Help me

И в бурном, но вязком потоке ложится мысль кровью на лист. Предо мной мутною краской предстает вся моя жизнь… Epitimia — Эскизы боли

Дождь барабанил по зонту, заглушая все остальные звуки. Я молча наблюдала за процессом похорон. Наблюдала, все не в силах поверить, что это происходит на самом деле. Не хотела в это верить. Стояла вдалеке и смотрела на людей, что собрались у могилы Артема. Среди худых, почти голых ветвей иссохших деревьев, среди многочисленных надгробий, усыпавших это место вечного сна, даже еще живые люди в траурных черных одеждах больше напоминали призраков. Мать Артема рыдала, упав на колени перед гробом, а муж оттаскивал женщину, крепко обнимая, стараясь успокоить. На лице мужчины застыла маска непоколебимого спокойствия, но губы дрожали, и сам он держался из последних сил, сдерживая слезы, застывшие в уголках красных от бессонной ночи глаз. Эти люди потеряли своего единственного сына. Потеряли по моей вине. Я хотела подойти ближе, но что-то внутри меня воспротивилось этому, и я лишь крепче сжала зонт, не позволяя себе сделать шаг вперед. Когда крышка гроба с гулким ударом захлопнулась и закрылась навсегда, отдавшись более резким и куда более громким ударом в моей груди, когда гроб начали медленно опускать в глубокую яму, а после постепенно засыпать землей, я поняла, что вместе с Артемом там осталась погребена и какая-то часть меня. Вторая смерть на моей совести. Вторые похороны сквозь серую, мутную призму сухих глаз. Слёз больше не осталось. Я давно разучилась плакать. А дождь все идет… Крупные капли дождя омывают землю. Небо плачет вместо меня. Когда-то я верила, что дождь — это слезы, проливаемые Богом. Слезы боли от осознания тяжелых судеб дарованных Его созданиям. Но теперь я убеждена, что не существует никакого Бога, а если Он и есть, то Ему глубоко плевать на нас, хоть мы и Его творение. Так что и оплакивать наши тяжелые судьбы Он не стал бы. Это даже смешно! Что за глупые мысли! Что за идиотское сравнение: дождь — слезы Бога! Нет у неба слез, а Бог плакать не умеет. Бог, если он и есть, давно про нас, людей забыл, а может, если Ему и есть до нас дело, то наши жизни и смерти для него лишь забавное представление — ироничная трагикомедия — не более того. Он упивается нашей болью, словно мы какие-то долбанные подопытные кролики, брошенные в клетку мира. Бог давно над нами смеется. Я вздрогнула, когда ко мне подошла Таня, задев рукавом куртки мою ладонь. — Почему это случилось? — тихо спросила девушка, смотря пустым взглядом себе под ноги. Я пожала плечами, ничего не ответив ей. Ответ был хорошо известен, но не осталось сил его озвучить. Почему? Да потому что Артем был дорог мне! Поэтому Бен подстроил эту чертову аварию! Только ради предупреждения или в наказание за неподчинение. Да, черт его знает, за что! Откуда мне знать, что творится в голове этого психа?! Одно ясно как день — Артема убили из-за меня. — Знаешь, я любила его, — призналась Таня. Ее губы сжались в плотную полоску, а после она горько усмехнулась. — Но он всегда смотрел только на тебя! Да, что он вообще в тебе нашел? — зло прошипела она. — Прости, — это все, что я смогла ей ответить. Девушка резко обернулась ко мне. Ее взгляд пронзал холодом и ненавистью, а в глазах дрожала мутная пелена слез. Она хотела что-то сказать, но промолчала. Я улыбнулась. Почему-то сейчас мне невероятно сильно захотелось, чтобы Таня врезала мне хорошенько; так, чтобы я захлебнулась собственной гнилой кровью и сдохла прямо здесь, на кладбище. — Я втянула его в это. Его убили как раз потому, что он любил меня. Когда церемония похорон была окончена и все разъехались, я подошла к могиле Артема и склонилась над ней, присев на корточки. — В ту ночь я не должна была тебя гнать, не должна была отпускать, — касаясь рукой сырой земли, я говорила с ним, в надежде, что он услышит. — Если бы я не отпустила тебя, если бы с самого начала рассказала обо всем, уверена, все сложилось бы иначе. Если б только я раньше… Дождь продолжал хлестать, как из ведра. Бил по плечам, обдавая холодом, бил по замерзшим ладоням запачканным землей. Вдалеке слышались раскаты грома. Зонт лежал брошенный неподалеку, его едва не сносило ветром. Распущенные промокшие волосы лезли в лицо, по щекам текла тушь смытая дождем. Кто-то однажды сказал, что во время дождя души мертвых спускаются на землю, блуждают по ней, наблюдая за живыми. Если бы Артем видел меня сейчас, смог бы он поговорить со мной, как раньше? Смог бы простить? Мне хотелось лечь на его могилу и уснуть мертвым сном. Хотелось снова его увидеть. Хотелось, чтобы он, как и прежде, обнял меня крепко-крепко, погладил по спине, а после протянул сигарету — как он всегда делал, чтобы успокоить меня, — и бодро, уверенно сказал: «Выше нос! Все не так плохо, как кажется!» Да, всё не так плохо, как кажется, — всё гораздо хуже. Не помню, как добралась домой. Забытая на миг боль туманила сознание, погружая реальность в зыбкую пелену. Все вокруг: люди, деревья, здания, — все напоминало лишь смутные серые силуэты, сливающиеся в одно пятно — словно огромная клякса на холсте жизни; а сильный ветер заглушал все звуки, и в ушах раздавался лишь приглушенный шум, подобно тому, что слышишь в поломанном телевизоре. Вернувшись, сразу скинула промокшие насквозь туфли с усталых ног и, бросив мокрый плащ на стул, дошла до кровати, оставляя на ковре влажные следы, и плюхнулась в постель, не переодеваясь. Вскоре меня сморил сон.

***

Так странно… Снова предо мной предстает этот холодный, мертвый лес в горах, покрытый туманом. Как давно в последний раз мне это снилось? Уже и не припомню. Тени между деревьями скользят, словно призраки, но это не пугает, нет, ведь, возможно, я одна из них. По крайней мере я всегда была в этом уверена. Я всего лишь тень. Зыбкая, пугающая, потерянная и… пустая. Я часть этого мертвого, серого мира. Я в нем и он во мне. Этот лес, этот туман — и есть я. Потому я люблю это место, приходящее ко мне изредка во снах и вечно живущее в подсознании. Я чувствую свое родство с этим потерянным, всеми забытым, никому не нужным миром. Я люблю его, всего любила, но знаю, что никто кроме меня не сможет также полюбить этот призрачный мир. Одиноко? Нет. Хотя… уже не знаю. Я бы хотела, чтобы Надя и Артем смогли увидеть этот мир. Увидеть моими глазами, почувствовать моим сердцем… Но это лишь недостижимая мечта. Да и если бы они оказались в моем мире, туман просочился бы в их души и они никогда не стали бы прежними… Иду вперед, вдыхая приятный, едва заметный аромат хвои. Ноги не ощущают земли, словно я ступаю по воздуху. Туман окутывает меня, погружая в свои ледяные объятия. Да, это мой мир. Один из моих миров — тот самый, что особенно мне дорог. Мир, закрытый от мира внешнего. Только здесь я могу обрести покой, только здесь я в безопасности. Как же я хочу навсегда здесь остаться! Но нет — стоило пройти совсем немного — и мне открылась до боли знакомая сцена: все та же пропасть и ненадежный нависной мост над ней. Я должна пройти по мосту, даже зная, что он оборвется. Этот сон всегда заканчивается одинаково. Итог всему — медленное падение в бездну. Я делаю шаг к мосту, не решаясь пройти по нему, опасливо сжимаю веревочные перила; но стоит мне поднять взгляд — и я вижу Артема, стоящего по ту сторону моста. Сердце пропускает удар. Он там. Прямо передо мной. Нас разделяет лишь этот шаткий мост. Я должна подойти к нему, должна извиниться, должна открыть ему душу. Сделать то, что не решалась все это время, пока он был жив. Пытаюсь позвать его, но ни один звук не вырвался из горла, и звенящая тишина, поровну с немым криком, оглушила меня. В этом месте не слышно звуков. Немой мир. Сколько не кричи — никто не услышит. Звать бесполезно. Пусть я не могу сказать ни слова, но, может, если подойду к нему, если обниму также крепко, как он всегда обнимал меня; может, хоть так смогу передать ему все свои чувства? Поймет ли он меня? Судорожно вцепившись в перила, ступаю на мост. Мост слегка качается, но, стараясь удержать равновесие, держась за перила, я продолжаю идти. Дойдя до середины, поднимаю взгляд на Артема. Он протягивает мне руку мягко улыбаясь. Совсем как раньше… Пытаюсь ускорить шаг, лишь бы скорее перебраться на ту сторону. Осталось совсем немного. Артем отворачивается и уходит. Вскоре его силуэт исчезает в тумане. Я была совсем близко… Почему он ушел?.. И снова мост обрывается и я лечу вниз. Внезапно кто-то хватает меня за руку, удерживая, не давая упасть. Тянет вверх, пытаясь спасти. Бесполезно. Падения не предотвратить. Нет для меня спасения. Поднимаю взгляд, желая увидеть лицо нежданного спасителя. Надя? Что она делает здесь, в моем сне? Почему она? Девушка изо всех сил старается вытащить меня, цепляется за мою руку дрожащими, слабыми пальцами. Прекрати! Это бессмысленно! Отпусти меня! Отпусти, пока не поздно! На губах ее улыбка, а взгляд полон нежности. — Никогда не отпущу. — Мне больно слышать эти слова, ведь в реальном мире она никогда этого не скажет. Иллюзиям не обратиться в явь. Ей не удастся удержать меня, но она по-прежнему не отпускает мою руку и вскоре срывается с обрыва вместе со мной. Теперь мы обе обречены. Я обрекла ее. Притягиваю ее к себе и обнимаю так крепко, насколько хватает сил, а она обнимает меня в ответ. Мы падаем в пропасть крепко обнявшись, зная, что острые камни внизу раздерут нас в клочья. Мы разобьемся, и все, что останется от нас — лишь остывшие, окровавленные тела. Но даже на смертном одре я не выпущу тебя из объятий, а ты не отпускай мою руку. Только не отпускай меня! Все прежние пути слились в один, так давай же примем эту судьбу, примем смерть, как освобождение. Давай умрем вместе.

