Мой немец

Обычно я сужу человека по его имени. К примеру, моё имя Александр означает защитник, отчего я всегда заступался за друзей, и никогда не поддавался инстинкту самосохранения. Мою мать звали Любовь, доброте и нежности её не было предела, она была настолько ласковой, что мои проступки часто сходили мне с рук. Проще говоря, имя отражает характер человека и даже влияет на его судьбу. Интересно, что означает имя Вильгельм? Я сидел на скамейке заднего двора и грелся в лучах майского солнца. Пусть это и была только середина месяца, на улице уже было довольно тепло. Снег за эти солнечные дни полностью растаял и речка, находившаяся в нескольких километрах от деревни, поднялась до краев. Нога моя по-прежнему болела и мешала мне заниматься повседневными делами. Мысль сделать себе трость пришла мне в лесу, когда мы с Вильгельмом ходили за дровами. Увидев прочную толстую палку с изогнутым концом, я победно ухмыльнулся и поднял её из-под ног. Сейчас я был занят тем, что преобразовывал её. В это время немец перекапывал землю на нашем участке. Хоть он и был молодым юнцом ниже меня ростом и меньше меня в плечах, он всё равно был куда полезнее, чем я. Первое время я тоже пытался копать землю, но уже через пять минут колено сводило так, что я еле мог удержаться на ногах. - Вильгельм, - позвал его я, чтобы он немного отдохнул, а то уже трудится больше двух часов. Парнишка, воткнув лопату в землю, направился ко мне. Майка, которая была на нём, полностью промокла от пота и прилипала к коже, лицо покраснело от работы и напряжения, а брюки и кирзовые сапоги были заляпаны в грязи. Налив в кружку чистой воды, я протянул её подошедшему немцу. Он жадно вцепился в неё и сразу же поднёс к губам, выпивая всё до последней капли. Плюхнувшись рядом со мной, он устало прислонился к стене дома. - Тяжело, - произнёс он, состроив печальную и уставшую мину. Не привыкший к работе парень, первое время хныкал и еле двигал руками. На место вспашки я хотел что-нибудь съедобное посадить, чтобы было, что жевать на следующий год, а то такими темпами мы с голода помрём. Запасы, что мы нашли в деревне, хватает только до наступления осени. Плюс ко всему если сажать картошку, то придётся и её отобрать, что означает урезать наш паёк. Скотины в деревне осталось несколько. Коза, корова и выжившая псина, которая даже охотиться не умела, хоть и была из охотничьей породы. Что касается трупов, то мы всех их похоронили на местном кладбище. Конечно, табличек с именами не было, к тому же многих мы закопали в общую могилу. На всё это мы потратили три дня, после чего Вильгельм, которые копал все эти ямы проспал больше двух суток. Сегодня мы приготовили баню, и я с нетерпением ждал того момента, когда смогу расслабиться в деревенском рае. Не знаю, была ли баня в Германии, но такого сооружения у них не было, а если и было, то затапливается оно как-то по-другому. К вечеру мы, взяв все принадлежности, направились в маленькое деревянное сооружение позади дома. Зайдя внутрь, в предбанник, я положил свои вещи на полку и, втянув запах берёзовых веников и радостно улыбнувшись, принялся раздеваться. Когда я стянул с себя рубаху, и присел на скамейку, чтобы снять штаны, я заметил, что юнец трётся возле входа, смотря на меня удивлённо, при этом покраснев от смущения. Как только он заметил, что я смотрю на него, он замялся, отвел взгляд и весь сжался. - Давай, раздевайся, - произнёс я, нахмурившись. Он вновь поднял на меня взгляд, после чего потупился и, отвернувшись, начал стягивать майку, в которой проработал целый день. Поведение немца всё чаще меня озадачивало. Я понял, что вырос он явно не в деревне, а в городе и похоже семья его была не из бедных, потому что делать что-то в одиночку он не мог. Избавившись от последней части своего одеяния, я поднялся и вошёл в другое помещение, не забыв захватить с собой берёзовый веник. Лицо и тело опалило жаром и я сладко, улыбнувшись, взяв ковш, набрал туда воды и плеснул их на камни, откуда вышли новые клубы пара. Немец зашёл следом и сразу же зажмурился от жара. Быстро