Мой немец

Двадцать третье апреля тысяча девятьсот сорок третьего года стало для меня самым ужасным днём за всю свою прожитую жизнь. Два года как идёт Отечественная война с фашистами. С поля битвы я вернулся только четыре месяца назад из-за травмы ноги, которая до сих пор мне напоминала о себе. В одной из битв мне прострелили коленную чашечку, по этой причине моя нога до конца не разгибалась, я не мог бегать и с трудом ходил, прихрамывая. Я плохо общался с оставшимися стариками и детьми, которые жили в этой отдалённой, находившейся в глуши деревне. Но они всегда приходили ко мне с едой и какими-либо нужными вещами в быту, помогали убираться и готовили. Дети тут были весёлыми и добрыми, они всегда внимательно слушали мои приукрашенные рассказы. В тот трагичный день я проснулся в то же время, что и обычно, намереваясь самостоятельно достать из подвала варенье. Так как моя нога не только до конца не разгибалась, но и при сильном давлении начинала ныть, это была довольно затруднительная миссия. Одевшись, я с трудом спустился вниз, с помощью керосиновой лампы освещая темный, небольших размеров подвал. Поставив её на пыльный погнивший стол, я смотрел в склянки со странным содержимым, пытаясь определить, является ли это вареньем. Внезапный толчок, будто землетрясение, заставило крышку от подвала упасть и захлопнуться. Я грязно выругался и, прихрамывая, подошёл к дощатой вертикальной лестнице. Внезапно я услышал пушенные залпы и стрельбу из автомата. Сомнений не было, на деревню напали. Коленка заныла сильнее и я, облокотившись к стене, начал массировать её рукой. Я слышал крики женщин и детей, поэтому превозмогая боль, схватившись за ступеньку, я взобрался наверх и попытался откинуть захлопнувшуюся крышку, но, кажется, падая, она ещё и защёлкнулась. Я начал стучать по ней и, поддевая плечом, пытаться открыть. Но вряд ли усилия больного мужчины, пусть и солдата, могли сыграть здесь большую роль. Но сдаться я не мог. Продолжая пытаться открыть погреб, я чуть не упал с лестницы. Плечо сильно ныло, я не сомневался, что там огромный синяк, но я продолжал бить по крышке около замка, надеясь, что та сойдёт с петель и выпустит меня. Я услышал, что кто-то зашёл в мой дом, поэтому сразу же затих. Если сейчас немцы меня найдут, то просто застрелят. Вряд ли они смогли бы увидеть погреб, они даже эту потайную комнату не найдут. После того, как вражеские силы ушли, я возобновил свои попытки освободиться из плена темноты. Керосиновая лампа уже погасла, и я не слышал стрельбы, спустившись и найдя что-то вроде гвоздодёра, я просунул железо в щель и, надавив на него, попытался открыть. Через некоторое время крышка, наконец-то, поддалась, и я, откинув ее, вылез из погреба. Сразу же подползая к кровати и доставая из-под матраца ружьё, я, поднявшись на ноги, спрятался за шкафом. Стрельба уже утихла и смысла прятаться, возможно, не было, но инстинкты у меня сохранились. Я подполз к окну, выходившему в сторону улицы, и стиснул ружьё, видя, что на главной дороге лежат тела моих соседей. - Я не успел, - прошептал я, стискивая зубы и злясь на самого себя. Поднявшись с корточек, я зашипел от боли в коленке. От довольно долгой и напряжённой обстановки в подвале, она ныла сильнее, чем обычно. Плечо я разбил, и рукав рубашки промок от крови. Выйдя из дома, я понял, что немцы уже ушли. Я с трудом держал равновесие, стоя на крыльце и смотря, где повсюду валяются люди, с простреленными головами и дырками в теле, омываясь в собственной луже крови. Внезапно я услышал стон из соседнего дома, поэтому сорвавшись с места, я поковылял к тому дому. Распахнув дверь, я сразу же начал глазами искать источник звука. - Где ты?! – прокричал я и услышал стон человека из дальней комнаты. Зайдя туда, я увидел немца лежащего на полу и скривившегося от боли в плече, которое ему проткнул один из моих соотечественников. Ему было не больше двадцати и не меньше шестнадцати. Ещё совсем мальчик, которого возможно поневоле отправили воевать. Увидев меня, он испуганно затараторил: - Töten Sie mich nicht! Ich habe nichts falsch gemacht!