***

Стоит открыть глаза — и вновь я вижу свою комнату. Переворачиваюсь на бок, прижимая к себе подушку. Как-то муторно на душе… Впрочем, этот сон всегда оставлял за собой неприятный осадок, но теперь появилось и чувство вины за свои действия. Мерзко! Во сне я искренне желала умереть вместе с Надей, да и сейчас эта навязчивая идея по-прежнему бьется в голове. Я желаю утянуть ее за собой? Как ужасна сама эта мысль, но куда более отвратительно осознание, что я действительно хочу этого! Я должна была отпустить ее руку до того, как она полетела в бездну вслед за мной. Должна была уберечь ее от гибели, но вместо этого держалась за нее, как за спасительную соломинку, тем самым обрекая на смерть. Не думаю, что смогу снова заснуть. Почему-то после сна меня всегда колотит легкий озноб, заставляя поежившись обнять себя за плечи. Холодно. Интересно, здесь всегда было так холодно? В этой комнате, в этом городе, в этом мире… Нет, что за глупости! Настоящий холод — он внутри меня; оттого даже в жаркие летние дни я мерзну. Шлепая босыми ногами по грязному ковру, который давно не подметала, я подошла к окну, и раздвинув шторы, вгляделась в ночную темноту. Темно-синее небо было все еще затянуто тучами и потому казалось черным, а вдали виднелись тусклые огни фонарей. Помню, где-то в паре кварталов отсюда есть небольшая церквушка. Еще в детстве я ходила туда пару раз вместе с мамой на пасху. В нашей семье не было верующих, потому и в церкви редко бывали — никогда не видели в этом необходимости, да и сейчас к вопросам религии я отношусь скорее философски: я не отрицаю, но и не подтверждаю возможность существования Бога, однако же в моем понимании, Бог — это не всесильное существо создавшее Вселенную, а скорее коллективное бессознательное, скопление миллиарда душ сущностей со всей галактики. Однако же и это не факт, а лишь одна из множества возможных теорий. Хотя, в моменты лирического настроения мне нравилось представлять Бога личностью, однако же эта личность не вызывала священного трепета, а скорее отвращение и неприязнь, но порой и жалость. Что чувствует Бог, наблюдая за миром, видя что творят Его создания? Действительно ли Ему плевать? Что, если все же у Бога есть совесть, и Ему больно смотреть на поступки людей, но он ничего не делает лишь потому, что наделил людей свободой воли, и поэтому считает, что не в праве вмешиваться, и, может, Он все еще пытается верить в людей, верить в то, что однажды мы изменимся? И если так, то насколько же мучительна роль наблюдателя! Лучше бы Бог просто уничтожил человечество, освободил от пытки под названием жизнь. И хоть я агностик, но ни раз меня посещало глупое желание сходить на исповедь к священнику, вот и сейчас это желание закралось в сердце. Однако же, какой в этом смысл? Мне нужно выговориться, рассказать кому-то о своих прегрешениях, но только, что это даст? Что изменит? Священник благословит меня? Подарит прощение? Глупее не придумать! А ведь многие люди так и поступают: натворят дел, а потом раскаются перед Господом и думают, что теперь безгрешны: все плохие дела смылись как вода, а раз прежние грехи прощены — можно приниматься за новые. И эти лицемеры еще называют себя праведниками! Я не хочу поступать, как они. Не хочу становиться такой же. К тому же я должна страдать — это справедливая плата за все, что я сделала. Мне должно быть плохо. Но особенно мерзко то, что я все еще не отказалась от надежды на прощение, искупление, которого не заслуживаю. Потому я ничем не лучше этих долбанных лицемеров. Я такая же мразь, как и они, а, может, и хуже. После смерти мамы я хотела уничтожить себя, и в то же время хотела спастись. После встречи с Надей я поверила в возможность спасения, но теперь мне кажется, что в этом и была ошибка — я возложила не на себя, а на Надю слишком большой груз. Я возложила на нее свою надежду. Все люди совершают ошибки, но ведь за каждую из них однажды придется расплачиваться, и иногда цена может оказаться слишком высокой.