подойдя к скамейке, что стояла в глубине комнаты, он присел на неё, зажмурившись и сгорбившись. Я поставил таз, наливая из котла горячую воду, и положил туда берёзовый веник, в надежде, что позже парень попарит меня. Я знал, что нужно было сделать, чтобы парень понял, что я от него хочу. Заставив его подняться, я указал ему на высокую полку, объясняя, что нужно лечь туда. Вильгельм, без вопросов, доверившись мне, лёг и я, взяв веник, начал его парить. Не ожидая такого, он, конечно же, истошно завизжал, резко вставая и ударяя головой об потолок. Я помог ему спуститься с верхней полки и сам поднялся туда, попутно старясь объяснить, что я от него хочу. Парень вначале не понял, потом поняв объяснения, спросил, уверен ли я, и ещё немного помявшись, приступил к своему занятию. К моему огромному сожалению, делать он этого не умел и вначале просто водил веником по моей спине. Со злости я вырвал у него веник и пару раз отшлёпал им парня, который обиженно и испуганно смотрел на меня. После этого я, ему крича, объяснил, что нужно делать и он, кивнув, начал меня парить. Каждые пять минут, я просил поддать пару, а парень через каждые десять минут выходил, чтобы подышать свежим воздухом в предбаннике. В общем, на всё ушло у нас чуть больше полутора часа. Как только мы вернулись в дом, Вильгельм сразу же направился в комнату и можно сказать рухнул на неё без сил. Похоже, для первого раза, для него было слишком. Я сходил на кухню и налив кружку воды дал ему выпить, после чего выпив чай с вареньем, отправился спать. На следующий день проснулся первым я. Это было необычно, потому что чаще всего первым встаёт Вильгельм и сразу же начинает хлопотать на кухне. Решив, что вчера он просто слишком устал, я, одевшись, направился в погреб за новой банкой варенья. С пыхтением и кряхтением достав её из затхлой холодной и сырой комнаты, я отправился на кухню готовить завтрак. Сделав кашу, разлив молоко по кружкам и поставив банку малинового варенья на стол, я отправился за спавшим немцем. К моему сожалению, парень не проспал, он просто заболел. Снова. Я с чувством обречённости недовольно смотрел на лежащего парня, который устало, смотрел на меня в ответ. - Что болит? – спросил я, вздохнув и присев на край кровати. - Больно, - произнёс он и я закатил глаза, поняв, что он совсем забыл о языке из-за своей боли. - Что больно? – переспросил я. Вытащив руку из под одеяла, он тыкнул себе в голову, потом в плечо и после устало произнёс: - Много. Я выгнул бровь и недовольно посмотрел на парня, который грустно смотрел на меня в ответ. Я прикоснулся к его голове и, не ощутив, жара или даже намёка на него, устало вздохнул. Таблетки, которые лежали у меня в шкафу были предназначены для больных с высокой температурой, но раз у парня её нет, то и помочь они не смогут. Я вновь прикоснулся к его лбу, в надежде, что ошибся и у парня всё-таки обычная температура, но вновь меня ждал такой же теплый лоб, как и мой собственный. Ладонь, прижатая к голове парня, соскользнула, но Вильгельм, взяв её в руки, потёрся о внутреннюю от пережитых боёв жёсткую сторону щекой. Несмотря на всю странность происходящего, я не отдёрнул руку и не отстранился, даже не поморщился. Я словно зритель наблюдал за происходящим. За этим прикосновением не стояло ничего больше чем просто ощущения кого-то рядом с тобой. За несколько недель мы стали ближе друг к другу и, похоже, немец начал мне доверять и именно этот жест заставил меня понять безграничность этого доверия. Как только парень выпустил мою ладонь, я потрепал его по волосам и поднялся с чужой кровати. Надо дать ему отдохнуть. Скорее всего, голова у него болела от непривычки. Он же вчера из-за меня полтора часа торчал в бане, возможно, надышался угарного газа, хотя в этом я сомневаюсь, ведь моя голова абсолютно свежа и здорова. Решив, что парню надо лишь немного отдохнуть, я, взяв дощечку, на которую водрузил его завтрак, поднял её со стола, с трудом удерживая равновесие, поплёлся в комнату к больному. Поставив самодельный поднос на стол, я подошёл к кровати