(1) – он сжимал своё плечо и я, вспоминая людей, которые лежали на улице, навёл на него своё ружьё. Он поднял на меня свой заплаканный пронзительный взгляд. Он безнадёжно смотрел на меня, как будто именно я олицетворял смерть. Поджав губы, я замахнулся и ударил его прикладом по лицу. Немец сразу же потерял сознание, а я, заметив лежащий рядом с ним автомат, который явно был сделан не в СССР, поднял его с пола. Первым делом я проверил магазин, к моему удивлению он был полон. Нагнувшись к солдату, я проверил его запасы, оказалось, что он не сделал ни одного выстрела. Я вновь посмотрел на лицо немца, которое сейчас было в крови. Кажется, своим ударом я рассек ему бровь. Это обычный ребёнок, скорее всего, его заставили пойти на войну. Наши войска тоже были полны таких неумех и трусов, которые просто не могли сражаться. Я взял стул и поставил его на середину комнаты. С трудом усадив на него парня, я связал солдата и начал дожидаться, когда тот очнётся. Мне тридцать пять лет, и в армии я состоял ещё до того, как началась война. Это были лучшие времена, защищать свою страну и граждан, вот это настоящий долг солдата. Когда началась война, к нам начали приводить мелких пацанов, которые не могли постоять не только за страну, но и за себя. Мне было их жаль. Жаль в том смысле, что они ещё даже как быть ребёнком не узнали, что теперь им придётся проливать кровь таких же напуганных детей как и они сами. Ожидание заняло около получаса. Парень с трудом разлепил глаза, лицо его было бледным, даже при плохом освещении это было легко заметить. Похоже, он потерял слишком много крови. К тому же почему его не забрали немцы? Наверное, они недолюбливали таких сопливых мальчишек и кидали их при первой возможности. Ведь он даже своё оружие не использовал. - Ммм… - часто моргая и пытаясь выяснить, где он, промычал парень. Как только он увидел меня и почувствовал, что связан, на его лбу проступил пот, а сам он весь задрожал от страха. Ну, ещё бы. Выглядело это так, словно я его пытать собираюсь. - Ты понимаешь меня? – спросил я. Конечно, мне было известно, что он не говорит по-русски, но убедиться всё же стоило. Он тяжело дышал и смотрел на меня удивленными глазами, пытаясь инстинктивно понять, о чём я спрашиваю и как ему ответить. Честно говоря, я вначале думал, что он блефует, но теперь я мог даже почувствовать исходящий от него страх. Его движения и это прерывистое дыхание были не наигранными, а если они наиграны, то я ему поаплодирую стоя, за такую хорошую игру. Я поднял руку, чтобы потереть лоб, но парень видимо понял это совершенно по-другому. В ответ на это он дёрнулся, чуть было, не падая вместе со стулом, и крепко зажмурился, сжимая ладони в кулаки. - Что же мне с тобой делать? – спросил я сам себя. Я не хотел убивать невиновного. Он ведь никого не убил, на войну пошёл, как и многие другие по приказу, наверняка, его заставили, угрожая семье, как это делают у нас. Многие бы посчитали, что его можно убить только за то, что он родился в Германии. Но разве это повод для убийства человека? По-моему это явно то, с чем мы сражаемся. - Что же мне с тобой делать? – повторил я вздыхая. - Töten Sie mich nicht...(2) - проплакал он. Я не знал немецкого и понятия не имел, что говорит это дитя. Но мне кажется, что он явно сказал, что-то вроде: «Отпустите меня». Я посмотрел на его рану. Плечо и ему, и мне нужно перевязать, я-то, может и не умру от своей раны, но вот он, явно, держится из последних сил. Я поднялся со стула, а парень в который раз из-за моих действий дернулся на стуле, а я покачал головой, чувствуя безнадёжность случая. Принеся аптечку в комнату, я, не развязывая парня, разодрал ему одежду в области плеча. Он кричал и что-то говорил, я прикрыл ему рот рукой и, приложив палец к своим губам, показал, что ему лучше помолчать. Он смотрел на меня, глазами полными слёз, покрасневшими от усталости и недосыпания и расширенными зрачками от страха. Промочив тряпку