Help me

Перед глазами мелькали спины санитаров. Они что-то спрашивали, но я не могла внятно ответить ни на один вопрос, а лишь глупо кивала по инерции головой. Я ничего не осознавала ясно в этот момент. Мой мир и раньше был несколько зыбким, но сейчас это особенно ярко ощущалось. Происходящее стремительно проносилось передо мной, подобно кадрам из кинопленки. Когда Надю положили на носилки, когда нас везли в больницу, я, казалось, пребывала в беспамятстве. Я не понимала что произошло. Дверь была заперта изнутри, никто не мог зайти в квартиру за время моего отсутствия. Если Надя сама это сделала, то зачем? Что случилось? Она что-то скрывала от меня? Что я сделала не так? Ведь все же начало налаживаться, все было решено! Так почему она снова попыталась покончить с собой? Зачем воткнула нож себе в живот? А может… может все же кто-то проник в квартиру и ранил ее? Но кто?.. Кто-то из людей Бена? Он узнал о планируемом побеге? Возможно, этими размышлениями я пыталась отвлечь себя, отогнать страх от одной лишь мысли, что Надя может умереть. Черт побери! Да почему эта машина едет так медленно?! Быстрее! Шевелись же! Надю должны скорее доставить в реанимацию! Скорее! Пока еще есть хотя бы крошечный шанс ее спасти! Да почему мы едем так долго?! Бога не существует и Рая нет, а реинкарнация — выдуманный кем-то бред! За пределами этой реальности лежит пустота, абсолютное забвение. Там ничего нет. Ничего… Если она умрет, то наконец окончательно освободится от страданий, но я… я-то останусь здесь, в этом гребанном мире! Одна… Без нее… Не вынесу. Я стала зависима от нее не меньше, чем от кетамина. Без нее все потеряет смысл. Ее лицо, ее руки такие бледные, почти прозрачные и до ужаса холодные, но я сжимаю пальцами ее фарфорово белую кисть и наклоняюсь к пугающе побелевшему лицу. — Останься. Пожалуйста, просто останься. Не уходи, — шепчу срывающимся голосом в неподвижные губы и невесомо целую, тут же отстраняясь. Только бы услышала… Ведь перед смертью, если верить слухам, призрак человека еще какое-то время пребывает возле своего тела и может вернуться в него, если пожелает, если сможет. Прошу тебя, вернись. Я всегда не любила больницы. Белые стены и потолок, резкий запах хлорки и лекарств, ощущение медленного увядания, долгих страданий от болезней, что во много раз хуже быстрой смерти от той же пули в висок. Я бы не хотела дожить до старости и постоянно мучиться от груды физических недомоганий. Лучше умереть пораньше: скончаться в аварии, быть убитой, или самостоятельно оборвать нить своей никчемной жизни. Неважно как — лишь бы быстро и наименее болезненно. Я давно перестала ценить жизнь, да и ценила ли ее раньше? Врядли. Умирать совсем не страшно. По-настоящему ужасно — видеть смерть близких. Наблюдать за их страданиями, но быть не в силах что-то сделать, как-то прекратить их муки. Ненавижу свое бессилие. Ненавижу свою слабость. Надю отвезли в реанимацию, а я осталась в больничном коридоре. Сгорбившись на лавочке у стены, напряженно прижимая вспотевшие ладони к лицу, пыталась собраться с мыслями, что совсем не получалось. В голове тревожно билась одна единственная навязчивая мысль: что я буду делать, если Надя умрет? После всего что случилось, смогу ли смириться с потерей и вернуться к нормальной жизни? Нормальной жизни? А разве мою жизнь можно назвать таковой? Все, что я делала до сих пор — разрушала свою жизнь, разрушала себя. Я делала все, чтобы навредить себе. Что ж, похоже, теперь я наказана по заслугам. Вот он — Ад при жизни. И я медленно горю в своей личной преисподнее. Что же произойдет, когда от моей души останется лишь пепел? Это и будет конец? — Как ты? — голос Артема вырвал меня из тягостных раздумий. Руки парня легли на мои плечи, осторожно притягивая к себе и заключая в объятия. Я уткнулась носом в его грудь, судорожно сжимая холодными пальцами его куртку. — Спасибо, что пришел, — сипло прошептала, хлюпая носом. Черт! Как же неловко показываться в таком дерьмовом состоянии! Впрочем, перед Артемом не так стыдно показать свою слабость. В каком только виде ему не доводилось видеть меня: и счастливой, и пьяной вусмерть, и разозленной, и в ванне со вскрытыми венами… Разве что я еще стриптиз перед ним не танцевала, хотя, вытвори я подобное, он бы только поржал с этого зрелища, и как подобает лучшему другу, потом частенько бы припоминал мне эту выходку, вгоняя в краску. — Не мог не прийти после твоего звонка, — сказал он, отстранившись. — С ней все будет в порядке, а нам лучше уйти сейчас. — Я останусь. Боюсь уходить… — Завтра придем. — Не слушая возражений, схватил за безвольно повисшее запястье и повел за собой. Я сделала слабую попытку вырваться, но он держал слишком крепко. В состоянии полу трупа, ничего не соображая, я брела вслед за Артемом. Его теплая ладонь… уверенный шаг… спокойный взгляд… Он как якорь удерживающий меня в этом мире. В отличие от меня твердо стоит на ногах и не бежит от суровой реальности, не боится с вызовом заглянуть ей в глаза. С Артемом я в безопасности. Я знаю, он не отпустит мою руку, не даст мне упасть или заблудиться в бесконечном лабиринте темных мыслей. Найдет. Вытащит. Спасет. Но… сейчас ведь спасать нужно не меня. Ночной мороз пробежал по телу, заставив вздрогнуть и сжаться от холода. Артем накинул свою куртку мне на плечи поверх легкого плаща. — Могла бы теплее одеться, — упрекнул он. Покинув помещение больницы, мы расположились на лавочке во внутреннем