и, приподняв парня, усадил его. - Сам есть будешь? – спросил я, а немец непонимающе посмотрел на меня в ответ, из-за чего я потёр лоб и устало вздохнул. Поставив тарелку ему на колени и вручив ложку, я смотрел, как парень аккуратно, чтобы не запачкать постель, ест приготовленную мной кашу. Ел он долго и довольно странно, складывалось такое ощущение, что у него руки болят, но помогать я ему не стал, отчего и прождал дольше, чем нужно. После того, как он запил всё это молоком, я забрал посуду и покинул его комнату. Проболел он два дня, за это время я доделал свою трость. Я навещал его только для того, чтобы покормить невезучего немца. Каждый раз, когда я заходил к нему в комнату он улыбался и медленно поглощал принесённую мною пищу, будто хотел, чтобы я задержался немного дольше. Я не обращал на это внимания, ведь ему наверняка скучно одному лежать целый день в постели. Нет, он, конечно, поднимался, но только для того, чтобы справить нужду и я ему в этом помогал. Первые два раза, я его придерживал за плечи, и пока он держал свой пенис в руках и ходил по-маленькому, он краснел и от стыда начинал потеть. Он вел себя не так, как любые другие люди нашей страны. Оттого, что он чувствовал себя смущённым, я тоже внезапно начал понимать, что это странно и необычно. Делать это именно с ним было необычно. - Я сделал завтрак, - прокричал я, ставя на стол тарелки с едой. Спустя полминуты парень вышел из своей комнаты и, почёсывая за ухом, прошествовал к месту трапезы. Ели мы, молча, но я всё время чувствовал, как Вильгельм прожигает меня взглядом и каждый раз, когда я поднимал голову, чтобы удивлённо взглянуть на него, он сразу же отводил взгляд и делал вид, что не смотрел на меня. В любой другой раз я бы вытряс из парня ответ с признанием, но я словно стеснялся его. Стеснялся? Я с грохотом поднялся из-за стола и подошёл к парню, который ошарашено смотрел на меня в ответ. Схватив его за грудки футболки, я поднял парня со стула и злобно прорычал: - Что? Что ты так на меня смотришь? - Прости, - прошептал он с сильным акцентом, хотя речь у него до этого была лучше, видимо от страха он еле смог вымолвить его. - Что? – так продолжая рычать, повторил я. Парень испуганно пятился и пытался вырваться из моей хватки. Его затравленный вид заставил постыдиться своего поведения. Поэтому внезапно расслабив кулаки, я выпустил парня из рук, отчего тот, не удержавшись на ногах, упал и приземлился мимо стульчика, ударяясь об него локтём, на пол. Он сидел на холодных деревяшках, смотря вниз, после чего осторожно поднял взгляд и встретился с моим спокойным и слегка виноватым, точнее я старался, чтобы он выглядел именно таким. Протянув ему руку, он с благодарностью принял её и поднялся с моей помощью. - Сильно ударился? – спросил я, смотря на его содранную кожу на локте. Он отрицательно помотал головой, но я, потянув его за руку, утащил в свою комнату. Усадив парня на кровать и достав аптечку, я промокнул вату зелёнкой и осторожно начал обрабатывать рану. Сжимая чужую руку в своей ладони, я чувствовал, как под ней бьётся вена, и подрагивают мышцы от боли. Не знаю почему, но я стал ощущать себя рядом с немцем по-другому. К примеру сейчас обрабатывая рану, я не чувствовал раздражения от неуклюжести парня, а чувствовал облегчение от того, что он не поранился сильнее. Я начал к нему привязываться. Вот, что означали эти чувства. Похоже, что парень ко мне привязался очень сильно, потому что выносить мой упертый и раздражительный характер не могла даже собственная мать. Обработав рану, я отпустил чужую руку. Вильгельм смотрел на меня с благодарностью и после этого проговорил, практически без акцента: - Спасибо. - Что означает твоё имя? – спросил я. Он посмотрел на меня удивленно, после задумался и уставился в одну точку, видно пытаясь подобрать слова для того, чтобы описать значение. - Моё имя означает защитник, - произнёс я, а он уставился на меня, продолжая задумчиво тереть проросшую за несколько дней щетину, и удивлённо спросил: - Защитник? Я изобразил броню и на руках пытался