в ведре с водой, я начал промывать ему рану. Как только он понял, что я не собираюсь причинять ему вред, парень начал удивленно переводить взгляд с моего лица на свою рану. После чего немного расслабившись, стал дышать ровнее. Я промыл рану, обработал её и перевязал. Парень сидел смирно, ничего не говорил и не дергался, выполнял все мои требования, поэтому, как только я вытер ему лицо и обработал рану, которую сделал ему сам, он тихо произнёс: - Danke,(3) - это слово я знал, поэтому в ответ ему только кивнул. После этого я сам себе попытался обработать рану, но это было слишком сложно, и я стал размышлять над тем, чтобы отпустить мальчишку, дабы он меня залатал. Идея была абсурдная, но я не знал, что мне делать. Убей я его, остался бы один в деревне с кучей трупов, а если, отпустив, он убьёт меня, то получается, во всём буду виноват я. Я поднялся и зашёл в комнату, где был связан парень, он сразу же поднял голову и, увидев у меня в руке нож, испугано сжался и отпустил взгляд. Я подошёл, прихрамывая, к нему и сел на стул, стоять по-прежнему было тяжело. - Ты, - произнёс я, он поднял голову и посмотрел на меня, жестом указав на него, я повторил, - Ты, - после указал на себя, - меня, - указал на аптечку и на свою рану, - вылечишь? – в конце сделав вопросительную интонацию. Парень молчал, поэтому я продолжил, - Я… тебя… отпущу, - последнее слово я изобразил, словно перерезаю верёвки. Он смотрел на меня недоверчиво и удивленно, после чего кивнул, но я сомневался, что парень, вообще, понял, о чём я говорю. Перерезав путы, связывавшие его руки и ноги, я протянул ему аптечку и сел боком. Несмотря на мои опасения, он всё же помог мне, чему я был рад и удивлён. Рад я был тому, что не ошибся в парне, он действительно не желает причинять людям зла. А удивлен тому, как он правильно и быстро всё сделал. После этого он сел на корточки и хотел было осмотреть мою ногу, видимо думая, что она пострадала в этом бою, но я выдернул её из рук и злобно посмотрел на парня, который, не понимал, что сделал не так. - Ich werde es binden und bearbeiten,(4) - сказал он, и вновь потянулся к ноге, разозлившись на парня, я приставил к его горлу нож, который всё ещё сжимал в руке. - Нет, - отрицательно качая головой, внятно и строго произнёс я, заставляя парня легко кивнуть и отступить. Он сел обратно на стул, и я повернулся к нему лицом. А вот теперь было самое трудное. Что нам двоим делать? Мы не можем доверять друг другу, даже оставаться рядом без витающего в воздухе напряжения не сможем. Возможно, поправившись, он захочет последовать за своим отрядом, чего допустить я не могу. Он смотрел на меня, будто ожидая указаний. А я смотрел на него, недовольно возможно даже сердито. Похоже, то, что я доверил ему свое тело, значило для него намного больше. Я больше не чувствовал исходящего от него страха или даже волнения. Видимо он думает, что я в нём нуждаюсь, больше чем он во мне. Я поднялся со стула и покинул этот дом, находиться здесь было слишком неправильно и трудно для меня. Быстро перебравшись в свой дом, я задёрнул везде шторы и направился в спальню. Я слишком устал, поэтому лёг на кровать и буквально через пару минут отключился. Проснулся я от крика. Кто-то явно кого-то искал, поэтому каждый раз что-то повторял. Что-то явно непонятное. Видимо на иностранном языке. Резко открыв глаза и поднявшись с кровати, я вспомнил вчерашний день и, посмотрев в окно, заметил, что парень как раз проходит мимо моего дома. Посмотрев на часы, стоящие на столе, я понял, что проспал больше пятнадцати часов, а парень похоже начал волноваться и вышел из дома. Поднявшись с постели, я подошёл к окну и постучал, ожидая, что парень поймёт. Продолжая бить по стеклу, я заметил маячившее молодое лицо немца, который обеспокоенно заглядывал в окно. Я рукой позвал его, намекая, чтобы он зашёл через дверь и направился на кухню. Зная, что осталось совсем немного крупы, я налил в кастрюлю воды и засыпал туда оставшееся содержимое банки, которого впрочем, было мало на двоих. - Herr, - позвал парень и, наконец, заглянул на кухню, - Herr, Sie waren schon lange Zeit nicht da, dass ich sogar geschlafen hätte. Als ich aufgewacht bin, waren Sie nicht da, deswegen bin ich gegangen, um Ihnen zu suchen...