***

Утром я отправилась в больницу. Главной задачей было: скрыть от Нади свое хреновое состояние и все события, что произошли за те дни, что она провела на лечении. Она не должна узнать. Не могу допустить, чтобы она лишний раз волновалась из-за меня, ей и своих проблем хватает с головой. — Ты три дня не появлялась, — с укоризной заметила Надя. За это время ей стало гораздо лучше и она уже могла сидеть на постели. — Что-то случилось? — несколько обеспокоенно спросила она. — Прости, я немного заработалась, — соврала я, натянуто улыбаясь. Больно смотреть ей в глаза, потому я старательно отвожу взгляд. — Прекрати, — резко говорит она, и в ее голосе слышна неприкрытая обида. — Я же не дура и не слепая! Что-то происходит, но ты ничего не рассказываешь! Как и тогда… Ты настолько мне не доверяешь? — Я просто не хочу, чтобы ты волновалась, — попыталась оправдаться я. — Думаешь, так я не волнуюсь? А ты жестока в своей извечной привычке вынуждать меня говорить о том, о чем совсем не хочется! Или, может, это я жестока в своем молчании и утаивании правды? — Артем умер, — едва слышно сказала я опустив голову. — Попал в аварию и… Слова застревают комом в горле. Как же тяжело об этом говорить! — Вчера были похороны. — Вот как… — тихо произнесла она. Я не смотрела на Надю, потому могла лишь догадываться о выражении ее лица. Но я знала, что на нем нет отпечатка боли, ведь для нее Артем был посторонним человеком. — Иди сюда, — попросила она. Неуверенными шагами я приблизилась к ней, не решаясь поднять взгляд. — Прозвучит банально, но, поплачь, станет хоть немножко легче, — сказала Надя робко коснувшись моей руки. — Не могу, — ответила я сев на корточки возле постели девушки и опустив голову на ее колени закрытые одеялом. — Не получается. — Прости. Я даже не знаю, что сказать и что делать в такой ситуации, — сказала она. — Все в порядке, ничего не говори, просто позволь мне немножко полежать так, прошу тебя. Надя кивнула в ответ, смущенно улыбнувшись. Как приятно лежать на ее коленях, чувствовать Надины тонкие пальцы нежно гладящие меня по голове, словно кошку. Покой проникает мне в сердце, разгоняя тревогу с осколками отчаяния. Из открытой форточки дует прохладный, свежий ветерок, где-то вдалеке с улицы раздаются приглушенные звуки едущих машин, а из коридора слышны чьи-то неразборчивые разговоры. Но неважно, что происходит снаружи — это не имеет значения. Здесь, в палате только мы вдвоем. Сейчас я хочу лишь чувствовать прикосновения ее теплых рук и ровное дыхание. Хочу насладиться этим мгновением покоя, хочу, чтобы время остановилось, позволив нам растянуть этот миг. — Осталось пять дней, — задумчиво произнесла Надя, разорвав умиротворяющую тишину. — Что? — Пять дней до моей выписки, — пояснила она. — Пять дней до отъезда. Надя мечтательно улыбнулась. Похоже, она, как и я, с нетерпением ждала того дня, когда мы наконец покинем этот город. — Да. Совсем немного — и мы будем свободны, — сказала я, сама не зная, насколько правдивы мои слова. — Надь, скажи, чем ты хотела бы заниматься в будущем? — спросила я, стараясь отвлечься от дурных мыслей. — Не знаю… — девушка в задумчивости прикрыла глаза. — Раньше я хотела заниматься музыкой. До пятнадцати лет ходила в музыкальную школу и дома у нас было фортепиано. Мне нравилось играть на нем, я даже написала пару своих собственных мелодий… — Вот оно как… Ты никогда не рассказывала об этом. — Игра на фортепиано была моим хобби, но отец решил, что такое увлечение бесполезно. — Надя грустно улыбнулась, продолжив: — Он продал фортепиано и выписал меня из музыкальной школы, решив, что это занятие только отвлекает меня от действительно важных дел. — Но ведь тебе нравилась музыка, — сдавленно пробормотала я, поражаясь жестокости ее отца. — Мне и сейчас нравится. Хотела бы я когда-нибудь снова коснуться пальцами клавиш… — Можно будет в будущем купить пианино. Я хочу послушать, как ты играешь. И заодно научишь меня, ладно? — Да, — Надя кивнула. — И однажды мы сыграем вдвоем. Создадим мелодию, соединяющую наши души. Я улыбнулась в ответ, подумав о том, как звучала бы симфония наших душ. Горести и радости, беды и моменты счастья, наши мысли, чувства, вложенные в музыку, — как звучали бы они, слившись воедино? — Скажи, Юль, а чего бы ты хотела? Каким ты видишь наше будущее? Этим вопросом Надя поставила меня в тупик. Признаться, сейчас мне страшно представлять будущее. Я хочу верить в лучшее, хочу стать счастливой вместе с ней, но… Нужно смотреть правде в глаза: в реальности полно трудностей и проблем, многие из которых невозможно или очень тяжело решить. Перед нами слишком много преград: полиция, Бен, моя наркозависимость, — словно сама реальность расставила повсюду капканы, из которых не выбраться. Словно сама реальность против нас. Что же я должна ей ответить: сказать эту отвратительную правду или в очередной раз солгать? Что она хочет от меня услышать? — Даже не знаю, — сказала я. — Вначале нам будет трудно. Придется много переезжать, жить на съемных квартирах. Денег с продажи моей квартиры хватит на первое время, и лучше экономить, так, чтобы на подольше их растянуть. Разумеется, я буду работать, еще думаю потом закончить курсы психологии… А более далекое будущее я пока не могу планировать, но я хотела бы, чтобы и через десять лет мы с тобой могли разговаривать, как сейчас, проводить вместе время, постепенно осуществлять свои мечты. Просто быть вместе. — Я рада, — улыбнулась Надя. — Рада? — Приподняв голову с колен девушки, я несколько удивленно посмотрела на нее, не понимая, что именно ее обрадовало? — Да. Ведь в твоих планах на будущее есть место и для меня, правда? — Разумеется! Я не хочу даже представлять свое будущее без тебя! Надя весело рассмеялась. Почему-то я была так счастлива слышать ее смех, что сама невольно улыбнулась. Как же ей подходит это имя! Своей нежной улыбкой, легким, мелодичным смехом и мягким взглядом своих глаз, серых, как мой туманный мир, она вселяет в меня надежду, какую-то нелепую веру в лучшее. Если останусь с ней, может, все сложится не так уж и плохо? Пусть не сразу, но постепенно, мелкими шажками, мы сможем достичь мечты? Достичь того, что называют счастьем. — Надь, когда мы уедем, давай устроим еще одно свидание? Можем сходить в кино или в парк развлечений — куда захочешь. Просто побудем вместе, расслабимся и оторвемся на всю катушку. Что скажешь? — Я только за! — радостно ответила девушка. — И еще у меня есть просьба к тебе… — Хм? — Ты напишешь еще один мой портрет? — робко попросила она. — Конечно. И не один, а гораздо больше. Еще можно попробовать написать обнаженную натуру, — ответила я, хитро улыбнувшись. — Блин! Я же серьезно! — Девушка обиженно надула щеки, на которых на миг проскользнул румянец смущения. — Не злись, я же шучу. Но я с удовольствием исполню эту просьбу, но только взамен попрошу награду. — Награду? — Надя озадаченно склонила голову к плечу. — Ага, гонорар, так сказать. — Поднявшись с корточек, я мягко коснулась рукой ее щеки, провела пальцем по нежным, чуть приоткрытым губам, и склонилась к ее лицу. В широко распахнутых Надиных глазах застыло ожидание, легкое волнение и немая мольба. И в этот момент она выглядела так мило, что я была не в силах удержаться. Наши губы слились в поцелуе, и в этот раз в нем не чувствовалось горечи и соленого привкуса слез — лишь пьянящая нежность и сладость мимолетного счастья. — Гонорар получен, — прошептала я оторвавшись от ее губ. — Теперь я просто обязана выполнить твой заказ, раз плата преждевременно внесена. — Знаешь, — тихо сказала она прижавшись лицом к моей груди, судорожно вцепившись дрожащими пальцами в мою блузку. — Все это время, пока тебя не было, засыпая в полной темноте, в этой провонявшей хлоркой и лекарствами палате, я не могла избавиться от мысли, что ты больше не придешь, что ты бросила меня. — С ее губ сорвался приглушенный всхлип. — И когда ты пришла, я была так рада!.. По-настоящему рада! Но даже сейчас я боюсь. Боюсь, что это последняя встреча, или, может, я сейчас сплю, а когда проснусь, ты исчезнешь… Что, если завтра не наступит для нас? — Я никуда не исчезну! И никакая это не последняя встреча! Я буду с тобой! Буду рядом, пока ты не против. У нас есть будущее. — Крепко обняв, я чувствовала, как она вздрагивает в моих руках, беззвучно проливая слезы. Не плачь, не надо. Ведь я уже не смогу заплакать, но груз на сердце от этого не легче. Мы разделяем на двоих один страх, так что не говори о том, что я скрываю глубоко в своих мыслях, не дай этим мыслям вылиться в жестокие слова. Не заставляй меня говорить то, во что мне самой почти не верится. Не заставляй меня лгать. Позволь хоть на краткий миг поверить в счастье. — Я ведь обуза для тебя. До сих пор удивляюсь, почему ты еще не бросила меня. Из-за меня у тебя одни проблемы, — тихо пробормотала она не решаясь поднять взгляд. — Что за глупости! Я никогда не считала тебя обузой! Ты сама не знаешь, как сильно заблуждаешься. — Но ведь… — попыталась возразить она, но я резко оборвала ее. — Сейчас я остаюсь здесь лишь потому, что здесь есть ты. Ты нужна мне. Действительно нужна. Я никогда не умела нормально выражать свои чувства. Всегда получалось либо слишком туманно, либо чересчур пафосно, либо просто глупо. Но я надеялась, что Надя поверит мне, потому что это был тот редкий момент, когда я действительно была с ней откровенна. Я не могла сказать, что люблю ее, не могла сказать, что она — единственное, что осталось у меня. Да, верно: не Бен дал мне право на жизнь — эту причину жить я нашла гораздо раньше. Именно Надя стала моей зацепкой; тем, что удерживает меня даже сейчас. Благодаря Наде мне захотелось поверить в завтра, поверить в возможность лучшего будущего. Благодаря Наде мне захотелось жить. Но я не могла сказать ей этого. Я не хотела связывать ее этими словами. И все же тот сон не давал покоя, словно само подсознание напоминало мне о чем-то важном, о чем-то, чего мне не следует забывать. В мыслях мелькнул веревочный мост и острые камни обагренные кровью. Надя — моя зацепка. Зацепившись за нее, я утяну ее за собой. Я должна была отпустить ее руку.