объяснить, что это означает защита. После, я долго подбирал синонимы, стараясь ему растолковать слово, в итоге, устав, я сел на кровать рядом с ним и посмотрел на улыбающегося немца. - Защита, - кивнул он. - Я понял. - Вильгельм - это защита тоже, - его слова были с грубым немецким акцентом, который никак не украшал слова, но мне неожиданно стало всё равно. Если до этого я всегда примечал этот акцент, что меня жутко раздражало, то сейчас я будто его не замечал. Я недовольно посмотрел на парня, который видимо таким образом, решил мне отомстить за то, что ударился локтём по моей вине. Я вздохнул и слабо улыбнулся, мне кажется, я его воспринимал, как соседского мальчишку, который тянулся ко мне, считая своим братом. Начало июня было особенно жарким, поэтому ночью было душно, и я подолгу не мог уснуть, как в прочем и Вильгельм, который, чтобы проветриться, выходил на улицу. Хотя пользы от этого было не так много, его обычно искусывали комары и ночью он не высыпался от зуда в местах укуса. А на утро по всему юношескому телу были расчёсанные болячки. Жизнь текла размеренно. Повседневные хлопоты и абсолютная тишина вокруг создавали иллюзию того, будто нет войны, которая привела нас сюда, за тысячи километров от нас не умирают люди и во всем мире мы остались одни. Это меня не особо беспокоило. Если бы я был один, то конечно пришлось бы намного труднее. К тому же после того, как я принял немца, дышать стало легче и напряжение и стена, возникающие между нами, наконец-то, исчезли. Я развешивал постиранные вещи (на солнце они сохли быстро, меньше двух часов), пока юнец корячился на грядке под палящим солнцем и полол сорняки. Смотря на него, я вспомнил день нашей встречи, как он со страхом и ужасом смотрел на меня, сжимая рукой раненое плечо и рыдая. Рана его уже зажила и, хотя кожа на месте ранения была не прочной, боли и дискомфорта она не приносила. Интересно, как там наши? Наверняка, также беспощадно отстреливают неумелых немцев, как и они наших. А что если советские отряды пройдут здесь? Как скрыть то, что Вильгельм немец? Я слегка приоткрыл рот от шока и, сжимая в руках железный таз, стоял не двигаясь. Почему я об этом раньше не подумал? Ведь это вполне возможно. Путь, по которому может пройти войско, неизвестен мне и исключать такой возможности нельзя. Добиться того, чтобы парень начал без акцента говорить на русском невозможно. Немецкие нотки в любом случае будут прорываться в речи. А если его уличат в обмане, загремим мы оба под трибунал, и это будет не просто ссылка в Сибирь. Очнувшись и проморгавшись, я направился в дом. Сев на кушетку на веранде, я снял обувь и, расслабив ноги, стал напряжённо думать, как нам выкрутиться из этой передряги. В прошлое время, я бы не задумываясь, застрелил его. Как бы страшно это не звучало, от такой напасти легче всего избавиться именно таким путём. На войне я не щадил никого. Да, там было и не до пощады. Не ты, значит тебя. А сейчас, я, почему-то, не задумался над таким вариантом. Случилось это, потому что я впустил парня в своё сердце, убрал стену, которую держал на протяжении полутора месяца и теперь, просто убить его во сне я не смогу. И всё же, как нам выкрутиться? Над левым глазом над бровью у Вильгельма красовался небольшой шрам, который я оставил, ударив его прикладом в день нашего знакомства. Если сделать его чуть больше, то можно сказать, что это шрам от взрыва гранаты и у Вильгельма, которого на русском зовут Владимир, контузия из-за чего нарушилась его речь и частично исчезла память. А что, не самый худший вариант. Главное сейчас поработать над словами и речью, чтобы акцент был не таким немецким. - Устал, - растягивая последнюю гласную, произнёс парень, снимая с головы панамку и падая на старый диван. Он со скрипом прогнулся под парнем, а я перевёл на него взгляд. Оголённые плечи и руки у него покраснели, похоже, сегодня ночью мы вновь спать не будем. Мы около двух часов сидели и вообще ничего не делали, я думал, и в голове рождались мысли о том, как закончится война, как мы переберёмся в город и как