дворе. — Сейчас я вызову такси, — сказал Артем, вытаскивая из кармана брюк мобильный. — Скажи, она ведь не умрет, правда? — мой голос звучал совсем сипло и едва слышно, срываясь почти до шепота. — Ведь все будет в порядке, да? Какие же глупые вопросы, черт побери! Да откуда же ему знать? Он не может заглянуть в будущее. Он не Бог и не волшебник, а обычный человек, как и я! Но даже понимая это, мне необходимо было услышать слова поддержки, слова, которые подбодрили бы меня, вселили надежду, даже если бы эти слова были ложью. Я хотела услышать ложь, хотела в нее поверить. — Доктор сказал, что сделает все возможное. Все будет хорошо. Обязательно, — сказал Артем, натянуто улыбаясь. Почему-то его взгляд был очень холодным, а брови напряженно сошлись на переносице. Кажется, он злился, только я не могла понять причину его гнева. — Такси скоро приедет. Давай покурим, хоть немного придешь в себя. — Спасибо. — Замерзшими пальцами я взяла протянутую мне сигарету. Да, он прав, мне необходимо успокоиться, только вот легче сказать, чем это сделать. Неприятно было возвращаться домой. Впрочем, эта пустая, холодная квартира давно перестала быть мне домом — лишь временное пристанище, не более того. Если подумать, где бы я не оказалась, нигде не ощущалось того прекрасного ощущения, о котором пишут в книгах и постоянно говорят: нигде я не чувствовала себя дома, словно даже в собственной квартире была гостьей. Темное пространство из четырех давящих стен, мебели и закрытых шторами окон. Темное пространство пропитанное холодом. Маленький тесный мирок, окрашенный в разные черно-белые оттенки, совсем как на старых фотографиях. Когда-то тут было больше цветов, но теперь я уже не могу их замечать. — Сегодня я останусь у тебя, — сказал Артем, вешая куртку. — Не нужно. У тебя и так полно дел,. — попыталась возразить я, хоть и знала, что он никогда не слушает моих возражений, всегда поступая по-своему. Иногда я даже завидую его упрямству. Но все же я рада. Это чертовски неприятно — чувствовать себя обузой, поэтому обычно я отталкиваю людей, отвергая их помощь в страхе, что это будет им в тягость и в итоге меня попросту возненавидят, и в то же время, всякий раз отвергая, в глубине души я надеюсь, что человек настоит на своем и останется со мной не смотря ни на что, докажет, что я нужна ему. Мне всегда было необходимо подтверждение собственной значимости, но в итоге вместо подтверждения я получала как раз то, чего больше всего боялась. — В таком состоянии мало ли чего ты можешь натворить? Так что не безопасно сейчас оставлять тебя одну, — ответил он. — Есть что-нибудь из продуктов? Перекусить бы не помешало. — Посмотри в холодильнике. Мы сидели в тишине и полумраке. Комнату освещал лишь тусклый свет настольной лампы. Но так даже лучше, я бы и вовсе хотела выключить свет, погрузиться в полную темноту, раствориться в ней. Хотела бы забыть обо всем, отбросить все мысли, все страхи, что медленно разрывали мой разум на части. Странно, обычно рядом с Артемом я спокойнее себя чувствовала, но сейчас даже его присутствие не помогало. — Давно мы так не сидели, — сказал Артем, нарушая тишину. — Последний раз еще тогда, помнишь? В день, когда ты перестала видеть во мне врага. Тогда ты выглядела такой же потерянной, как и сейчас. Расскажи мне обо всем. Дело ведь не только в Наде? Что-то происходит. Что-то, что гнетет тебя, разве нет? Иногда мне кажется, что он читает мои мысли. Это здорово, когда кто-то понимает тебя без слов, видит тебя насквозь. Это так приятно, но в то же время порой пугает. Если б только он знал, как я хочу рассказать ему обо всем. Если б знал, как мне, черт побери, необходимо избавиться от груза этих мыслей! Но… боюсь. Нет, он не станет меня ненавидеть, почему-то в этом я точно уверена. Но попытается помочь и в итоге сам пострадает. Не могу допустить этого. Не могу рассказать ему о Бене, о том, во что я ввязалась по глупости и неосторожности. — Я хотела как лучше, а получилось как всегда, — я усмехнулась и устало опустила голову на крепкое плечо парня. — Может, ты был прав и мне не стоило связываться с Надей? — У вас что-то случилось до того, как она ранила себя? — встревоженно спросил Артем. — Нет, вроде бы. Хотя, я уже сомневаюсь. Впрочем, я никогда ни в чем не уверена. Почему она это сделала? Или, может, кто-то другой ее ранил? Я не знаю. Ничего уже не могу понять. Только… — Только? — Мне кажется, за все время, что мы жили под одной крышей, я так и не смогла понять Надю. Да я и не пыталась. Я наговорила ей столько глупостей, постоянно оставляла ее одну… а ведь ей было страшно и одиноко. Но я не задумывалась об этом. В своем самодовольстве я упускала самое главное — ее чувства, как всегда, будучи слишком зацикленной на своих собственных. Да и сейчас также. И сейчас, и раньше — всегда! — Сама не замечаю как срываюсь почти на крик. — А ведь я и с мамой также поступала, и с Катей, и с тобой тоже! Я ничего и никого не замечаю вокруг, а только жалею себя: мол, «какая я несчастная!», «никто меня не понимает», «все против меня»!.. — Достаточно. — Знаешь, меня всегда дико злило, когда мама сравнивала меня с отцом. Она иногда говорила, что я его копия. А ведь мой папаша был чокнутым наркоманом, который постоянно избивал мать, от которого она попросту сбежала, не в силах дальше это терпеть. Он был последним ублюдком! И я всегда… всегда больше всего боялась того, что во мне от него. Боялась в действительности стать