(5) Парень продолжал, говорить на непонятном для меня языке и я подумал, что он дурак, раз не заметил (или решил не обращать внимания) то, что я его совсем не понимаю. Добавив в кастрюлю немного соли, я попробовал воду на вкус, после чего вновь стал помешивать содержимое. Из-за его болтовни я начал раздражаться, поэтому схватив нож, я прижал парня к стенке и приставил к его горлу лезвие. - Ты меня задолбал. Заткнись, крыса! Твои соотечественники перебили здесь кучу народу, а ты ведёшь себя так будто тут хозяин. Ты должен молчать и ни звука не произносить. Ещё раз ты сделаешь что-нибудь такое, я обещаю, - делая порез на его шее, прошипел я, - я перережу тебе глотку. И плевать, что ты не понимаешь русского языка. Как только я отпустил его, парень сполз вниз, сжимая плечо и испуганно смотря на меня. Похоже он понял всю серьёзность ситуации. Хоть и был самый конец апреля, но на улице всё ещё было прохладно. Снега уже не осталось, но грязи было много. Из-за того, что ночью было ниже плюс десяти, мы топили печь сутками. Пусть я и говорю мы, делал это всё я сам. Я вообще не разговаривал с этим парнишкой, после того инцидента на кухне. Он даже мне на глаза перестал показываться, только приносил продукты из других домов, временами готовил на нас двоих. И каждый вечер мы меняли друг другу повязки. Моя рана заживала быстрее, чем я предполагал, а вот у него почему-то нет. И вот обычным вечером, после того, как он снял с меня бинты, я понял, что более в них не нуждаюсь. Я ему попытался объяснить это, но, похоже, он и сам всё понял, поэтому в ответ только коротко кивнул. Он мне после того дня ни слова не сказал. Можно подумать, мы так часто разговариваем. Я снял бинты с немца и начал рассматривать рану, надеясь, что туда не попала инфекция, и она не начала гнить. Его кожа была ненормально горячей, а лицо покраснело. Вообще-то, когда он раздевался передо мной, он всегда краснел, поэтому я не обратил сейчас на это внимания. Но, кажется, он заболел, именно поэтому рана затягивается так медленно. Развернув его к себе, я щекой прислонился ко лбу мальчишки пытаясь измерить температуру, он запротестовал и сразу же начал отталкиваться от меня. Я отстранился, но и того малейшего прикосновения было достаточно, чтобы понять что у него жар. Я обработал рану и наложил новую повязку. Он хотел было встать, но я, потянув его за руку, уложил в кровать. Это его напугало намного больше, чем должно было. Он смотрел на меня испуганно и начал подниматься и суетиться. Из-за этого мне пришлось нависнуть над ним, сжимая его плечи. - Nein! – завопил он и шёпотом с огромным отчаяньем добавил, - Lachen Sie nicht…(1) Я ни черта не понял. Но силой добиться того, чтобы он выздоровел, у меня не получится, поэтому я его отпустил, поднимая руки наверх и говоря, что я сдаюсь. Он мгновенно от меня отполз, подобрал ноги и обнял себя руками испуганно и, будто загнанный в угол зверь, посмотрел на меня. - У тебя температура, а я просто хочу помочь, - сказал я, вздыхая и понимая, что он ни хрена не понимает. После этого я минут десять на руках и с помощью жестов объяснял ему, что у него температура, и я пытаюсь помочь. Чувствуя надвигающуюся злость и раздражение, я встал с постели и вышел, взяв таблетку и стакан воды, я вернулся и протянул их ему, на что он отрицательно покачал головой. Мгновенно разозлившись, я попытался дать проглотить ему её силой, а он изо всех сил вырывался из моих рук и не хотел её пить. В конце концов, отпустив его и успокаиваясь, я негодовал. Что с этим ребёнком? Ведёт себя так, будто я ему отраву предлагаю пить. Это напоминает день нашей встречи. Резко повернув голову и посмотрев на его испуганное лицо и то, как он пытается встать с кровати, я закатил глаза и подумал, что немцы и вправду идиоты. У