хорошо мы заживём в этом случае. Пообедав, мы вновь разместились на веранде, решив, что рассказать Вильгельму о том, что небольшой процент такого истечения обстоятельств имеет место быть. Согнув здоровую ногу и вытянув болевшую, я облокотился о стену и, дождавшись, когда парень удобно устроиться напротив меня начал: - Слушай, Вильгельм. Тебе надо больше учиться. - Хорошо, - ответил он, кивая и продолжая на меня смотреть. Похоже, он не совсем понял то, что я имел в виду. Языковой барьер теперь был не таким высоким, но всё равно присутствовал. - Ты можешь попасть в беду, - произнёс я. - Беду? Я задумался над тем как ему объяснить это. И после долгих размышлений показал удары и то, что эти удары будут нанесены ему. - Беду, - кивнул он. - Нет, беда. - Беда. - Не представляю, как мы сможем с тобой выкрутиться, - вздыхая, произнёс я. - Что? - Теперь твоё имя Владимир, - решил приступить к невыполнимому я. - Нет, - отрицательно покачал головой он, - Меня зовут Вильгельм. - Нет. Владимир. Влад. Он выгнул бровь, не понимая, почему я так говорю. Но объяснить причину такого моего поведения с его ограниченным знанием языка я не мог. - Просто запомни. Помнить, - тыча ему в голову пальцем, произнёс я, - Владимир. Сокращёно Влад, - показывая пальцами длину и поясняя, что это просто короче чем то, но является тем же самым. - Хорошо. Моё имя Влад, - повторил за мной немец, понимая, что я буду настаивать на своём до тех пор, пока он не признает и не повторит то, что я ему говорю. - Сколько тебе лет? – решил всё-таки узнать я. И зная, что ответить он не сможет, потому что не знает значения слов, я решил показать на своём примере. Указав на себя, я начал по пальцам считать, а он видимо повторял за мной, только на немецком и, достигнув число тридцать пять, вновь указал на себя. - Мне тридцать пять, - пояснил я. В ответ он тут же закивал и начал загибать пальцы, считая, также как и я. Остановился он на семнадцати и указал на себя. Я слегка улыбнулся тому, что был прав, но кажется, Вильгельм (нет, Влад) подумал, что эта улыбка была адресована ему, поэтому широко улыбнулся в ответ и придвинулся ко мне ближе. Решив развить тему чисел, я начал учить его счёту. Если первые десять он выучил легко, то с другими было очень трудно. Он плохо их выговаривал и к тому же всё время путался. Повторяя одно и то же число по три раза, он всё равно не мог его выговорить, поэтому обхватив его лицо рукой и, сжав загорелые щёки пальцами, я спокойно проговорил: - Девятнадцать. Де – вят – над - цать. Он схватился за мою руку и недовольно нахмурился, тихонько постукивая по руке и прося отпустить его лицо. Я сделал это и он, вздохнув, так же, как и я, по слогам проговорил число. В общем, просидели мы около двух часов, солнце уже палило не так сильно и вскоре должны были появиться комары, поэтому, решив, что для сегодняшнего дня достаточно, мы отправились на задний двор, для того, чтобы поработать в огороде ещё немного. Вечером, как и обычно, после работы, разместившись в моей комнате, Влад начал делать мне массаж на ногу. Я лежал на кровати, а он, сидя на стульчике рядом с кроватью, осторожно массировал колено. Было приятно. Неогрубевшие пальцы юнца осторожно нажимали и поглаживали, принося удовольствие. Хоть и было это, так же как и всегда, но мой член, только что понял, что такой массаж не только может снимать боль, но и отлично возбуждать. Я приподнялся на постели и попросил парня уйти, объяснять, почему я так хочу, я не стал, а просто грубо послал парня. Если бы он продолжил приносить мне наслаждение таким путём, то вскоре наверняка бы заметил, что от этого двигаться начинает не только нога. Для того, чтобы малец не застукал меня за очень щепетильным занятием, я поднялся и направился в баню, там было много места и можно было скрыться от чужих глаз. Зайдя в предбанник, я уселся на скамейки и, вдыхая витавший там запах древесины, приспустил штаны. В любой другой раз, я бы скорее всего просто проигнорировал своё возбуждения и успокоившись забыл обо всем. Но сегодня было настроение, и к тому