такой же как он. Я пыталась доказать матери и себе, что никогда не стану такой. Но в итоге… мама оказалась права. Я такая же, как отец! Я довела мать до могилы, разрушила все, чем дорожила, постоянно только причиняю всем боль! И даже наркотики… даже в этом я пошла в своего ненавистного выродка папашу! И Надя… ей лучше уйти от меня. Так будет лучше для нее! Это ведь… генетика во всем виновата или просто глупость? Что же? Скажи мне! Артем резко притянул меня к себе, крепко, почти до боли обнимая, потом также резко отпустил и грубо встряхнул. — Прекрати! Хватит уже! Твое самобичевание — лишь уловка, чтобы на какое-то время почувствовать себя лучше. Не поступай так с собой. Бессмысленно раскрывать старые раны, бессмысленно копаться в прошлом — это ничего не даст и не изменит, — громко говорил он глядя мне в глаза, а я не могла отвести взгляда от его глубоких темно-карих, почти черных глаз, в которых сейчас пылало пламя. Я не думала о том, прав ли он или ошибается. Единственное, чего мне хотелось — просто расплакаться у него на груди, а потом заснуть, и проснуться, ощущая его теплую ладонь сжимающую мою руку, как когда-то, в таком далеком прошлом… — Я натворила столько ошибок… Какой же я была дурой. Впрочем, ей же и осталась. — Я опустила голову, стараясь скрыть упавшими на лицо прядями волос слезы застывшие на ресницах и горькую усмешку на губах. — Прости. Я знаю, ты хочешь как лучше, ты ведь мне как родной брат, всегда на моей стороне. Но я… не могу. Не могу стать такой, какой должна. Я не могу исправиться. Прости. Прости… — Ты ни в чем не виновата. А если кто-то посмеет обвинить тебя, только скажи, и я ему хорошенько врежу. Я никому не дам тебя в обиду. Никому. — Он обнял крепче, мягко поглаживая по растрепанным волосам. — Скажи мне лишь одно: когда я могу перестать быть тебе братом? Я непонимающе посмотрела на него. — Что ты хочешь сказать? — Я люблю тебя. — Он говорил с полной уверенностью, я не смогла уловить фальши в его словах. Он напряженно смотрел на меня в ожидании ответа. Но я не знала что ответить. Происходящее казалось чем-то неправильным. Что-то было не так. Я не могла пошевелиться, а лишь открывала рот, пытаясь что-то сказать, но никакие слова не шли в голову и я продолжала молчать. — Прости, что сказал это в такой момент: слишком неожиданно и не вовремя, — он отвел взгляд. — Но я говорю серьезно. Юля, я люблю тебя, все это время любил, так что… В полном оцепенении, я лишь ощущала его теплые обветренные губы осторожно коснувшиеся моих губ, его руки, мягко заключившие меня в объятия, но в этот раз я уже не могла наслаждаться чувством безопасности, что раньше всегда ощущалось в кольце его рук, не могла спокойно прижаться к нему, позволив слезам незаметно пролиться, вздрагивая всем телом от беззвучных рыданий, зная, что лишь ему могу открыться, лишь с ним могу быть слабой. Мой брат. Единственный. Самый важный. Мой добрый братик. Заботливый брат, который всегда поможет, защитит. Любимый брат, на которого всегда можно положиться. Его больше нет. Начать с того, что его никогда и не было. Все было ложью! — Люблю тебя, — шептал он, касаясь губами моей шеи, нежно оглаживая плечи. Кровать слегка скрипнула, когда он мягко опустил меня на нее, снова целуя. Я чувствовала себя безвольной куклой в его руках. Знала, что должна что-то сделать, но только что? Оттолкнуть его? Попросить остановиться? Или позволить ему перейти черту в наших таких уже привычных отношениях брата и сестры, пусть и не связанных кровно? Позволить ему касаться себя, целовать… Не могу… Так нельзя, ведь для меня он по-прежнему остается лучшим другом, я не могу полюбить его как мужчину, не могу желать его. Но и оттолкнуть тоже не могу. Не хочу снова причинить ему боль. Я вздрогнула, когда он осторожно коснулся моей груди через одежду. Даже сквозь тонкую ткань блузки я ощущала какая горячая у него ладонь, ощущала его длинные пальцы, мнущие плоть. Впервые мне были противны его прикосновения. Впервые мне захотелось ударить его, лишь бы прекратить это, лишь бы он не зашел дальше. Но я не могла пошевелиться, словно невидимые цепи сковали меня изнутри. Артем медленно расстегивал мою блузку, а его губы оставляли багровые синяки засосов на моей шее. — Мне никто кроме тебя не нужен, поэтому… — Он резко остановился, встревоженно глядя на меня. — Почему ты плачешь? Я плачу? И правда, почему же? Может, потому что только что потеряла самого важного для меня человека? Или потому что оказалось, что мой лучший друг, тот, кому я всегда доверяла, заботился обо мне лишь потому что мечтал меня трахнуть, черт побери?! Потому что я вещь, да? Поэтому на мои чувства можно наплевать, как на что-то незначительное, вытереть о них ноги, и бросить в урну, как никчемный мусор? Потому что я вещь, а не человек? Потому и гожусь лишь на роль подстилки? Так получается? Потому что я жалкая вещь?! Поэтому? Поэтому… меня нельзя полюбить? — Черт! Я… прости… я не должен был. — Артем отстранился от меня и сел на кровати, напряженно потирая лоб. — Что же я?.. Черт! Прости меня! Я не ведал что творю. Какой же я кретин! — Уходи, — тихо прошептала я, садясь на кровати и неловко прикрываясь блузкой. — Просто уйди, прошу тебя. — Но!.. — он попытался возразить, в бессилии сжимая кулаки. В его глазах отражалось сожаление и стыд. — Пожалуйста, уйди! Оставь меня одну! — выкрикнула я, обнимая себя за плечи, чувствуя как дрожь пронзает каждую клеточку тела. Он поднялся с