***

Недавнее чувство покоя, что наполняло меня после недолгой встречи с Надей, рассеялось, стоило мне оказаться возле дома и увидеть полицейские машины. И что легавым здесь понадобилось? Это тихий район, сколько живу здесь, и ни разу тут не происходило ничего страшного. Ментов же я всегда недолюбливала, а сейчас — так тем более. Да и какой начинающий наркодиллер станет испытывать симпатию к ментам? Но больше тревожит подозрение, что Надю могли уже вычислить, и эти черти в погонах приехали за ней… Не решаясь подойти к дому, я наблюдала из-за угла за происходящим: полицейские о чем-то говорили с моей соседкой, живущей этажом выше, но я не могла услышать их разговор, и все же попыталась прислушаться, пока меня не отвлек телефонный звонок, заставив вздрогнуть от неожиданности. Правду говорят, что многие мерзавцы на редкость обаятельны. Они, как змеи: обольщают жертву, заманивают к себе, а после — грубо впиваются острыми, как бритва зубами в глотку, раздирая плоть, наслаждаясь вкусом крови… Бен красив, харизматичен, но вызывает панический страх со смесью отвращения. У него приятный, обволакивающий обманчивой мягкостью тембр голоса, но стоит мне услышать его в телефонной трубке, как все тело пронзает мелкой дрожью, словно теми иглами, в яму с которыми Бен бросил меня совсем недавно. — Сегодня в семь, у могилы твоего ненаглядного, — это все, что он сказал, перед тем, как повесить трубку. Сжимая в ладони телефон, я испытала безумно сильное желание разбить его об асфальт, но усилием воли смогла сдержать этот порыв. Когда решила продолжить подслушивать разговор полицейского с соседкой, они его уже завершили, и мент садился в машину, собираясь уезжать.