же последний раз вставал он около года назад, поэтому, чтобы проверить может ли он всё ещё работать, я занялся такими непотребствами. Обхватив рукой свой вялый член, я начал его стимулировать, поглаживая и представляя роскошную русскую девку с огромными грудями. Когда я возбудился до того степени, что мог водить ладонью по нему то, убедился в том, что за прошедшее время, он работает не хуже прежнего. С наслаждением лаская себя, я не представлял какого-то определенного человека, просто думал о том, как чужие руки ласкают меня, и, как я доставляю ему удовольствие, под кожей чувствуя разгорячённое тело. Излившись себе в ладонь, я вытер руку об висевший ковёр и, поднявшись и натянув обратно сползшие штаны, вышел из бани. Только сейчас думая о том, а занимается ли этими непотребствами Владимир? Домой я естественно зашёл, а Влад, похоже, ждал меня, потому что как только заметил, что я вошёл в дом, скрылся на кухне, делая ужин. Рассказывать ему что-либо не было смысла, во-первых, потому что он меня не поймёт, а во-вторых, описывать то, как я гонял лысого в бане, было немного странно и неловко. С некоторых пор, неловко рядом со мной парню становилось слишком часто. И от этого, я сам всё чаще стал ощущать это чувство, некогда чуждое мне. Ворочаясь на кровати, я лежал в душной комнате и не мог заснуть. Услышав шаги в коридоре, я решил, что посидеть с юнцом на кухне будет лучше, чем проваляться всю ночь в постели. Поднявшись, я вышел из своей спальни и застал парня сидевшего на кухне и тихо скулящего от ноющей боли. - Что случилось? – спросил я. Он резко подпрыгнул и обернулся, а завидев меня, сразу прикрыл рот рукой. Похоже, он подумал, что своим скулёжом разбудил меня. - Плечи болят, - прошептал он. Как я и думал, он сгорел на солнце пока полол траву. Решая, чем бы таким питательным и облегчающим боль намазать его кожу, я сходил за аптечкой и принёс крем, который мы нашли в одном из пустующих домов. Аккуратно размазывая по плечам и рукам мазь, запах которой распространился по всей комнате, я вспомнил, что воображал именно такую горячую смуглую и нежную кожу. В отличие от меня, волосатость у парня была нулевая, казалось, будто он просто всё сбривал, но на самом деле щетина у него всё же присутствовала, и только на лице. На безрыбье и рак рыба, да? Похоже, извилины у меня слегка отсохли, а психика на войне была сломлена, потому что тянуть мужика к мужику не может, а вот меня тянет. И не то, чтобы тянет, просто от того, что я прикасаюсь к его голой спине и ощущаю подле себя податливое тело, заставляет мой нижний мозг реагировать на близость. Я ничего не мог поделать с собственным телом, поэтому старался думать о чём-то менее приятном и собрать мысли в кучу. Это получилось, к моменту, когда я перестал втирать в парня мазь. - Спасибо, - произнёс он, улыбаясь, как обычно. В отличие от меня парень всегда улыбался и делал он это искренне. Мои чувства были более скупы, чем его. Я редко улыбался, и эти улыбки заставляли его сиять весь день, будто нет ничего лучше, чем моё одобрение и хорошее настроение. Чаще всего я был недоволен и апатичен, просто в такие моменты я размышлял, что случалось в последнее время слишком часто. - Да, - кивнул я и сел напротив него за стол, облокачиваясь о стену и задумываясь над возникшей ситуацией. То, что моё тело реагировало на близость, было естественно. Во-первых, после годового воздержания, нутру хотелось прикосновений, а душе близости. А во-вторых, я впустил в своё сердце этого парня и он мне нравился. Он был трудолюбивым и очень добрым, без вопросов соглашался со мной и делал то, что я говорил, даже в нашем великом государстве, вряд ли найдётся человек его возраста, который будет также покладисто вести себя с кем-то вроде меня. Прошло так мало времени, но мне кажется, будто моя жизнь пролетела рядом с ним, хотя это был всего месяц. Я устало вздохнул, возможно, из-за того, что дома было душно или из-за того, что меня клонило в сон, но я подумал, что влюбился. Вряд ли все, кто окажется в схожей ситуации, будут чувствовать то же