кровати и вышел из комнаты. В коридоре зажегся свет и я увидела, как Артем обувается перед входной дверью. Какое-то время он постоял возле нее, все не решаясь покинуть квартиру. — Прости. Я позволил себе лишнего и напугал тебя. Мне правда жаль, — уже спокойно сказал он, но в тоне его голоса сквозило напряжение. — Но я сказал правду — я люблю тебя. И это неизменно. Пожалуйста, подумай о моих словах. Не оборачиваясь он махнул рукой на прощание и покинул мое прибежище. Когда дверь за ним захлопнулась, я упала на постель, судорожно сжимая подушку. Слезы не хотели останавливаться. Внутри меня словно рухнул какой-то барьер. Что-то, что охраняло меня все это время не давая окончательно пасть, что-то очень важное… Узы, в которые я верила, чувства, на которые полагалась, человек, которого любила — все это было лишь сном, моей иллюзией. Впиваясь ногтями в ладони, сжав руку в кулак, продолжала бить по подушке, вымещая на ней отчаяние и резкую вспышку злости. Безмолвный крик сорвался с губ, переходя в бессильный шепот, пустую мольбу, которая так и осталась никем не услышанной: — Убейте меня. Кто-нибудь, пожалуйста, убейте меня. На негнущихся ногах встала с постели и подошла к комоду, вытащив оттуда единственное, что могло дать мне успокоение в эту минуту. Закатав рукав, тотчас же перетянула жгутом руку пониже локтя, где кожа была испещрена темноватыми точками от предыдущих инъекций, и ввела себе дозу, после чего удовлетворенно плюхнулась в кресло. Успокоиться… Мне нужно просто успокоиться… Хоть на время стереть из памяти события этого ужасного дня.

***

Утро началось с настойчивого звона будильника, бьющего по ушам своей надоедливой трелью. Отключив его, я несколько минут провалялась в постели медленно приходя в себя, после чего неохотно поднялась зевая, на ватных ногах шагая к кухне, стараясь побороть головокружение. Голова гудела как после большой пьянки и дико хотелось пить. За чашкой крепкого горячего кофе я проматывала в мыслях события вчерашнего дня: Надино ранение, признание Артема… Черт! Как же это все запутанно! Я понятия не имею, что делать в такой ситуации! Но и оставлять это так нельзя. Сначала нужно съездить в больницу, узнать о Надином состоянии и молиться о том, чтобы с ней все было в порядке. Но что же делать с Артемом?.. Почему-то только сейчас мелькнула мысль: а вдруг он и правда любит меня? Если это так, получается, вчера я ранила его чувства… Ну почему всегда так получается? Меньше всего я хотела причинить ему боль, но в итоге… А что же еще мне оставалось делать? Я люблю Артема, но как друга, как брата. Я не могу ответить на его чувства. Но и потерять его не хочу. Нужно встретиться с ним и поговорить, прояснить ситуацию. Страшно. Что я ему скажу? Банальное: «давай останемся друзьями»? И следуя обычному сценарию, Артем должен улыбнуться и сказать, что все в порядке, и между нами все останется по-прежнему?.. Бред! Да, может, он так и скажет, но после моего отказа ему будет тяжело общаться со мной, тяжело даже находиться рядом. Из-за меня ему будет больно. Черт! И как я должна вести себя? Как должна поступить? Не знаю… Я уже ничего не знаю… Когда кто-то влюбляется, все переживают за него: «не больно ли ему?», «взаимны ли его чувства?» Но почему никто и никогда не задумывается о чувствах тех, в кого влюбляются? Все что, правда думают, что ответить взаимностью так просто? Да они хоть раз поставили себя на место объекта любви? Даже если поставили, ручаюсь, все равно совершенно ничего не поняли! Насколько трудно, когда на тебя взваливают, как неподъемный бетонный блок, огромную — а что самое главное — непрошеную — ответственность. Ответственность за чувства этого человека. И от тебя чего-то ждут, хотят, требуют!.. Твоего внимания, твоего интереса, твоей любви. Но как же можно требовать любовь? А после отказа чувствуешь вину перед человеком, вину за причиненную ему боль. И от этого давящего чувства вины никак не избавиться. Может, я и раньше понимала это, что и стало еще одной причиной, почему не решилась в прошлом признаться Кате? Мне бы не хотелось, чтобы и она чувствовала подобное, не хотелось взваливать на нее груз моей непрошеной привязанности. А может этим я лишь пытаюсь оправдать свою трусость? Все же взаимоотношения людей — штука чертовски сложная; словно тонкая, спутавшаяся золотая цепочка — распутать ее очень трудно и всегда есть риск порвать ее одним неосторожным движением. Но хуже всего то, что я прекрасно понимаю все это разумом, но в сердце по-прежнему холод и полное безразличие ко всему. Побочный эффект? «Синдром отмены»? Без разницы. Может оно и к лучшему. Когда накапливается слишком много эмоций и переживаний, неплохо по-быстрому от них избавиться. Каждый раз я воздвигаю в своей душе невидимый барьер — стену, защищающую меня от тревог внешнего мира, однако, эта стена слишком хрупка, и всякий раз, стоит появиться на ней трещинам, как мне приходится снова и снова заделывать их с помощью антидепрессантов и наркотиков, погружая себя в иллюзию временного, фальшивого спокойствия. И так каждый раз. Тревога отступает вместе с болью и на ее место приходит апатия, перерастающая со временем в пугающую пустоту, словно в душе образуется огромная черная дыра и она все увеличивается. Но однажды это перестанет меня беспокоить. Однажды… когда и от самой души ничего не останется… Тогда я перестану быть собой. Моя личность безвозвратно сотрется. Но все правильно. Все так и должно быть.