***

Дул сильный ветер, обдавая холодом с головы до ног. В небе застыли тяжелые тучи. Придерживая капюшон плаща, который из-за ветра так и норовил слететь с головы, я шла по кладбищу, опасливо озираясь вокруг. Время близилось к семи вечера. Интересно, почему Бен назначил встречу именно здесь? Что он задумал? Придет ли он один или вместе со своими дружками? Впрочем, бесполезно гадать. Из-за собственной глупости я стала практически его рабыней и теперь мне остается только повиноваться ему. Но как же противно чувствовать себя безвольной куклой! Он словно продел все мое тело нитями и дергает за них, определяя каждое мое действие. И нити эти напоминают металлическую проволоку — такие же жесткие, ледяные и слишком крепкие, заставляющие кровоточить плоть при любом движении. Он обвил этой проволокой, словно плющом, не только меня, но и все, что меня окружает, всех, кого я боюсь потерять. Однажды Бен сказал: «Нет оков прочнее, чем близкие люди», — и лишь теперь я поняла истинное значение этих слов. Если бы я догадалась раньше, возможно смогла бы спасти Артема… Возле могилы Артема мое сердце сдавило тисками. Не прошло еще и суток со дня похорон… Не прошло и недели со дня его смерти и с момента нашей последней встречи. Думать об этом тяжело, но некоторые мысли невозможно выкинуть из головы, как не пытайся. Некоторые вещи нельзя забывать. Бен стоял у его могилы и смотрел на надгробие. Этот взгляд показался мне странным: ненависть и презрение неведомым образом смешивались с теплотой, нежностью и горечью в его глазах. Как Бен узнал, где похоронен Артем? Почему он так странно смотрит на его надгробие? — Девушкам положено опаздывать на свидания, однако же меня всегда бесила в людях не пунктуальность, — с укором заметил Бен бросив на меня холодный взгляд. — Зачем ты позвал меня? И почему решил встретиться именно здесь? Неужто и впрямь решил закопать меня заживо прямо на кладбище? — я горько усмехнулась, не решаясь подойти ближе. Бен… Как же я ненавижу его! Убил Артема, а теперь как ни в чем не бывало стоит у его могилы! Какой же сволочью надо быть! Если б только я могла!.. Если б только могла его прикончить! Разбить его голову о ближайшую каменную плиту и полюбоваться видом мозгов на сырой земле! — Убив тебя, я только сделаю тебе одолжение, — иронично заметил Бен. — Почему именно он? Почему ты убил Артема? — стараясь, чтобы голос не дрожал от с трудом сдерживаемого гнева, спросила я. — Предателям не может быть прощения, — с пугающим спокойствием ответил Бен, не отводя взгляда от надгробия. — Тогда тебе следовало убить меня, ведь это я предала тебя! — Вы оба. Я непонимающе посмотрела на него. Оба? Что он имеет в виду? — Так ты ничего не знаешь? — Бен усмехнувшись посмотрел на меня. — Похоже, он обвел вокруг пальца нас обоих. — О чем ты? В голове всплывала сотня догадок, но каждая из них казалась слишком абстрактной, не правдивой. Артем всегда был моим другом. До самого конца он оставался на моей стороне. Так какого черта я должна верить словам Бена, словам этой мрази, что вконец испоганила мою жизнь?! — Не знаю, что ты задумал, но не смей втягивать в это Артема! Самому-то не противно клеветать на мертвых? Тебе недостаточно того, что мучаешь живых, заставляя их страдать, так теперь еще и?.. — голос дрожал от злости, но не успела я договорить, как Бен резко приблизился ко мне, встав почти вплотную, и схватил за подбородок, болезненно сдавливая, заставляя поднять голову. Наши взгляды пересеклись, и вновь меня прошибла волна страха при виде пристального, ледяного взгляда его глаз. Лишь ненависть ясно читалась в глазах зверя… Опустошающая, отчаянная ненависть… — Заставляю страдать? Да что ребенок вроде тебя может знать о страданиях? — презрительно прошипел он не обрывая зрительного контакта. Боясь пошевелиться и боясь отвести взгляд, я продолжала смотреть в его глаза. Мы связаны. Связаны нитью ненависти, что куда прочнее и крепче любви. Но дело не только в ненависти — где-то в глубине его глаз я вижу нечто до ужаса родное. Мы похожи. В чем-то мы все-таки похожи. Люди всегда ненавидят тех, у кого те же недостатки, что у них самих. Те же слабости. Эй, Бен, неужели даже ты так запуган этим миром? Лучшая защита — нападение, не так ли? Твою ненависть породил банальный страх. — Я расскажу тебе. Расскажу о страданиях и предательствах. Я с трудом перевела дыхание, когда он отпустил меня. — Моя семья в глазах общества была идеальной, прямо-таки примером для подражания, — усмехнулся Бен, начав свой рассказ, который, признаться, мне совсем не хотелось слушать, но я не могла найти в себе решимость заставить его заткнуться. — Но никто не знал об обратной, темной стороне, скрытой под вуалью образа счастливой семейки, — продолжил Бен. — Никто не знал, что мой отчим постоянно избивал меня, а иногда насиловал. Я возненавидел свой день рождения, потому что однажды, в этот самый день отчим впервые меня поимел. Отличный подарочек, а? Мать, эта сука знала, что ее драгоценный муженек трахает ее родного сына, но ей было плевать! Она не хотела потерять этого выродка, а на мою судьбу ей было глубоко похуй! И однажды, когда этот ублюдок в очередной раз имел меня прямо на моей кровати, мне на глаза попались ножницы. Самые обычные, канцелярские ножницы. Я кое-как дотянулся, схватил их, и резко, со всей силы воткнул прямо в шею этой мрази. Его лицо исказилось от боли и изумления, а я все не отпускал ножницы, и кровь этой твари стекала прямо на мои руки. И, похоже, я воткнул их слишком сильно, ненароком задев артерию. Отчим захрипел, а из его рта потекла слюна вместе с кровью. Судорожно хрипя, он свалился с кровати прямо на пол, а я испытал облегчение, почувствовав, как его член выскользнул из меня. А после пришла самая настоящая радость! — Потом ублюдка увезли на скорой, но он к счастью сдох, так и не доехав до больницы. А мать сдала меня ментам. Да-да, родная мать сдала лишь за то, что я защищался, причем от ее же обожаемого педофила-муженька! Мне было двенадцать, поэтому меня не посадили. — После, до совершеннолетия я прожил в приюте. А там не лучше, чем в тюрьме — те же правила, те же «волчьи» законы: либо ты, либо тебя, убей или будь убит. Унижай сам или будь предметом унижений. Я предпочитал первое. В приюте у меня был лишь один друг. Настоящий друг, которого я действительно ценил. Но с ним мы были вместе всего два года, а после его усыновила какая-то семья. — Все годы проведенные в приюте, в этом рассаднике мерзости и порока, я жил лишь одним желанием — отомстить этой суке, что променяла меня, родного сына на долбанного педофила! Моя ненависть росла с каждым днем, и когда мне исполнилось восемнадцать, когда я смог наконец покинуть этот ад, первым делом я взялся за поиски «любимой мамочки». Когда нашел ее, она уже жила с новым, очередным хахалем, и даже не помнила о моем существовании. Уверен, за те шесть лет она вообще ни разу обо мне не вспомнила… С помощью знакомых я достал пистолет, патроны, и одним чудным вечером выследил эту суку, когда она в одиночку возвращалась с работы. В той аллее, неподалеку от парка, было безлюдно в это время, и ничто не помешало моей мести этой предательнице. Мне не хотелось, чтобы она умерла быстро. Я мечтал, чтобы она почувствовала то же, что и я, прошла через те же муки, что и я. Я хотел заставить ее страдать. Всадив пулю ей в живот, я наслаждался сполна зрелищем моей долгожданной мести! Смотрел, как она в муках корчится на земле, истекая кровью. Для нее это была агония, для меня — эйфория! Я ненавидел не отчима, а именно ее. Она ведь знала обо всем, но хоть я и ее родной сын, она не была на моей стороне, она закрывала глаза на происходящее, а после вышвырнула меня, как хлам! Она предала меня. Но именно благодаря ей я понял, что никому нельзя верить. Предать, подставить могут даже те, с кем связан одной кровью. Эти слова… где-то я уже слышала подобное. А, точно, и как я могла забыть? Надя ведь тоже оказалась выброшена. Отвергнута собственной семьей. Ненависть, обида, жажда мести — эти чувства столь естественны для человека. Столь мучительны. Не будь Бен моим врагом, не будь он тем, кто подстроил аварию, в которой погиб Артем, я бы, может, даже посочувствовала ему. А так… да я даже рада, что с ним все это случилось. — Ну и зачем ты мне об этом рассказываешь? Не помню, чтобы нанималась тебе личным психотерапевтом. И причем здесь Артем? — спросила я. — Как я уже говорил, в приюте у меня был друг, которого после усыновили. Но спустя годы я снова с ним встретился. С ним мы провернули много дел, и этот бизнес — торговлю наркотой, мы тоже начали вместе. — Подожди, ты хочешь сказать, что Артем?.. Самая худшая догадка подтверждалась, и все же верить в подобное совсем не хотелось. — Именно. Мы работали вместе до тех пор, пока он не украл кучу денег из «общего кошелька». Хотел сбежать вместе с бабками. А причиной тому была ты. Когда он узнал, что его бедная принцесса в моем плену, освободить ее захотел, сбежать с ней и с моими деньгами заодно. Спаситель долбанный! Он предал меня из-за тебя, за что и поплатился. — Чем докажешь, что это правда? Почему я должна тебе верить? — Мне плевать, веришь ты мне или нет. С ледяным безразличием Бен посмотрел вдаль. На его губы вернулась привычная, опротивевшая мне усмешка. — Больше всего меня бесит как раз то, что мы с тобой чертовски похожи! — сказал он неприязненно поморщившись. — Оглянись вокруг! Что ты видишь? Повсюду могилы, а там, под землей — разлагающиеся тела пожираемые червями. Трупы. И мы такие же, как они. Мы призраки, отчаянно жаждущие получить невозможное — жизнь, которую давно потеряли. А этот предатель был полон жизни, но подох, спасая бесполезный, гнилой труп! — О, правда что ли? Прямо Америку открыл! Не говорил бы то, что я и сама прекрасно знаю. И это все, что ты хотел мне сказать? Рассказать о своей мести миру, людям, матери? К чему это все? — Ошибаешься. Речь не о мести, а о выборе. Моим выбором стала месть. Я не жалею об этом выборе, хоть и верным его назвать не могу. Однако же, что сделано, то сделано. Я не ищу искупления и не пытаюсь загладить вину притворным самопожертвованием. В отличие от тебя. Ветер поднял стаю пожелтевших листьев, что с легким шорохом пролетели у моих ног. Бен подошел ближе, не сводя с меня странного, пристального взгляда, на миг приведшего в замешательство. Я отпрянула, когда он грубо притянул меня к себе за ворот плаща. Его руки дрожали от гнева, но я не могла понять, что же его так разозлило. Когда Бен резко толкнул меня, я не удержалась на ногах и, поскользнувшись, ударилась спиной и затылком о чье-то надгробие. Боль была не сильной, по крайней мере, если сравнить с теми муками, через которые мне довелось уже пройти. Оперевшись руками о плиту, я попыталась подняться на ноги. Колени предательски дрожали. Не успела подняться, как Бен уже стоял за моей спиной. Сжав едва не до хруста мои плечи, он одним резким движением развернул меня к себе, вновь прижав спиной к каменному надгробию. Одной рукой удерживая за плечо, другой стиснул горло. В моих глазах застыл страх, а рот беспомощно открывался в бесплодной попытке глотнуть воздуха. Бен продолжал пристально смотреть мне в глаза; он пил мой страх, наслаждаясь каждой каплей, смакуя его терпкий вкус, словно паук, медленно пожирающий глупую бабочку, по неловкости попавшую в его паутину. Самодовольно усмехнувшись, Бен убрал руку от моей шеи, позволив воздуху вновь проникать в легкие и, крепко обхватив пальцами мой подбородок, неожиданно поцеловал. Негодование и злость нахлынули на меня, но хватка Бена была слишком сильной, и все мои попытки вырваться оказались тщетны. Когда Бен настойчиво протолкнул язык в мой рот, я резко сомкнула зубы, до крови прокусив его губу. Он лишь ухмыльнулся, сильнее сжав пальцы на моем плече, словно желая сломать кости, наказать за излишнюю строптивость. Я знала — этим поцелуем он хотел унизить меня, показать горделивой марионетке ее место. В этом поцелуе со вкусом стали смешались месть и горечь, ненависть и страх. Но где-то в глубине души я черпала темное удовольствие в этом страхе. Совсем как в тот вечер, после первого свидания с Надей, когда она душила меня, прижимая к усыпанному осколками полу. Передо мной стоял возвышенный облик смерти — прекрасный и пугающий, притягивающий и отталкивающий. Я наслаждалась душевной агонией, предвестием гибели. Я наслаждалась своим поражением, ловила кайф от унижения. Меня тошнило от себя самой, и я ясно ощущала, как гниль моей души смешивается с гнилью души Бена, переплетаясь в тонкой ниточке слюны. Мы оскверняли это место — вместилище упокоенных душ; сойдясь в смертельной, немой схватке, сплетая языки, кусая друг друга до крови, готовые наплевать на холод октября и предаться тупой похоти прямо на кладбищенской земле, прямо возле могил мертвецов, или использовав какую-либо из них в виде «любовного» ложа. Готовые наплевать на собственные моральные принципы. Хотя, от нашей морали уже давно ни черта не осталось. Только грязь. Мы давно утонули в болоте собственных грехов, с головой в нем погрязли. Когда Бен отпустил меня, я тяжело дыша, все еще слегка подрагивая, облокотилась о надгробие и села возле могилы. Мысли путались в голове, а сердце бешено стучало, словно готовое вырваться из груди. Во рту все еще ощущался металлический привкус крови Бена. — Какого черта? — спросила я подняв взгляд на него. Мой голос дрожал и звучал чуть хрипло. — Я нужен тебе, — уверенно сказал он, словно констатируя факт. — Также, как был нужен этот предатель и та девчонка. Его слова заставили меня вздрогнуть, но я не могла вымолвить ни слова — лишь застывшим взглядом продолжала смотреть в ледяные глаза Бена. — Ты живешь в трех ролях: с ним ты могла быть слабой, капризной принцессой, с девчонкой ты — храбрая героиня, а со мной — жертва. Эти роли — части тебя самой — неотделимые части одной личности. Когда они соединены, ты можешь быть собой, а стоит одной части отделиться или попытаться уничтожить другие части, как происходит внутренний конфликт. Артем был твоим добрым, заботливым принцем; та девчонка — твоя принцесса: хрупкий, нежный цветок, который ты оберегаешь, чувствуя себя благодаря этому сильной и значимой; а я твой палач — удовлетворение для твоей мазохисткой стороны, жаждущей боли и подчинения. Или, может, я — твое наказание, о котором ты так мечтала? Все же неприятно, когда правду буквально режут в лицо, и не можешь возразить — возражения бессмысленны. — Но все же, как удобно чувствовать себя жертвой! Статус жертвы снимает столько ответственности сразу, — продолжил он. — Ты такая же как я — высокомерная мразь, оправдывающаяся статусом жертвы. Но скольким ты готова пожертвовать, чтобы почувствовать себя полноценной личностью? От чего сможешь отказаться, чтобы стать человеком?