самое. На следующий день меня разбудил пряный запах приготавливаемой еды. Вдыхая его, я предвкушал настающий день и планировал то, чем можно будет заняться. После того, как мы позавтракаем, первым делом, пока не стало слишком жарко и солнце не начало палить, пойдём, поработаем в огороде. В обед я буду учить Влада новым словам, а чуть ближе к вечеру, можно будет сходить искупаться на речку. Я все-таки давно уже мечтал это сделать. Поднявшись с кровати, я оделся и вышел на задний двор, чтобы прохладной водой ополоснуть заспанное лицо и собраться с мыслями. То, что так пряно пахло, было картошкой с грибами и стаканом молока. С аппетитом проглотив приготовленную еду, я сообщил Владу наши планы на сегодня. - Речка? – спросил он. - Да. - Хорошо, - улыбнулся он, радуясь тому, что работать ему не придётся. Хоть он и был трудолюбивым, но молодость хотелось тратить на нечто большее, чем работа. Около одиннадцати мы зашли в дом, солнце уже начало печь, а Влад медленно работать. Выпив по стакану воды и поставив воду греться, мы разместились на кухне, и я начал второй урок. - Числа. Назови мне их, - попросил я. Первые десять он назвал без акцента и без ошибок, при этом загибая пальцы и показывая этим самым то, что он понимает их значение и порядок. После этого он перепутал порядок чисел и умудрился перепутать буквы в слове. Я внимательно слушал и, где было неправильно, поправлял. Моё спокойствие не было напускным, просто по сравнению с тем, что было вчера, он говорил более правильно, чему я в душе не мог не радоваться. Дальше мы повторили те слова, которые знали. И я решил остановиться на частях тела. С этим было меньше проблем. Во-первых, он знал некоторые из слов, а, во-вторых, слова были не такими длинными и звучали для него не так сложно. Пообедав, мы продолжили урок, но парень уже не мог сосредоточиться на моих словах и чаще стал прикрывать рот рукой, в надежде, скрыть от меня свой нарастающий зевок. Решив, что этого достаточно, я думал над тем, что нам можно поделать оставшееся время. В итоге парню пришлось напрячься, потому что я его заставил вымыть пол на веранде, что он делал без особого энтузиазма, но и, не отлынивая от работы. Эксплуатировал я парня, как только мог. Когда он закончил, мы отправились к маленькой речушке, в которой обычно стирали вещи. Она была не так далеко от нашего дома, к тому же солнце перестало жадно иссушать землю, поэтому настроение Влада поднялось, и он бодро шагал рядом со мной с улыбкой на лице. Вода была теплой. Скинув с себя вещи, я зашёл в воду, смотря, как отвернувшись от меня, скованно раздевается парень. Если бы он себя так не вел, я бы тоже не считал, что смотреть на голого человека рядом с собой очень смущает. Поэтому отвернувшись, я поплыл, переплывая реку и вылезая из воды на другом берегу. За это время юнец забежал в воду и теперь стоя на месте, привыкал к ней. Я вновь нырнул и подплыл к парню, который толком и не плавал. - Ты плавать умеешь? - Плавать? - Да, - показывая ему, что значит плавать, я повторил свой вопрос, - Плавать умеешь? - Да, - кивнул он и показал мне как он, барахтаясь, перебирается с одного места на другое. Вот это можно было с огромной натяжкой назвать словом «плавать». Он подплыл ко мне, но я не обратил на это внимание, потому что оно было приковано к водяной змее, которая подплывала к берегу. - Смотри, змея, - делясь впечатлением, проговорил я, но в ответ услышал только немецкий мат. Обернувшись, я не застал позади себя парня, он уже выбрался на берег и поспешно натягивал на себя одежду, еле удерживая равновесие. Увидев такую реакцию, я засмеялся. Прижимая руки к накаченному животу, я гоготал, впервые за долгое время. Как только я перестал безудержно смеяться, я обратил внимание на то, что парень, стоя в одних подштанниках, смотрит на меня, как кот на сметану. Точно, это же впервые, когда я засмеялся перед ним. Не думал, что у него будет такая реакция. Неужели он так хотел заставить меня посмеяться? Я смотрел как парень широко и счастливо улыбается, в ответ на мою точно такую же улыбку.