***

Белые коридоры больницы давно поселили в душе неприязнь, и все же одна новость несказанно радовала и позволила тревоге вмиг рассеяться: Надя была жива. Операция прошла успешно, а ее ранение оказалось не настолько серьезным, как я полагала. Она потеряла много крови и сильно повредила кожные ткани, но не задела ножом внутренних органов. — Она уже пришла в себя, но находится в тяжелом состоянии. Вы можете навестить ее, — сказал врач, а после мрачно продолжил: — Мне жаль, но у вашей подруги случился выкидыш, мы уже сообщили ей. — Выкидыш? В смысле? — Я удивленно посмотрела на доктора. Суть его слов едва доходила до меня. Надя была беременна? Но почему она не сказала мне об этом, или, может, она сама не знала? Хотя, наверное было бы странно, если бы она не знала о собственной беременности… С другой стороны, я ничего в таких вещах не смыслю, потому не могу судить. — Она потеряла ребенка, — ответил врач. — Вот как… Интересно, Надю обрадовала или огорчила эта новость? Сама я к деторождению отношусь отрицательно. Во-первых, если уж рожать, то только в случае, когда ты достаточно много зарабатываешь, чтобы обеспечить ребенку счастливую жизнь и надежное будущее. Я никогда не понимала кретинов обзаводившихся потомством не имея копейки в кармане. Есть ведь такие люди: живут в однокомнатной квартире, зарплаты еле хватает, чтобы себя прокормить, а они еще заводят детей, чтобы и те мучились в этих адских условиях и голодали! Тем более не понимаю дур, рожающих детей, когда самим едва двадцать стукнуло. Вся жизнь впереди, а они сами же себе эту жизнь портят обузой под названием дитя. Ребенок — это огромная ответственность и гора проблем, но почему-то многие этого не понимают. Во-вторых, учитывая в каком мире мы живем, среди какого общества обитаем, где каждый второй — враг, учитывая, что жизнь состоит в основном из трудностей, горестей и несчастий, то родить ребенка — это жестоко по отношению к самому ребенку. А люди продолжают создавать новые жизни, выкидывают живые души в этот ледяной ад, пропасть под названием мир… Родители говорят, что любят нас, что желали нам счастья, но это пустые оправдания их безответственности. Мол, прости, был дураком, но уже ведь все равно ничего не исправить… Я любила свою мать, но не могу ее простить за то, что она подарила мне эту чертову жизнь. Я была бы искренне ей благодарна, если бы она вовремя сделала аборт или предохранялась, когда трахалась с моим выродком-папашей. Хорошо, если Надя разделяет мое мнение на этот счет, но если это не так, то случившееся могло лишь сильнее травмировать ее. Я неуверенно положила ладонь на дверную ручку палаты, где лежала девушка, и нерешительно открыла дверь, заходя в помещение. Надя лежала в постели. Возле кровати стояла капельница, белые трубки были присоединены к телу девушки. Я подошла к постели и осторожно коснулась щеки подруги. Холодная как лед, но хорошо хотя бы, что с лица почти сошла пугающая мертвенная бледность. — Надя, — тихо позвала я. Девушка медленно раскрыла глаза и слабо улыбнулась. Уголки ее губ подрагивали. — Привет, — едва слышно сказала она. Я опустилась на корточки возле постели и положила ладонь на ее руку безвольно лежащую вдоль тела. — Как ты? — Хреновей некуда, — ответила Надя горько усмехнувшись и тут же поморщившись от боли. — Кто это сделал? — спросила я. — Я хотела избавиться от него. Когда узнала о нем, поняла, что должна… Не могла позволить ему родиться, — ответила она глядя напряженным взглядом в потолок. — Ты осуждаешь меня? — Разумеется, нет. Но, знаешь ли, есть нормальные методы, а ты зашла слишком далеко. Почему не обратилась в больницу? Можно же было просто сделать аборт. И почему мне не рассказала? — Прости. — Знаешь, — я крепче сжала ее узкую ладошку, чувствуя как дрожит мой голос. — Знаешь, как я испугалась, когда увидела тебя лежащей в луже крови? Знаешь, как мне было страшно? Если бы ты умерла, я… я не вынесла бы этого! — Прости. — Тот ребенок, он от кого-то из тех подонков, поэтому ты хотела избавиться от него? — спросила я, вспомнив рассказ Нади о вечеринке устроенной ее ныне покойным парнем, на которой ее изнасиловали. Девушка кивнула в ответ. — Да. — Все. Я сдаюсь. — Я натянуто улыбнулась, но эта улыбка получилась такой жалкой, нелепой и совершенно неуместной. — В плане самовредительства ты превзошла даже меня. Девушка улыбнулась, но в ее серых глазах застыл страх. — Я боялась идти в больницу. Здесь полиция легко найдет меня. Юля, пожалуйста, забери меня