, Яо, не выбрал! Просто мы говорили, и я, видите, я задумался, и пошел тем путем, по которому обычно прогуливаюсь.       - Прогуливаетесь до кладбища?       - Это не кладбище, это колумбарий! Я знал, я знал, что никто меня не поймет, никто не разделит моей страсти к уединению!.. Но прошу вас, это было лишь минутным помутнением моего ослепленного вашей прелестью рассудка, я не планировал идти сюда. Дайте мне вашу руку, повернем, и забудем об этой моей досадной оплошности.       Яо дал ему руку - но отчего-то не промолчал.       - Господи, Иван. Что привлекает людей в обителях смерти?       - Я не могу сказать за все человечество, - он едва ощутимо стиснул его пальцы. - Но могу за себя. Разве есть что-то в мире прекраснее, чем уединение и тишина места, где сотни людей спят вечным сном, где сотни буйных и пламенных личностей обрели наконец желанный покой? Разве есть что-то слаще, чем атмосфера дорог, по которым так редко ходят живые, на которых уже много столетий царит покой? Люди боятся смерти как чего-то необратимого, это верно, но разве есть среди нас хоть один, кто может действительно знать наверняка, что ждет нас по ту сторону тоннеля, и есть ли вообще этот самый пресловутый тоннель? Отчего бы не предположить, что, коль скоро ни один человек еще не вернулся оттуда, то, возможно, смерть - удовольствие? Вечное блаженство, спокойствие, нега? И, когда я прогуливаюсь среди безмолвных серых камер, в которых хранятся горстки пепла, которые когда-то были людьми, любящими, движущимися, дышащими - разве не становлюсь я в этот момент чуточку ближе к тому таинству, тому волшебному занавесу, той кулисе, за которой откроются для меня тайны мироздания? И в моей душе в этот момент царит спокойствие и благодать, и моя голова пуста, и удивительные образы встают перед глазами - порой я зарисовываю то, что запомнил, по возвращению домой, но чаще я оставляю эти облики, эти призраки у себя на сердце как величайшее сокровище, и лелею их, и обдумываю до тех пор, пока мой суетный и искушенный разум не стирает все то, что я видел в воздухе колумбария, и не оставляет только мои земные идеи; и тогда я собираюсь и вновь иду сюда, и вновь брожу между серых камер, и прекрасные, нежные, неземные фигуры и лица вновь встают перед моим взором, и я запоминаю их, как Ламарк запоминал каждое мельчайшее отличие одного существа от другого, чтобы создать свою теорию эволюции, чтобы объяснить то, чего, возможно, и вовсе не было - а я в свою очередь лишь затем, чтобы все-все позабыть. Люди недостойны видеть их красоту, люди недостойны смотреть на ту сторону сумерек, и я, как один из немногих, кому они доверяются и для кого отбрасывают мраморную вуаль, сделаю все, чтобы схоронить их очарование в строжайшей тайне.       На этот раз Яо слушал очень внимательно, едва ли не открыв рот, впитывая, как губка, каждое его слово. Он был тривиальным, заурядным человеком, и радости в его жизни были лишь простые: сон, вкусная еда, секс с какой-нибудь такой же обыкновенной девчонкой, иногда, от силы пару раз в год, какой-нибудь бульварный романишка, проглоченный во время поездки в метро… Но сейчас Яо видел перед собой человека, который умудрялся найти удовольствие в воздухе, который наслаждался не обществом пустых болванчиков, произвольно качающих в разные стороны деревянной головой, а самого себя; человек, способный в громе расслышать стук колес божественной колесницы, а в дожде увидеть горькие слезы поруганной любви, короче, человек настолько глубокий и волшебный, настолько тонко чувствующий и глубоко глядящий, что Яо чувствовал себя рядом с ним ленточным червяком.       И как, как могло такое удивительное, возвышенное существо, как Иван, увлечься таким жалким и приземленным, каким был Яо?       С этого момента он начал смотреть на Брагинского с совершенно другого угла.       - Вы так красиво сказали, - робко пробормотал Ван. - Так приятно уху, что даже завидно немного стало. Может быть… может, мы все же немного пройдемся по этому… Как вы сказали?       - Колумбарий, мой добрый сателлит.       Он словно ждал этой просьбы, будто знал, что Ван не устоит перед его красноречием; ворота колумбария были чуть приоткрыты, и он проскользнул внутрь, как бесплотная тень, и Яо вновь мог лишь удивляться тому, как легки и грациозны были движения и жесты этого большого, сильного мужчины.       Ван чувствовал себя немного неловко и испуганно озирался по сторонам, спеша за своим спутником, зябко водя плечами; Иван же явно был здесь как в своей тарелке. Ячеистые стены колумбария представляли собой жутковатый серый лабиринт, чем-то похожий на пчелиные соты или канцелярский шкаф, вот только вместо личинок и важных документов в каждом таком ящичке лежал человеческий прах, а то и не один.       Каждая ячейка была уникальна, отличалась дизайном ручек, рисунком, именем, начертанным на ней; перед некоторыми лежали или стояли в вазах реалистично выполненные пластиковые цветы. Ван скользил взволнованным взглядом от имени к имени, от даты к дате; подавляющее большинство похороненных покинули мир в двадцатом веке, но находились и старики ранних двухтысячных, и чем младше был погребенный, тем отчего-то меньше цветов стояло у дверцы его могилы.       Кроме того, некоторые ячейки были намертво замазаны бетоном.       - Иван, почему некоторые дверцы замурованы?       - Быть может, они уже никому не нужны и оттого забыты? Или же бледный призрак сожженных останков, неизменно обнимающий каждую урну и оплакивающий свою смерть, начал по ночам покидать свой вечный дом и пугать несчастных детей и женщин, живущих в городе, и, чтобы этого не происходило боле, его навечно замуровали в маленькой, тесной усыпальнице?       Яо вздрогнул, не без ужаса глядя на открытые ячейки.       - Не надо…       Иван добродушно рассмеялся, уперев руки в бока.       - Простите, простите меня. Всего лишь шутка.       Но Яо уже не мог успокоиться, и за каждым углом он видел привидение, в каждой приоткрытой нише видел он чьи-то сияющие глаза, и каждый шорох вызывал в нем страх, от которого он вздрагивал и сводил плечи; и Иван, от чистого сердца за него переживая, постарался как можно скорее вывести впечатлительного молодого человека из колумбария.       Когда резные ворота остались позади, Яо выдохнул и, не удержавшись, расселся прямо на бортике.       - Я… я впечатлен…       Иван, не колеблясь, уселся рядом, прижимаясь к нему бедром.       - Вы напуганы, но вы не равнодушны. Кладбище может напугать, но никто не выйдет с него без впечатлений. В каждом сердце оно найдет местечко, и, пусть порой его будут избегать и ненавидеть, выгнать его из своей памяти и своей личности не удастся. Вы не полюбите его так, как я, Яо, но на полотне ваших воспоминаний ничто его не заменит.       Яо взглянул на него с некоторой робостью в сердце.       - А все же что-то сможет заменить…       Если бы Иван не понял намека, то, наверное, разочаровался и огорчился бы, но он был достаточно чуток, чтобы догадаться, что в сегодняшнем дне могло затмить в памяти Яо пережитый страх.       Или, вернее, кто мог.       Они поднялись и пошли дальше, покинули парк, прошли еще несколько метров и сели выпить кофе, и Иван все продолжал говорить и говорить, а Ван все слушал, не всегда понимая а порой и не пытаясь понять, и только изредка кивал и поддакивал, показывая свою заинтересованность речами спутника, пусть тот и видел прекрасно, что не интересен, что его слова слишком сложны для юного разума Яо. После кофе они еще немного посидели за столиком, глядя друг на друга, каждый думая о чем-то своем, и Иван, как-то особенно печально вздохнув, предложил Яо проводить его до дома, тем более, что вот-вот должен был начать накрапывать дождик.       - Я счастлив, что пригласил вас сегодня. Это был один из лучших дней моей жизни.       - Спасибо… мой тоже.       - Быть может, завтра мы встретимся вновь?       - Может быть.       - А, я понимаю. Вы приехали отдыхать, а не тратить свое время на престарелого зануду.       - Вовсе нет! И совсем вы не престарелый.       - ...Но, послушайте, отчего бы вам не принять мою компанию для отдыха? Вдвоем на пляже веселее, разве не так?       - Вероятно...       - Обещаю, вам понравится!       Он ненавязчиво коснулся руки Яо, загадочно улыбаясь, и даря ему долгий, пристальный взгляд.       - Тогда, на сегодня - прощайте, и увидимся завтрашним утром!       Он не ждал согласия потому, что не мог подумать, что Яо откажет; он был убежден, что муха попалась в сети, и все, что ему оставалось, это выпутать ее и съесть, так, как ему того захочется - сам Ван, может быть, и был бы не против, когда бы ему дали шанс выбирать, но решительно не хотел сопротивляться решениям Ивана. Стоя рядом с ним, шагая рядом с ним, он раз за разом задыхался от мысли о том, насколько волшебен был этот человек, насколько глубокая, бездонная душа хранилась в его теле, и как много бесценных сокровищ лежало в его голове. Однако с каждым маленьким шажком осознания Яо все лучше и лучше понимал, что не достоин внимания Брагинского, что вокруг очень много куда более красивых, грациозных, в конце концов, образованных людей, и что, забирая внимание талантливого художника и восхитительного философа на себя, он невольно совершает страшнейшее путешествие против человечества - ведь как много истинных шедевров он мог бы создать своими искусными руками, когда бы не мешала ему одержимость Ваном Яо.       Уже почти на пороге своего дома он устало вздохнул, чем не смог не привлечь внимание своего чуткого спутника.       - Вы в порядке? Ох. Ваша нога, верно, продолжает беспокоить? Нам не стоило так много ходить сегодня.       - Нет, - Яо потупил взгляд. - Она - нет. Немного другое...       Иван обхватил его локоть сильными пальцами и практически вынудил сесть на удачно подвернувшуюся скамью автобусной остановки, и затем, глядя прямо в его глаза, не убирая руки и словно вовсе не дыша, вкрадчиво спросил:       - Поведайте мне, мой друг, что вас беспокоит?       Яо смотрел на него и чувствовал, что не в силах смолчать.       - Что вы все-таки нашли во мне? Я далеко не красавец, совсем не умный, не блещу воспитанием, ни капельки не творческий - я просто серая, серая мышь, на которую никто никогда не смотрел, которой никто никогда не интересовался, и вдруг, как гром среди ясного неба, появляетесь вы, и обхаживаете меня, и льстите, и рисуете; и говорите много хороших слов, и проводите со мной время... Но я все та же пустышка, все такая же ерунда, серое пятно на сером полотне - что, ну что может интересовать вас здесь? Вы говорили про мои бедра... тело? Так возьмите же его, возьмите без этих пустых ухаживаний и пушения хвоста! Возьмите, я... я отдамся... Если после этого вы уйдете к кому-нибудь достойному.       С небес медленно упали первые капельки дождя, похожие отчего-то на смешок, на насмешку - не бывшие дождем, они в то же время не давали гуляющим спокойно продолжить моцион, сгоняли отдыхающих с пляжа. Иван двинулся ближе, надвигаясь, как скорая гроза, Иван раскинул руки; Яо зажмурился, отчего-то ожидая удара, втягивая голову в плечи, и вскрикнул, когда чье-то теплое, сильное тело нависло над ним, и мощные руки обвили пояс, и в нос ударил запах другого человека, его тонкий привкус одеколона и едва ощутимое дыхание на плече.       Он его обнял.       - Глупец, кто внушил вам столько бреда, кто мог наговорить подобной ерунды? Ваше тело? Увольте! Ваш образ, облик, силуэт - может быть, ваша свежесть, ваша утонченность, ваши цветы - да, но тело? Дитя, мое глупое дитя, не все в этом мире упирается в постельные отношения, не все те, кто любит - хочет. Я восхищаюсь вами, вы предел моих мечтаний, вы тонкие зеленоватые ветки, пробившиеся сквозь снег, раскинувшиеся над серой грязью, и человек невежественный и глупый пройдет мимо, но я, я, видавший столько людей и сколько красот в этом мире, я вижу, что, стоит лишь согреть дыханием одну веточку - и вы расцветете, и проклюнутся прекрасные розовые бутоны, и вы будете сиять над мрачным лесом как первоцвет, как благоухающая Дафна, как...       Он оторвался от него, сраженный собственной же идеей, и, стоило Яо только совершить малейший жест, как он сгреб его запястья в охапку и прижал к своим губам.       - Да, да, как Дафна!.. Вы будете сияющим кустом, раскрывшимся в раннем марте, но горе, горе тому, кто польстится вами! Вы будете белладонна... Нет, не то... Слишком пошло, а вы не пошлы, нет, вы... дереза? Фу, какое некрасивое, отвратительное слово, вы же Дафна! Дафна, розовая, ароматная Дафна... Дафна, которую я нашел еще не в цвету... Вы... Вы волчье лыко!       - Что это?..       - Это? Это куст. Он будоражит воображение своей красотой, русский автор писал "Идёшь ранней весною... У самой канавы, наполненной вешней водою, пышно цветёт крошечное деревце. Ещё не распустился лес... Лишь кое-где появляются подснежники. А это чудесное деревце всё в цвету!".. Да только ядовиты, ядовиты ягоды, ядовиты листья, стебли, все ядовито! Но как тяжело устоять перед алыми ягодами, как тяжело удержаться и не вкусить их мякоти, и не сорвать тонкую веточку... Вот и я, Яо, не удержался, и обнял вас, и теперь горят мои руки, и горит моя кожа, и лоб, которым я коснулся вашего плеча - но вы, вы, подобный солнцу, влечете больше, чем способны причинить боли!..       Он выдохся, замолчал, переводя дыхание; Яо смотрел на него огромными, немного испуганными глазами, но вместе с тем чувствовал, что тронут.       Наконец, выдержав недолгую паузу, он заговорил:       - Вам правда больно?       - Уж поверьте мне!       - Я не хотел!       Он взглянул на Яо с нежностью, посмеиваясь где-то глубоко в душе.       - Разве хочет Дафна, чтобы ядовиты были ее ягоды? Разве хочет река сожрать прекрасного юношу, купающегося в ней?       - Может быть, и хочет. Хочет владеть им.       - ...ваша правда.       Они помялись, и впервые за весь день Яо, осмелев, взял Ивана за руку, чувствуя, что мост симпатии, раскинувшийся между ними, постепенно из веревочного стал каменным.       Он уже не был уверен, что сможет теперь прожить хотя бы день без его пылких речей и красивых, льстивых слов.       - Я не хотел сделать вам больно. Простите меня.       - Никогда не извиняйтесь, если на вас не обижены.       - И... И все же я должен. Иван, если я и правда... как вы там сказали... кустик? Так вот, если я и правда кустик, то я обещаю, что расцвету в вашем саду!       - Кустик, - смеясь, эхом отозвался Брагинский, сжимая загорелую руку в пальцах и вновь отважно глядя в его глаза. - Так, значит, вы не отвергаете меня?       - Я и не думал!       - Так, значит, вы пойдете со мной завтра на пляж?       - Конечно!       - И вы позволите мне снова угостить вас кофе?       - ...Может быть.       Иван рассмеялся, поднимаясь со скамьи, помогая встать Яо, и подвел его к подъезду с величайшей, ему одному свойственной галантностью.       - В таком случае, до завтра, Дафна?       - До завтра, - уверенно ответил Ван, и, когда дверь подъезда закрылась за ним, он обернулся, чтобы взглянуть, смотрит ли на него Иван, но тот уже беглым шагом удалялся, и видна была лишь его спина.       - Кустик, - сам себе под нос, смущаясь, пробормотал Яо, и в этот момент с небес хлынул дождь