него явно кружилась голова и была слабость во всём теле, плюс ко всему больное плечо. - Моё имя Александр, - сказал я, после чего указал на себя и произнёс, - Александр. Я знал, что у нас ничего не получится пока мы не откроемся друг другу или хотя бы не попытаемся. - Вильгельм, - произнёс он, смотря на меня уже не так испуганно как прежде. Я протянул ему руку, он посмотрел на неё, потом на моё спокойное лицо и, вытерев ладонь о простынь, пожал мне руку, она была холодной, но мокрой, похоже, волновался и боялся он больше, чем я мог себе представить. - Ложись, я не причиню тебе вреда, - похлопав по кровати, произнёс я. Я знал, что он меня не понимает. Я знал это, но всё равно сказал. Мне казалось, что мой спокойный и добродушный голос его убедит в моей безвредности. Но парень всё ещё сидел полуголый возле кровати, не собираясь придвигаться ко мне. В ответ на это пожал плечами и ушёл из комнаты. Дрова уже закончились и нужны были новые. Ночью, я, сходив в туалет, решил заглянуть в комнату к немцу, и он, как и ожидалось, лежал, скрючившись, тяжело и со свистом дыша. Взяв таблетку и стакан воды всё ещё оставшееся лежать на столе, я подошёл к парню. Заметив меня, он мутными глазами пытался сфокусировать на мне взгляд и видимо старался понять кто я. - Was ist los? Wo bin ich?(2) – спрашивал он, пока я засовывал ему в рот антибиотик и помогал запить водой. - Да-да, - кивал я на его вопросы. Его взгляд бегал по мне, а рукой он пытался схватить меня, хотя, кажется, это было безнадёжно. Приложив руку к его лбу, я почувствовал, что за день ему стало только хуже, голова уже была очень горячей. Я вздохнул и сходил за ведром воды, тряпкой и своим одеялом. Накрыв его тем, что согревало меня каждую ночь, я сел рядом и, смочив тряпку в холодной воде, приложил ему её на лоб. Он продолжал что-то говорить, но потом повторял лишь эти предложения: - Ich will nach Hause! Lass mich los! Wo ist meine Mutter? Mom ...(3)- после этого он расплакался и только повторял: - Маmа! Маmа… Значение этого слова было понятно и так. Интересно сколько ему лет? Скорее всего, семнадцать. Совсем ещё ребёнок. Думаю, каждый человек переживший войну и видевший слезы и соотечественников и врагов, ненавидит войну. Она ни к чему хорошему не приводит. Война ради мира? Что за бред? Я дал выпить ему ещё одну таблетку, и около получаса просидел рядом с ним, сменяя полотенце на лбу. Вскоре он забылся сном, поэтому и я, забравшись к нему под одеяло, и отогревшись, обнимая горячее тело, заснул. Проснулся я первым, чувствуя ноющую боль в ноге. Руками потирая колено, я шипел из-за этой пытки, и, почувствовав, как кто-то зашевелился рядом со мной, я мгновенно вскочил и, увидев сонного паренька, понял, что происходит. От выброса адреналина в кровь, даже нога перестала болеть, поэтому я лёг обратно, а вот паренек, осознав ситуацию, наоборот вскочил. Хорошо, что его больше не лихорадит. - Закинь в печь дров, - сказал я, зная, что он не говорит по-русски. – Надо тебя научить русскому языку. - Was? – спросил он, поёжившись от холода, сам запрыгнул обратно в кровать, - Vielen Dank dafür, dass sie sich um mich gekümmert haben. Ich sollte nicht daran zweifeln. (4) - Ты же отлично знаешь, что я ни черта не понял, - ответил на тихий, спокойный голос я. Сев на кровати, я начал одеваться, к моему удивлению парень последовал моему примеру и тоже поднялся с кровати. Одевшись, я направился на кухню и закинул дров в печь, в которой уже всё выгорело. То, что парень стоял позади меня и наблюдал, сильно напрягало, но я не обращал на это внимания. - Lassen Sie mich etwas zum Frühstück,(5) - сказал немец, беря кастрюлю и наливая туда воды. Я сидел на самодельном стуле возле печи и наблюдал, как парень старается. Оказывается, в чьём-то доме было немного картошки, и немец собрался её приготовить. Как только он поставил кастрюлю с завтраком на печь, я жестом приказал ему взять стул и присесть рядом. Он, кивнув, быстро выполнил мои указания. - Печь, - указывая на предмет, произнёс, и