***

Пять дней. Господи, осталось ведь всего пять дней! Так мало. Совсем немного, и дверь ведущая к свободе будет открыта. Совсем немного, и слова этого человека потеряют свой вес, и не придется больше дрожать, застывая в леденящем душу страхе. Пять дней. Всего пять дней до конца этой пытки! Но почему же в такие моменты кажется, что время тянется, как воск? Часы растекаются, совсем как на картинах Дали. Минуты становятся почти физически ощутимыми, а тиканье часов звучит особенно громко и четко. Чертовы пять дней кажутся ненавистной вечностью! За это время произошли весьма неприятные события. Как оказалось, полиция все же вычислила Надю, и сейчас они разыскивали ее. Когда один из полицейских допрашивал меня, разумеется, я ничего не сказала о Наде и скрыла факт нашего знакомства. К счастью мне поверили и не дошло до обыска квартиры, иначе кроме Надиных вещей и документов, они нашли бы и мои ампулы с кетамином, вместе со шприцами. В этом случае итог был бы один — тюрьма. Но ведь соседи много раз видели Надю со мной… Если они расскажут об этом полиции, проблемы обеспечены. Знать бы хоть, как заткнуть им рты! Каждый день я навещала Надю в больнице и, разумеется, ничего не рассказывала ей о происходящем. Я не могла допустить, чтобы ее самый страшный кошмар сбылся. Надя улыбалась всякий раз, когда я врала ей, когда убеждала, что волноваться не о чем. Она улыбалась, когда мы говорили на самые разные отвлеченные темы, не касающиеся непосредственно реальности. Когда играли в карты и шахматы. Я знала, что так смогу отвлечь ее, да и себя тоже. Сама не заметила, как обрела привычку зачеркивать дни в календаре, но каждый вечер брала черный маркер и ставила жирный крест на прошедшем дне. Так мне казалось, что смогу уследить за временем, смогу контролировать его. Так появлялась иллюзия, что время идет быстрее, подводя к тому самому долгожданному дню. Дни шли, а я застыла в напряженном ожидании. Множество мыслей рождалось и умирало в моей голове. Мысли об Артеме, о том, что я, как оказалось, совсем его не знала. Но можно ли верить словам Бена? Как найти доказательства, подтверждения того, что Артем и правда на него работал? Да и так ли это на самом деле? Впрочем, вряд ли это имеет значение. Кем бы ни был Артем: наркодиллером или даже убийцей; для меня он был и остается любимым, верным старшим братом. Остальное не важно. Да и мне ли судить? Я продолжала работать, стараясь не попадаться на глаза сообщникам Бена. Откладывала большую часть заработанных денег и стараясь сосредоточиться на делах, смогла окончательно покрыть все долги, что скопились за последние месяцы. Все же прибыль с продажи наркоты по-прежнему была высокой, поэтому, хоть из-за частого отсутствия на рабочем месте меня уволили из дискового магазина, это не стало большой проблемой. Погружаясь в работу я забывала обо всем: об угрозах Бена, о полиции, об Артеме. Работа отвлекала не хуже таблеток. За эти дни я лишь один раз вмазалась: после допроса. Все же разговоры с ментами убивают больше нервов, чем встречи с Беном. Уже и не знаю точно, кого же я больше боюсь: полиции или Бена.

***

В один выдавшейся свободным вечер, собирая чемоданы, я натолкнулась на портрет Нади, написанный пару месяцев назад, и вспомнила о последнем обещании данном ей: написать множество ее портретов, запечатлеть на холсте светлые образы, отличные от тех, что остались на том злополучном видео, что разрушило ее судьбу. И в этот момент я загорелась идеей написать наш совместный портрет и подарить его ей в день выписки. Подготовив недавно купленные краски, я села перед мольбертом и коснулась холста остро заточенным карандашом. Как же давно я рисовала в последний раз! В суматохе дневных забот и горы неприятностей свалившихся на плечи, я и вовсе забросила свое хобби. Впрочем, еще будет время к нему вернуться, когда мы уедем с Надей и начнем жизнь с чистого листа. И сейчас передо мной лежал чистый, белый, альбомный лист, на котором я должна была изобразить наше будущее. Яркие, светлые краски, позитивные образы — то, что мы обе хотели бы видеть. Картина нашего счастья. Но я никогда не писала подобного. Все мои картины еще с детства отличались мрачностью. Как изобразить нечто светлое? Как передать то, чего совсем не чувствуешь? Художник ищет образы в себе самом. Но как найти то, чего и вовсе нет во мне? Краска неуверенными мазками кисти ложилась на бумагу. Небеса цвета индиго, светлый фон и две девичьи фигуры, крепко держащиеся за руки. Бледно-розовые губы девушек изогнутся в спокойных, удовлетворенных улыбках, а в глазах зажжется огонек радости. Получилось красиво, но меня не покидало желание разорвать этот рисунок в клочья, или сжечь, — он выглядел насквозь пропитанным фальшью. Это вызывало отвращение. Увидев его, заметит ли Надя ложь? Поймет ли, что я писала его, вдохновившись пустым самообманом? Что она почувствует? Сомнения давят, просачиваясь в самую глубину сердца, сжигая его. Сомнения убивают. Что есть вера? Как мне поверить? Как найти в себе давно потерянное? От легкого движения руки мольберт падает вместе с таким красивым и одновременно уродливым рисунком. Баночка с мутной водой, в которую я макала кисти, тоже падает вместе с красками на пол. Чертыхнувшись, ставлю все обратно, и подняв рисунок, испытываю досаду, смешанную со злой иронией. Испачкавшись в пролитой воде и опрокинувшихся красках, небеса на холсте приобрели серо-зеленоватый с легкой примесью коричневого цвет, напоминающий цвет реки, в которую выплеснули помои; краски смешались, искажая само изображение, а фигуры девушек испачкались фиолетово-красными разводами, напоминающими гнойный нарыв. Это была картина нашего будущего. Как странно… почему-то теперь она мне нравилась. Теперь она выглядела куда реалистичнее. В ней больше не было и проблеска самообмана. Но я бы ни за что не стала показывать этот рисунок Наде.