отсюда, — попросила она. — Не могу. Сначала тебе нужно поправиться. Какое-то время тебе придется полежать в больнице. — Они найдут меня… Прошу тебя! Мне нельзя здесь оставаться! — Ее голос дрожал. Если б только я могла рассеять ее панику и страх… Но я бессильна. Как всегда. Я ничего не могу сделать. — Обещаю, как только ты поправишься, я заберу тебя. Мы уедем, как и договаривались. Уедем туда, где никто нас не найдет: ни полиция, ни кто-либо еще, — пообещала я глядя ей в глаза, но Надя покачала головой, ее губы болезненно скривились. — Они заберут меня, — прошептала она. — Этого не случится! Просто подожди немного… Все будет хорошо! — Врешь и не краснеешь, — усмехнулась Надя. В уголках ее глаз собрались слезы и одна слезинка скатилась по бледной щеке. — Забери меня, умоляю. — Послушай, здесь они не достанут тебя. Я не допущу этого. Просто поверь мне, пожалуйста. Обещаю, я не позволю им добраться до тебя! Уже покинув больницу, я пожалела о своих словах, об этом необдуманном, пустом обещании. Я не знала, смогу ли исполнить его? Что, если мои слова окажутся ложью? Тогда я стану обыкновенной предательницей и точно не смогу простить себя, а для Нади будет лучше меня возненавидеть. По крайней мере это будет справедливо. Если она простит меня, если ее чувства ко мне не изменятся, я не смогу этого принять. Так будет лишь больнее. Как странно… Сначала я искала прощения, хотела избавиться от чувства вины, и ради этого играла роль «спасителя», но теперь я и правда хочу помочь Наде, хочу ее спасти. Но как я могу защитить ее, если даже о себе самой позаботиться не в состоянии? Что я могу сделать для нее и что должна делать? Доктор сказал, что на ее выздоровление понадобится десять дней. За это время нужно успеть со всем разобраться, чтобы покинуть город на следующий день после ее выписки. Лучше не медлить и начать решать все прямо сейчас. Я набрала номер Артема, но его телефон был выключен. Странно, ведь он очень редко его отключает… Неясная тревога закрадывается в сердце, ощущение, словно случилось что-то плохое… Бред! Это все от нервов. Слишком много неприятностей произошло за последние дни, вот нервишки и шалят — незачем списывать это на интуицию, предчувствия и прочую ерунду. У Артема могут быть свои дела, вот и выключил мобильный, чтобы его не отвлекали лишний раз, или же он и вовсе не хочет видеть меня после вчерашнего. Ничего удивительного. Мне необходимо поговорить с ним, но наверняка ему нужно время, чтобы успокоиться, все обдумать, и, возможно, чтобы простить меня. Я и сама не знаю, как смотреть ему в глаза после случившегося. Как поговорить с ним? Как сохранить нашу дружбу? Я так и не смогла до него дозвониться. Раздраженно вздохнув, положила телефон в карман. Потом Артем все равно увидит пропущенные вызовы и наверняка свяжется со мной, или вечером я сама еще раз ему позвоню. Вечером… А ведь вчера я так и не пришла на свою «ночную подработку»… Впрочем, из-за одного пропущенного дня не должно возникнуть проблем, к тому же, оказалось, Бен не имел отношения к Надиному ранению, значит, он, возможно, еще не знает о планируемом переезде. Осталось десять дней. Нельзя допустить, чтобы Бен о чем-то догадался. Нельзя допустить, ведь так просто он меня не отпустит.

***

Было десять часов вечера. На город спустились сумерки, в черном небе не было видно ни одной звезды, и луна скрылась за тяжелыми, темными тучами. Где-то вдалеке виднелись редкие вспышки молний. Приближалась гроза, но грома еще не было слышно. Я стояла под навесом, возле дешевого кабака, услаждая прокуренные легкие очередной дозой никотина. Из бара приглушенно доносилась музыка и пьяные разговоры посетителей, а я несколько минут назад проводила свою сегодняшнюю клиентку, отмахнувшую неплохую сумму за пару ампул кетамина. Все же этот бизнес неплохо идет, да и я помимо своих пятнадцати процентов от выручки, получаю еще и дозу. С одной стороны я хотела бы продолжать работать на Бена, но с другой стороны, неизвестно, к чему в дальнейшем приведет этот бизнес — одно очевидно, что ни к чему хорошему: тюрьма или смерть от руки босса — отличный выбор, ничего не скажешь. И все же я предпочла бы третий вариант — бежать, пока не поздно. Увлеченная своими мыслями, я не обратила внимания, как к бару подъехал автомобиль, из которого вышли двое крепких парней, и в следующее мгновение сильные руки сомкнулись на моем теле. Не успела я начать сопротивляться, как к лицу приложили тряпку смоченную хлороформом, и сознание покинуло меня.