жестами объяснил, что за мной нужно повторять. - Печь, - сказал он с акцентом, как и я, указывая на кирпичное устройство. Я кивнул, подтверждая его слова и говоря, что он всё сделал правильно. - Дрова, - указывая на хворост, лежащий около печи, произнёс я. - Дрова, - повторил он кивая. Таким образом, я назвал ему ещё несколько предметов и, потыкав пальцем ему в голову, попытался объяснить, что это нужно запомнить. Он серьёзно кивнул и я всей душой надеялся, что кивнул он, осознавая, о чём я прошу. Неделю спустя, стало теплеть, и дом больше не нужно было отапливать сутками. Парень уже мог составлять предложения из тех слов, которым я его обучил. - Александр, - с ужасным акцентом и еле выговаривая, звал меня немец. Я сидел в комнате и массажировал колено, чувствуя, как притуплённая боль отступает. Он заглянул ко мне и вновь позвал: - Александр. - Что? - Где каша? – спросил он, заходя в комнату и смотря на моё колено. - В шкафчике должно быть, в банке. Там нету что ли? – поднимая на него взгляд спросил я, заметив, что он меня совсем не слушает, я позвал его по имени, что делал очень редко, буквально пару раз. - Вильгельм, - он резко поднял голову и посмотрел на меня. - Шкаф, - произнёс я, а он непонимающе смотрел на меня, после вспомнив тему разговора, быстро закивал и, последний раз бросив взгляд на моё колено, вышел из комнаты. На ноге красовался не только огромный шрам, но и выпирающая кость, которая мешала мне нормально передвигаться. Я уже привык к этому, поэтому меня не сильно заботил интерес проявленный немцем. Лишь тупая боль по ночам время от времени возвращала меня в тот ужасный и роковой для многих день. Я перетянул колено эластичным бинтом, с помощью него боль была не такой сильной, и я мог нормально передвигаться. Спустив штанину, я поднялся со стула и направился на кухню. Парень стоял возле плиты, помешивая готовящуюся кашу. Честно говоря, есть только кашу и картошку мне уже осточертело, поэтому вскоре я собирался либо пойти рыбачить, либо поохотиться в лесу. - Pilze,(6) - с улыбкой произнёс он, протягивая мне несколько опят. И когда он только успел в лесу походить? Я взял тарелку с грибами из его рук и произнёс: - Грибы. - Грибы, - повторил он за мной и отвернулся, продолжая готовить кашу и повторяя все слова которые успел выучить. Поставив тарелку на стол, я взял один из грибов, понюхал его и, откусив краешек, попробовал. По вкусу вроде опята и по виду тоже. Надеюсь, не отравимся. Умывшись на улице водой из колодца, я, вытирая лицо полотенцем, заметил парня, сидящего возле кустов, где растёт малина и что-то выискивающего там. - Что ты делаешь? – спросил я, а он резко повернул ко мне голову, потом обратно посмотрел на что-то сильно его заинтересовавшее. - Igel!(7) – восхищёно и тихо сказал он на немецком. Я подошёл и смотрел, как он ладонью гладит иголки ежа и с наивной детской радостью смотрит на него. - Ты никогда ежей, что ли не видел? Но, кажется, он даже не заметил, что я ему что-то сказал, он был так поглощен, рассматривая это животное, что буквально светился от счастья. Я улыбнулся, глядя на него. Всё-таки он ещё совсем ребёнок. И это очень хорошо, что его так заинтересовал хотя бы ёж, а то в последнее время он часто хмурился. Я вернулся в дом, оставив парня наедине со своим открытием и начал одеваться для похода в лес за дичью. Штаны потеплее и потолще, кирзовые сапоги, ружьё, нож и всё, что могло понадобиться. - Wo gehst du hin?(8) – заходя ко мне в комнату и наблюдая, как я собираюсь, спросил немец. - Я не понимаю тебя, - ответил я, поднимая голову и смотря на его лицо. - Ich werde mit dir gehen,(9) - твёрдо произнёс парень и ушёл к себе в комнату. Я выгнул бровь и совсем ничего не понял. Этот языковой барьер меня уже начал напрягать. Спустя минут пять я уже собирался выходить из дома, как внезапно услышал зов парня. - Александр! Я вернулся обратно и зашёл в его комнату, парень быстро натягивал свои сапоги и смотрел на меня, бормоча: - Jetzt. Warten Sie eine Weile. Jetzt.