***

Время тянулось невыносимо долго, но утром пятого дня, укладывая календарь в заранее собранный чемодан, я чувствовала нечто сродни эйфории. Привычная апатия сменилась небывалым приливом сил и бодрости. Наверное, всегда чувствуешь подобное, когда время длительного ожидания наконец заканчивается, и мечта, казалось бы, уже у твоих ног. Наскоро одевшись и выпив кофе, я позвонила Наде, и улыбнулась, услышав в трубке ее мягкий, мелодичный голос. — Алло? — Привет! Ты уже собралась? Я скоро приеду, — заперев дверь, я торопливо спускалась по лестнице, пребывая в возбужденно радостном состоянии, и эти эмоции отчетливо звучали в моем голосе. — Приезжай скорее, — ответила Надя, и я была уверена, что на ее губах в этот момент играла мягкая, чуть застенчивая улыбка, а вспотевшие ладони, возможно, слишком сильно сжимали телефонную трубку. У Нади всегда потеют руки, когда она взволнована. — Мне подождать тебя в палате или у выхода из больницы? — чуть помедлив, спросила она. — Как хочешь! — не раздумывая ответила я. — Ладно, я уже выхожу из подъезда. Скоро буду! — Я буду ждать тебя. Повесив трубку, я поспешила к остановке. Тепло разливалось в груди, заставляя снова и снова воспроизводить в голове ее слова. Как же приятно, когда кто-то ждет тебя! Когда ты нужна кому-то. Пусть это лишь временно, пусть даже однажды надобность во мне исчерпается, но хотя бы сейчас, хотя бы в эту минуту я могу почувствовать себя человеком. Этого достаточно. Лишь сидя в маршрутке, окидывая равнодушным взглядом быстро проплывающие за окном серые пейзажи, я прокручивала в мыслях последний разговор, и меня начала снедать легкая тревога. «Мне подождать тебя в палате или у выхода из больницы?» «Как хочешь!» Зря я так ответила. Хорошо, если Надя останется в палате — так безопаснее. Теперь, когда и полиция и Бен нацелились на нее, слишком рискованно оставлять ее одну. Что, если когда она будет мирно ждать у ворот больницы, мимо проедет полицейская машина, и Надю заметят? Хорошо, если легавые не обратят на нее внимания, не узнают в миловидной, хрупкой девушке находящуюся в розыске преступницу. Но все же глупо полагаться на удачу, не имея на руках каких-либо преимуществ. Но к сожалению сейчас мне оставалось лишь надеяться на счастливое стечение обстоятельств. На всякий случай я решила еще раз позвонить Наде. В маршрутке грохотала музыка включенная водителем, за моей спиной четверо подростков что-то бурно обсуждали, и в этом шуме приходилось посильнее прикладывать мобильник к уху, чтобы что-то услышать. Однако же из трубки раздавались лишь протяжные гудки. Подождав некоторое время, я услышала механически ровный голос диспетчера, говорящий столь раздражающую в такие моменты фразу. «Абонент временно недоступен, » — с некоторых пор эти слова стали для меня равносильны приговору. В день смерти Артема я тоже не могла до него дозвониться. На душе стало легче, когда доехав до больницы, я не обнаружила Надю возле ворот. Но спокойствие мигом испарилось, сменившись паническим страхом, когда чья-то рука легла на мое плечо, и обернувшись, я увидела одного из пособников Бена. Он махнул головой, указывая на автомобиль, припаркованный неподалеку, давая знак, чтобы я последовала за ним. Подойдя к машине, я встретилась взглядом с ледяными глазами Бена, с усмешкой смотрящего на меня через опущенное стекло. Ничего не говоря, он перевел взгляд к своему сообщнику, и тот, кивнув, резко схватил меня за локоть, и распахнув дверцу автомобиля, втолкнул меня внутрь. Не успела прийти в себя, как машина стремительно тронулась с места. Неожиданно мой взгляд упал на соседнее сидение и я едва сдержала короткий вскрик, готовый сорваться с губ. В глубине души я догадывалась, что Бен может сделать подобное, да и сам он прямо говорил об этом. Но все же мне до последнего не хотелось верить, до последнего отметала мысль, что он может причинить ей вред… Русые волосы в беспорядке разметались по кожаному сидению, закрывая и часть лица девушки, худые руки беспомощно свисали с сидения. Дрожащими пальцами я коснулась Надиного плеча и склонилась ближе к ней, желая лишь удостовериться, что она жива, и немного успокоилась, ощутив ее слабое дыхание. Надя просто спала, вероятно под действием снотворного, или, может, была без сознания. Но главное — жива. — Ты хочешь убить меня? — стараясь не выдать паники, что к сожалению слишком явно читалась в моем голосе, я обратилась к Бену. — Она тут не при чем! Хочешь убить меня — убивай, но ее не вмешивай! — Убить? — он усмехнулся. — Не слишком ли это просто? Даже сквозь зеркальное отражение, его глаза вселяли ужас, а сталь в голосе заставляла дрожать в ожидании неминуемой расплаты. — Видишь ли, я вовсе не хочу тебя убивать. Я просто хочу смешать тебя с грязью. Хочу лишить всего, чем дорожишь. Ведь он хотел, чтобы ты жила, потому, каким же я буду другом, если так безответственно отнесусь к его желанию? — Ты ослеплен жаждой мести и ни черта не видишь! Да, я тоже ненавижу тебя! За убийство Артема, да вообще за все! Но мне незачем мстить тебе! Мы просто хотим нормально жить. И это все! Ты же и сам знаешь — я не представляю для тебя угрозы! Так зачем тогда все это? — постыдный всхлип сорвался с губ. Ну почему я до сих пор так и не научилась сохранять самообладание? И только бы не впасть в истерику и не разрыдаться прямо на глазах Бена, тем самым лишь потешив его в очередной раз. — Я ведь уже говорил — предателям не может быть прощения, — холодно отрезал он. Одно было ясно — бесполезно молить о пощаде, бесполезно пытаться торговаться, да и в состоянии паники никакие хитрости не приходили на ум. Рядом с Беном сидел его сообщник — рослый мужчина крепкого телосложения. И у Бена и у его шавки наверняка с собой оружие, да и даже голыми руками любой из них мог бы с легкостью убить и Надю и меня. Засунув руку в карман плаща, я нащупала мобильный, но только кому же звонить? У кого просить помощи? В полицию не выйдет обратиться — это будет равносильно прямой просьбе посадить себя за решетку. Увы, полиция не на стороне торговцев наркотой и уж тем более не на стороне убийц, — подумала я, взглянув на Надю, что безмятежно спала, не подозревая, что с пробуждением ее ждет ад, если не удастся ничего придумать. И если б только у меня было оружие… Тогда можно было бы попытаться застрелить и Бена и его сообщника, и мы были бы спасены… — Что, если моим людям развлечься с тобой прямо у нее на глазах, или наоборот — заставить тебя любоваться ее муками? Какой вариант тебе больше нравится? — саркастично поинтересовался Бен, оборвав мои размышления. Но в ответ я могла лишь в бессилии сжать кулаки. — Предпочту третий, — сдавленно пробормотала я. За окном мелькали знакомые улицы, но вскоре мы выехали за город, и пейзаж приобрел весьма однообразные очертания коричневых полей и почти голых деревьев по обе стороны проселочной дороги. Проехав автозаправку, мы подъехали к глухой роще, что больше напоминала лес. Пока мы ехали, я пыталась привести Надю в чувства, и спустя какое-то время девушка открыла глаза, устремив ко мне мутный взгляд. — Юля?.. — сипло прошептала она. — Где мы?.. Я ждала… и… — Знаю. Если бы я пришла раньше, этого не случилось бы, — я обняла ее, крепко прижав к себе, и тихо прошептала на ухо, надеясь, что мои слова останутся не услышанными Беном или его пособником: — Нужно выбираться. Только, пожалуйста, не паникуй. Мы справимся. — Выбираться? — непонимающе спросила она, и тут же вздрогнула, похоже, окончательно придя в себя и резко осознав происходящее. В ее глазах застыл страх, но я знала, что за страхом всегда скрывается отчаянная решимость. Порой именно страх может стать лучшим оружием в руках человека. Да, пожалуй, мне и впрямь стоит поблагодарить Бена, ведь именно он преподал мне сей урок. — Похоже проснулась, — отвлеченно заметил Бен, бросив на нас взгляд. — Не хочешь ничего ей объяснить, или лучше пусть сама все узнает? Но ведь она наверняка в курсе, из-за кого оказалась здесь, не так ли? — Кто этот человек? — тихо спросила Надя. Не лучшее время для расспросов. Не лучшее время для объяснений. Потому и мой ответ был далеко не лучшим, однако же хорошо передавшем основную суть: — Враг. Он наш враг. Бен лишь рассмеялся. — Враг? Да вы сами себе враги! Дорога шла через рощу, и пока мы ехали, я все пыталась придумать как спастись. Надя испуганно сжимала мой плащ и почти ежесекундно бросала взгляд на дверцу автомобиля, будто готовая в любой момент распахнуть ее и выпрыгнуть наружу, не смотря на высокую скорость, с которой мы ехали. Это было бы весьма рискованно, но я и сама была уже готова так поступить, и лишь еще не помутившийся