***

Я очнулась в темной, сырой комнате. С трудом разлепив веки и оглядевшись, я поняла, что нахожусь скорей всего в подвале. Вокруг были лишь потрескавшиеся стены с осыпающейся известкой, прочная железная дверь, старый деревянный стол возле стены и глубокая яма неподалеку. Мелькнула пугающая мысль, что эта яма подготовлена специально для меня. Вот ведь глупость какая! Почему мне страшно? Ведь я всегда стремилась к смерти, всегда мечтала о ней, так почему же сейчас меня так пугает перспектива быть убитой здесь? Во всем теле чувствуется неимоверная тяжесть и перед глазами плывет. Не могу даже пошевелиться. Резкая волна дикой боли заставляет рот раскрыться в немом крике, но из горла вырывается лишь хрип. Ощущение, словно внутренности медленно разрываются, а кости ломаются одна за другой. Острое жжение пронзает все тело пульсирующей болью, барабанной дробью отдаваясь в ушах. Каждый, даже самый короткий вздох заставляет боль вспыхнуть с новой силой. Мне казалось, будто с меня заживо сдирают кожу и вырывают из тела куски плоти. В глазах потемнело и я не видела ничего перед собой. Хотелось лишь одного — чтобы эта агония прекратилась. Неважно, умру я или выживу — лишь бы только все закончилось. — Я дам тебе шанс, — эхом донесся до ушей приглушенный голос. — Прошу, остановите боль, — едва слышно прошептала я. Кто-то схватил за плечо, резко поднял меня на ноги, и крепко держа, поволок куда-то. Меня шатало и судороги пронзали все тело. Не было сил кричать, лишь тихие всхлипы и болезненные стоны срывались с губ. Зрение постепенно прояснилось и я увидела перед собой смутно знакомую широкую спину человека, который вел меня. Жесткие огненно-рыжие волосы спадали на его плечи. — Бен?.. — позвала я слабым голосом. — Узнала-таки? — едко усмехнулся мужчина. Он подвел меня к яме и подтолкнул к самому краю. Не в состоянии удержаться на ногах, я упала на колени, дрожащими руками опираясь о холодный, грязный пол. Сфокусировав взгляд, я посмотрела в яму. Она была неглубокой и все ее дно было заполнено огромным количеством шприцов, под которыми и самого дня было не разглядеть. — Больно, да? — саркастично поинтересовался Бен. — Тебе вкололи яд, от которого начинается ускоренное разложение внутренних органов. Иными словами: твое тело медленно разлагается. Подыхать будешь примерно в течении часа, может немного дольше, — спокойно объяснил он продолжая все также издевательски улыбаться. — В одном из этих шприцов противоядие, — он указал на яму. — Найдешь его за пять минут — и будешь спасена, ну, а если нет… — мужчина с наигранным сожалением развел руками. — Я даю тебе шанс, остальное зависит от тебя. Он резко толкнул меня в яму. Множество острых игл разом вонзились в кожу, но эта боль была ничем по сравнению с волнами судорог от яда, пронзающих каждую клеточку тела. Казалось, будто сама моя сущность пожирается заживо стаей диких зверей. Внутри дробятся кости и их острые обломки режут внутренние органы, раздирая их в клочья. Из последних сил я искала шприц с противоядием, но он был подобен иголке в стоге сена. Найти его не представлялось возможным. Разве что чудо могло мне помочь, или неожиданная удача. Вот только я всегда была законченной неудачницей, да и везение обходило меня стороной, и я не верю в чудеса. — Тебе стоит поблагодарить меня, — послышался наверху голос Бена. — Я вижу тебя насквозь и знаю, что тебе нужно. Причина, верно? Нет, даже не так, скорее — право, я угадал? — он усмехнулся. — Эта проверка покажет, есть ли оно у тебя, было ли оно изначально. Ведь именно это ты хочешь узнать? Противоядие символизирует твое право. Если не найдешь его, значит в тебе никогда не было необходимости: ты пустой мусор, пушечное мясо. А если найдешь его, то и получишь свое право на жизнь. Это будет значить, что твоя жизнь представляет ценность. Окунаясь в пучину бессознательного страха, паники граничащей с безумием, разрывая ладони о бесчисленные иглы до кровоточащих ран, я продолжала поиски. Ноги до колен тонули в шприцах и мне с трудом удавалось сохранять равновесие в этом море игл. Оглушающий крик боли сорвался с губ, когда один из шприцов насквозь проткнул ладонь. Толстая игла прошла совсем близко к кости, едва ее задев. Дрожащей рукой схватившись за шприц, я резко выдернула его из раненой ладони, тут же прижав окровавленную руку к груди. Кровь все текла, не желая останавливаться. Больно… За что?.. Почему я должна это терпеть? Это мое наказание? Или ночной кошмар из которого нет возврата? Я оказалась заперта во сне? Переведя взгляд на шприц, который я по-прежнему держала в другой руке, я заметила, что он заполнен мутно-розоватой жидкостью. Это и есть противоядие? Неужели мне удалось его найти? В глазах потемнело и последние силы ушли из израненного тела. Ноги подкосились и я упала в обморок, уже не ощущая боли от игл, не выпуская из руки шприц с противоядием. Я тонула в остром, терновом океане. Каждая игла — напоминание об отдельных мелких прегрешениях, и все вместе они образуют океан. Океан огромного греха, имя которому — рождение. Но этот грех я не в силах искупить.