(10) Я раздражённо смотрел на неуклюжего парня, который все никак не мог надеть обувь. После того, как он оделся, я закатил глаза, смотря на то, как он запыхался, и махнул на него рукой, выходя из дома и чувствуя, как немец преследует меня словно тень. Пока мы шли в сторону леса, парень поравнялся со мной и долго мялся, прежде чем заговорить. - Там, - сказал он, указывая на наш дом. С каких пор, свой дом, точнее чужую деревню я стал считать нашей с немцем, который просто отстал от отряда? Он руками показал круг и будто из него что-то торчит. Пальцами несколько раз проводил из круга, будто показывая иглы. Он про ежика что ли? - Ёжик, - сказал я. - Ёжик, - повторил он, улыбаясь. -Ты ёжиков никогда не видел, что ли? Так лыбишься, - произнёс я, косясь на парня. Он непонимающе на меня посмотрел, и спросил «что?». Тому вопросу он научился от меня, в смысле сам. Обычно я ему всегда говорю слова и, указывая на то, что они значат, но вопрос «что» он выучил сам, видимо, потому что я его часто повторяю. - Ich verstehe nicht, was du gesagt hast,(11) - произнёс он понуро, заглядывая мне в лицо и раздражая меня ещё больше. Я рукой отодвинул лицо парня от себя и раздражённо произнёс: - Заткнись уже. После этого он не произнёс ни слова, но не вел себя грустно или обиженно просто видимо он понял, что меня ужасно раздражает, что мы друг друга не понимаем. К этому времени мы уже зашли в лес, поэтому я снял ружьё с плеча и приготовился в случае чего стрелять. Парню я отдал свой нож, на всякий случай. В ходе охоты я подстрелил пару птиц, одна была совсем мелкой, а вторая покрупнее, из неё могло что-то вроде супа выйти. Парень нёс обеих птиц и плёлся следом за мной. Я устало прислонил к дереву и сжал колено. Из-за того, что я долго сидел в неудобном положении, чтобы подстрелить птиц, колено начало ныть. Тяжело дыша, я массировал больную часть, а парень только стоял напротив меня, ожидая, когда я вновь смогу двигаться. - Прям над душой стоишь, придурок, - недовольно пробурчал я. Он ничего не ответил, продолжая стоять. Прождав около десяти минут, мы снова начали двигаться и уже без остановок дошли до дома, но нога у меня болела сильно. Как только мы вошли, я сразу же направился в свою комнату, мгновенно падая на кровать и расслабляя ногу. Тяжело дыша и вытирая со лба проступивший пот, я услышал скрип полов, похоже, немец за меня волнуется. - Я в порядке, - вырвалось из моих губ с усталым вздохом. Парень всё равно вошёл в комнату и, быстро преодолев расстояние, опустился на колени передо мной, трогая моё колено. Думаю, я должен был оттолкнуть его, как делал это обычно или накричать, но я так устал, что сил на сопротивление помощи уже не было. Он снял с меня обувь, закатал штанину и начал массировать колено. Получалось у него мастерски и мне с каждым его прикосновением становилось легче настолько, что я даже задремал. - Спасибо, - прошептал я, когда он отпустил мою ногу и прекратил массаж. - Ich gehe hin und koche den Vögel,(12) - произнёс он и, поднявшись с колен, покинул мою комнату. Интересно, что он сказал? Немного отдохнув, я присоединился к парню. После того, как мы провозились с птицей и ещё около часа потратили на приготовление супа, я, наконец, смог насладиться едой и мясом. Немец кидал на меня частые взгляды и явно хотел что-то спросить. - Что? – недовольно задал вопрос я, когда он в очередной раз украдкой на меня взглянул. Он на меня посмотрел, потом отвёл взгляд и явно задумался, пытаясь выразить свои мысли на русском. - Нога, - сказал он, после чего начал что-то странное делать руками, будто что-то мять, а после произнёс, - Massage.(13) - Массаж? – повторил я, а он сразу же закивал. Так он хочет делать мне массаж на ногу? - Делать, - добавил он серьёзным тоном. Грех отказываться от такого предложения, поэтому я пристально на него посмотрев, будто пытаясь заглянуть ему в душу, произнёс: - Хорошо, - и подтвердил свои слова кивком. Он кивнул мне в ответ и приступил к еде, продолжая кидать на меня осторожные взгляды и раздражать.