окончательно рассудок и инстинкт самосохранения не давали этого сделать. Неожиданно машина остановилась. — Черт! Кажется, что-то с двигателем, — раздраженно пробурчал сообщник Бена сидевший за рулем. Как странно. Неужели тот шутник на небесах смилостивился и решил послать мне удачу? И это впервые за двадцать-то лет… Эй, чертов боженька, мне благодарить или злиться? Или, может, это мой посмертный подарок? Было бы глупо не воспользоваться таким шансом. И пока пособник Бена разбирался с поломкой, я схватила Надю за руку и выскочила вместе с ней из машины. Немедля мы бросились бежать. Лишь пресловутый страх позволял ногам нести нас вперед, не обращая внимания на сухие ветки, что били по лицу, оставляя легкие царапины, и скользкую после дождя землю, что липла к подошвам, затрудняя движение. В груди покалывало и дыхание срывалось, а силы все иссякали, и хоть казалось, что удалось оторваться от преследователей, нельзя было останавливаться. Нужно бежать. И только бы продержаться… Я помню, пока мы ехали, я видела совсем неподалеку от этой рощи автозаправку. Оттуда можно позвонить и вызвать такси. Там мы будем в безопасности. Наверняка Бен не станет прямо там устраивать разборки. Только бы добежать… Только бы не заблудиться в этой чертовой роще, так сильно напоминающей лес из моего сна. Те же мрачные, кривые, почти голые деревья, то же тяжелое серое небо над головой, словно готовое раздавить своим весом. И тот же привычный туман. Словно сам сон перенесся в реальность. И будет совсем иронично, если в конце пути нас встретит не автозаправка, а тот самый шаткий мост над пропастью. Будет совсем иронично, если все закончится также, как во сне. В конце нас ждет долгое падение с места, глядящего свысока на мир. Поскользнувшись, я упала наземь, едва не утянув Надю за собой, но девушка удержалась на ногах и пыталась отдышаться, тяжело опираясь руками о колени. — Ты в порядке? — сипло пробормотала она, протягивая мне руку, чтобы помочь подняться, и этот жест вновь вызвал не самые приятные ассоциации. — Да, все в норме, — я попыталась улыбнуться, ухватившись за ее руку — и тут же отпуская. Вот же чертовы ассоциации! Совсем не вовремя… Надя непонимающе смотрела на меня, но я не могла объяснить ей причины своих действий. Я должна была отпустить ее руку. Нельзя допустить, чтобы сон повторился. Неподалеку послышался шум мотора. Вероятно, Бену и его шавке удалось починить двигатель, и они решили, что куда удобнее вести преследование на машине, чем гоняться за нами по лесу. До автозаправки еще далеко. Сомневаюсь, что мы сможем до нее добежать — Бен раньше до нас доберется. Но ему нужна только я. Если он убьет меня, то до Нади ему уже не будет дела. В груди появилось странное ощущение, и я знала, что и раньше чувствовала подобное. Нечто колкое, сжигающее изнутри, пугающее и с тем влекущее. Может, это и есть азарт? А может, лишь моя мазохисткая тяга к смерти, что будоражила воображение всякий раз, когда я представляла прекрасный и ужасный миг своей гибели? Настоящее право на жизнь — это не шприц с противоядием. Настоящее право на жизнь нужно заслужить, а это отнюдь не просто. Я всегда жила в погоне за смертью, но стоило костлявой приблизиться, как я в ужасе бежала прочь от нее. Это напоминало нелепую игру в кошки-мышки. Смерть всегда была рядом со мной, шагала за спиной, словно невидимый спутник, но лишь дразнила, насмехалась надо мной, трусихой, провоцирующей, но всякий раз ускользающей из ее ледяных объятий. Взамен смерть забирала тех, кем я дорожила, словно так мстила мне. Как же иронично! Я всегда любила смерть, но даже она была моим врагом! А может, Бен был прав, и мой настоящий враг — я сама? Я не могу победить мир, что всегда был против меня, не могу победить реальность, и даже саму себя. Жизнь была для меня изначально проигранной игрой, где не видно лиц противников, а победа невозможна. Я же всегда была ничтожным подобием человека, упивающимся жалостью к себе. Всегда была жалкой. Никчемной. Омерзительной. Но хотела, чтобы мир признал меня, и будучи гребанным куском эгоистичного дерьма, хотела стать сияющим солнцем в глазах других людей. Но, может, сейчас и есть тот самый шанс? Шанс почувствовать себя человеком. Шанс получить право на жизнь. Пусть и посмертно… Даже забавно! Неужто, чтобы получить право на жизнь нужно умереть? — Нам надо идти, — воскликнула Надя, услышав сзади шум колес. Бен и его сообщник еще были далеко, но стремительно приближались к нам. — Послушай, в верхнем ящике серванта деньги с продажи квартиры, там же, в другом кошельке есть еще деньги. Этого хватит и на проезд и еще на какое-то время, — спешно проговорила я, вкладывая ключ от квартиры в Надину ладонь. — Как доберешься до заправки, вызывай такси и… А, впрочем, ты сама знаешь. — О чем ты? — ее глаза широко распахнулись в удивлении. — Я задержу их и ты успеешь сбежать. Бену нужна только моя жизнь, так что забрав ее, он не тронет тебя. — Ты же это не серьезно? — дрожащим голосом спросила она. — Я хочу быть человеком. Хочу быть хорошей в твоих глазах… и в своих тоже. Ради этого, если понадобится — убью, если понадобится — умру. Я все сделаю ради этого! — последние слова нервным вскриком сорвались с губ, но сделав глубокий вздох, я смогла продолжить уже спокойно: — Так что, пожалуйста, убегай, пока возможно. Позволь мне до самого конца оставаться хорошей. — Хорошей?! Думаешь, я буду счастлива, если ты умрешь? Думаешь, буду благодарна за эту бессмысленную жертву? — выкрикнула она, резко сжав ворот моего плаща, притягивая к себе. В ее глазах пылало пламя, хоть ресницы были влажными от слез, а губы дрожали. — Я никогда тебе этого не прощу, слышишь?! Никогда не прощу! — прерывистый вздох — и гнев резко переходит в стадию горечи, а голос звучит уже так тихо, но каждое слово болью проникает в душу: — Ты же обещала, что мы вместе уедем, начнем все сначала. Обещала свидание. Как тогда, помнишь? Обещала нарисовать мой портрет… — Я не смогу выполнить эти обещания. — Значит, ты врала? — Я дура, только и способная творить глупости. Моим обещаниям нельзя верить. — Но я поверила, — отстранившись, она протянула мне руку, натянуто улыбаясь. — Я хочу быть с тобой. Мы спасемся. Обязательно. И когда-нибудь мы вместе сможем наконец нормально жить, забыть обо всем плохом. Мы построим наш собственный маленький рай среди этого ада. — Когда-нибудь мы вместе… … Построим счастье на руинах прежней боли. Самообман. Фальшь. Та же, что на картине нашего будущего. Правда открылась лишь в смазанных красках. Когда-нибудь мы вместе… … Разобьемся об острые камни, под названием реальность, а алая кровь смешается с грязью, образовав мутный, темный цвет, что разольется гнилью. Когда-нибудь мы проклянем свою судьбу. Нет, уже прокляли. Но эта судьба — лишь справедливая плата за наши ошибки. Но я улыбнулась, коснувшись Надиной руки, все надеясь, что мои страхи окажутся беспочвенными. — Давай попытаемся, — мои слова звучали неуверенно, но Надя не стала злиться на меня за эти сомнения, а лишь крепче сжала мою ладонь. Неожиданно совсем близко раздался шум колес, и обернувшись, мы увидели машину Бена. Не оставалось времени на колебания и промедления, и мы вновь бросились бежать. Оглушающий звук выстрела прогремел в ушах, и резкая, острая боль заставила пошатнуться. Не удержавшись на ногах, я упала на колени. Дышать стало тяжело, словно в легких застряло что-то мешающее проникать кислороду, и в глазах потемнело, а боль все пульсировала в висках, проходясь по всему телу и сосредотачиваясь в одной точке на груди. И прижав к груди дрожащую ладонь, я ощутила бешеное биение сердца и липкую влагу на плаще. Пальцы окрасились алым, и кровь все продолжала течь из сквозной раны, пачкая одежду и скапливаясь багряной лужей на земле. Уши словно были забиты ватой, и я с трудом могла разобрать звуки. Кажется, Надя что-то кричала, но ее голос звучал приглушенно, словно между нами стояла дождевая стена. Кажется, Бен довольно усмехался, глядя на меня с отвращением, как на червя в навозной куче. Кажется, я пыталась что-то сказать, пыталась ухватиться за клочки ускользающего сознания. И не смогла ничего сделать, когда сообщник Бена схватил Надю, заставив ее сесть в машину. Не смогла, хоть она плакала и вырывалась из его крепких, грубых рук. Не смогла, хоть знала, что они наверняка причинят ей боль. Не могла даже подняться, и лежа на сырой земле, лишь смотрела, совершенно бессильная что-то сделать. Последним, что я услышала, были слова Бена, с ухмылкой склонившегося надо мной: — Для ничтожества и смерть должна быть под стать никчемной. Будь благодарна за это одолжение.