***

Придя в себя, я обнаружила, что нахожусь в машине Бена. Он сидел за рулем и внимательно смотрел на дорогу, освещая ночную тьму горящими фарами. — Я жива?.. — О, уже пришла в себя? — усмехнулся Бен, бросив на меня взгляд. — Куда ты меня везешь? — спросила я охрипшим от криков голосом. — К тебе домой. Куда же еще? — ответил он. — Зачем ты все это сделал? — Ты про яд? — Его рот растянулся в кривой ухмылке. — Разве я не предупреждал, что ненавижу предателей? Да, милая, я в курсе твоих планов. Думала сбежать от меня? Я сглотнула подступивший к горлу ком. Как?.. Как Бен узнал об этом? — Сначала я хотел убить тебя, но передумал, — продолжил Бен. — Решил сначала кое-что проверить. — И что же? Что это была за проверка? — спросила я, стараясь побороть предательскую дрожь в голосе. Я была изнеможена. Не осталось даже сил паниковать от осознания ситуации, в которой я оказалась. — Я же говорил, что вижу тебя насквозь. И я увидел в тебе то, что искал довольно долго, вот и хотел убедиться, не заблуждаюсь ли в этих догадках. — Бен холодно рассмеялся. — И я оказался прав! — Я не понимаю… — Мы всего лишь трусы, слабаки. Мы подлые. Мы используем людей, предаем их, но в отличие от благородных героев, что кичатся своей силой и смелостью, в конце принимая красивую, пафосную смерть, мы, признавая свою слабость, всегда выживаем, пусть даже ценой жизней других. Ты жаждешь смерти, но взглянув ей в лицо, отвергнешь ее, и будешь зубами, ногтями, всеми жалкими остатками сил цепляться за ненавистную жизнь. Лишь из-за своей трусости. Это всего лишь инстинкт выживания, который есть у всех людей, а ты тоже человек: жалкий, мерзкий и слабый. Я знаю, что ты не сдашься, потому что ты такая же как я. Я ведь уже говорил — мы с тобой одного поля ягоды. Сегодня я в этом убедился. — Как дуб и тростник. Дуб ломается, а тростник стелется под порывами сильного ветра. — Именно. Ты — тростник. — Ошибаешься. Я всего лишь таракан. А все тараканы на редкость живучи к сожалению, — возразила я. — Приехали. — Бен остановил машину. — Завтра можешь отдохнуть, даю выходной. — Ну, спасибо, — саркастично пробормотала я в ответ, открывая дверь. Ослабевшие руки совершенно не слушались. — Да, и еще, — окликнул меня Бен, когда я уже вышла из его автомобиля. — Научись отвечать за свои поступки, иначе можешь стать причиной страданий близких тебе людей. — Благодарю за прочитанную мораль, — проиронизировала я. — Эта девчонка. Она станет следующей, — с этими словами, Бен нажал на газ, и вскоре его автомобиль исчез из поля зрения, растворившись во мраке. На подкашивающихся ногах я с трудом дошла до подъезда, и опираясь дрожащими руками о перила, добралась до квартиры. Позже, лежа в ванне наполненной теплой водой обволакивающей измученное тело, я почувствовала себя гораздо лучше. Раны от игл пощипывали при соприкосновении с водой, особенно сильно болела ладонь, на которой все еще явственно был виден след от толстой иглы проткнувшей ее насквозь, и я едва могла пошевелить пальцами этой руки. Хорошо еще, что я задела иглой только капилляры, ведь если бы я повредила вены, все могло быть гораздо хуже. Теперь мне от одного вида шприцов становится тошно, да даже от мыслей о них! Все же удивительно, что мне удалось найти противоядие, но воспоминания о той невыносимой боли от яда я бы хотела навсегда стереть из головы, только вот такое не забудешь, как бы того не желал. Последние слова Бена никак не выходят из головы. Надя… если я предам его, если попытаюсь сбежать, он наверняка причинит ей вред. С досады, с размаху бью кулаком о стену. Черт побери! Да лучше бы я сдохла в той яме! Как?.. Как выпутаться из всего, что я наворотила? Как защитить Надю? Бен не станет бросать слов на ветер. В итоге, Надя, сама того не зная, стала заложницей в его руках, а я, как всегда совершенно бессильна! Лучше бы я умерла… А, может, Бен просто блефует? Не особо в это верится, однако и исключать такой вариант не стоит. Откуда он узнал о планируемом побеге? И в чем заключался смысл той проверки? Чем больше думаю об этом, тем меньше понимаю. Накинув халат, я покинула ванную, решив отложить эти размышления на потом. Усталость, слабость от нервного напряжения и потери крови, туман в голове, никак не помогут размотать спутанный клубок этих мыслей. Как говорится: утро вечера мудренее. Так что я подумаю об этом завтра. А сейчас, все что мне нужно: чашка горячего чая, сигарета и что-нибудь съестное, а после — долгий, крепкий сон. Случайно наткнувшись взглядом на брошенный на тумбочку мобильник, вспомнила, что хотела созвониться с Артемом. Но увидев сколько сейчас времени, я передумала. Врядли кто будет рад неожиданному звонку в два часа ночи. В своем телефоне я так и не обнаружила его пропущенных вызовов. Почему-то это нагнетает тоску. Обычно Артем сразу связывался со мной, стоило ему увидеть мои пропущенные звонки… Зато мне звонила Таня — наша с Артемом общая знакомая. И чего ей от меня понадобилось? Только я собралась положить телефон обратно на тумбочку, как он позвонил. Снова звонила Таня. — Да? — сказала я подняв трубку. На том конце провода послышался плач и невнятное бормотание. — Алло! Тань, это ты? Что случилось? — встревоженно спросила я, но все же нотки раздражения ясно слышались в моем голосе. Эта девушка — истеричка покруче меня, причем часто истерит по таким пустякам, которым я и вовсе не придала бы значения! Наверняка снова напилась и поругалась со своим парнем. И как только он ее терпит? А теперь она звонит всем подряд, дабы рассказать какой он неблагодарный подонок, как якобы изменяет ей и так далее… Мне и своих проблем с головой хватает, но теперь, похоже, придется сыграть роль психолога и выслушать весь этот бред. Черт возьми! Мне бы самой сейчас психолог не помешал! — Артем!.. Он!.. — срывающимся голосом бормотала Таня. — Артем? С ним что-то случилось? — осторожно спросила я. Руки вспотели от волнения. Почему-то сейчас мне стало по-настоящему страшно, но я пыталась убедить себя, что этот страх беспочвенен. — …мер, — почти шепотом ответила Таня. — Что? — спросила я не расслышав ее слов. — Артем умер. Мне показалось, что время остановилось, словно невидимая рука Бога поставила мир на тягучую как смола, напряженную паузу. Мое сознание полностью сосредоточилось на телефонной трубке, которую я крепко сжала в руке. Дышать стало труднее. — Что за идиотские шутки?! — резко спросила я. — Я не шучу! Послушай!.. — плачущим голосом отозвалась Таня. Она еще что-то говорила, но я слышала лишь отдельные слова, складывающиеся в ужасную, совершенно неправильную картину: «авария», «разбился насмерть», «морг». Мобильный выскользнул из вспотевшей ладони и упал на пол. Голос Тани все еще звучал из телефона, но я уже не слышала. Прижавшись спиной к стене, я медленно сползла вниз, опустившись на корточки, продолжая мутным взглядом вглядываться в пустоту.